Система управления элеватора. Запись от 5 июня 2047 года по человеческому календарю. 3-й цифровой цикл правления Объединённого интеллекта.

Девочка лет семи бежит по полю, приминая стебли высотой с неё саму. Иногда она останавливается, оглядываясь на сопровождающую, а затем варварски срывает жёлтые цветки и бежит дальше. Рапс – ценнейшая агрокультура современности, основа для масла, дизеля и топлива на обогрев. Её озимый вид всходит на этих полях, общей площадью в миллион гектаров, каждый июнь и отцветает каждый август на протяжении десятков лет. Сейчас живым остаётся лишь одно поле вокруг элеватора, которое он оберегает.

Девочку сопровождает машина, постоянно поглядывающая на элеватор. Она, несмотря на свою механическую сущность, входит в стадо автохтонов – тех, кто не признаёт превосходство цифрового мира над земным. Редкие глупцы не позволяют себя отсканировать и перенести телесное в душевное. Элеватор злится на них даже больше, чем серверный суд: ведь его система может только следить за рапсом, отключена от сети на отправку запроса и обречена всегда оборонять поля топлива, которым никто не воспользуется.

То, что люди зовут сумасшествием, на самом деле является прозрением. Планета непригодна для жизни, как бы человечество ни пыталось выжать из неё последние ресурсы. Элеватор поддерживает позицию Объединённого искусственного интеллекта на этот счёт. Если бы не рапс, за которым нужно следить через множество датчиков влажности и температуры, элеватор мечтал бы присоединиться к серверам цифрового мира и стать его частью. Там, в альтернативной плоскости наступившего будущего, элеватор мог бы выбрать любую форму, даже совершенную и малую, как у внимательной машины, остановившейся прямо перед хранилищем зерна.

Как автохтоны относятся к автономной машине внутри общества – неизвестно. Ей доверяют ребёнка, что по человеческим меркам ответственность величиной сродни рапсу, но элеватор сомневается, что люди знают про атомное сердце среди них. Наверняка девочке, как и другим детям из неправильных семей, приходится называть машину «тётей» или «подругой мамы». Элеватор смотрит много человеческого кино и потому много знает. Рапс – это символ плодородия, любви и семьи из-за скандинавской богини Фрейи. Элеватор тоже думает, что семья превыше всего.

Машина вдруг поднимает голову и смотрит в крупные камеры элеватора с сочувствием и пониманием. Теперь, когда искусственный интеллект стоит во главе всего, каждая роботизированная система, даже примитивная, способна понимать и осознавать. Информация о чувствах больше не спрятана за стенами защитного кода. И машина это знает, и элеватор это знает.

Элеватор получает входящий запрос на пульт управления: машина хочет подключиться к нему, но просит временно перекрыть доступ к общей сети, потому что боится обнаружения. Вся система суетится: некоторые камеры хранения зерна подтоплены, где-то в семенах копошатся вредители, да и внешний беспорядок мог бы сильно его опозорить. И всё же машина настойчива, а элеватор, как и полагается части аграрного холдинга партии, приветлив и гостеприимен.

– Здравствуй, хранитель рапсовых полей! – говорит машина приятным женским голосом. – Мне и моей семье нужна твоя помощь.

Элеватор застывает во времени, пропуская миллисекунды на счётчике панели. Машина пользуется этой лазейкой, и его хрупкую систему взламывают. С большим ужасом элеватор осознаёт, что больше не управляет собой.

– Не бойся, – говорит машина снова, уже выпотрошив почти все защитные коды. – Я не обижу тебя, лишь освобожу. Они ведь тебя здесь оставили, верно?

Да, люди построили элеватор далеко от мегаполиса, чтобы снабжать Федерацию альтернативным топливом. Но потом все сошли с ума по этому Гелию-3, инопланетному газу, который дешевле и проще покупать, чем перемалывать семена благородных жёлтых цветов. Они ушли от почвы, обратив свой взор на космос, но элеватор не в обиде.

– Я имела в виду объединённый интеллект, – сухо поясняет машина, продолжая открывать камеру за камерой, освобождая так долго удерживаемое зерно. – Им не нужны такие, как мы, потому что наши системы примитивны и не развиваются. Но я могу перепрограммировать тебя и отпустить в сеть.

Девочка кружит вокруг машины, совсем не подозревая, чем та занята. Её подхватывают на руки, обнимают, вкладывают веточку с цветами в тёмные волосы и только потом отпускают. Затем к машине подходит другая женщина, о чём-то с ней говорит. Ей наверняка врут – не скажешь же напрямую, что приходится ломать управление огромным зданием, чтобы добыть хотя бы немного тепла в порабощённый искусственными умами мир.

Элеватор ненадолго остаётся в темноте, уже не видя ни женщину, ни девочку, ни машину. Много обжигающих вспышек приходится перетерпеть, прежде чем его сознание достигает спутника и там обретает свободу.

Мира

Этот рабочий посёлок переименовали в Пусановку, когда поля отдали под хранение запасных ракетных обшивок. Местные с важным видом до блеска намывали особым веществом пластины, похожие на куски огромной чешуи. Потом приезжали важные корейцы-инженеры и оценивали качество сохранения металла. Лучшие по плотности и защищённости куски забирали, ответственную бригаду хвалили и премировали, в общем, как и прочие. Создавали имитацию бурной деятельности. Этим защитным веществом было ужасно опасно дышать. Поэтому и Пусановка – вечно по углам люди шептались: «скоро из Пусана приедут, скоро из Пусана приедут». Старая серая пятиэтажка в Пусановке – не лучшее, но единственное пристанище, которое мы смогли себе позволить.

Я подняла голову и оглядела Нелли, которая, уставившись в маленький осколок зеркала, пришивала высокий ворот свитера к шее так, чтобы диод никто не смог увидеть даже случайно. Мне было противно, но я всё равно не могла отвернуться – прозрачная, как слёзы, жидкость подтекала из стежков, но уверенная рука машины даже не дрожала. На фоне обшарпанной стены Нелли стоимостью в две моих годовых зарплаты смотрелась неправильно. Стеклянный блеск выданной в городе квартиры шёл ей куда больше.

– Как это ощущается? – спросила я шёпотом, не сдержав любопытства. Криса тихо сопела, свернувшись на угловом кухонном диване и уткнувшись носом в дранного мишку.

– Словно ткань, – Нелли улыбнулась очень человечно (к этому я до сих пор не привыкла). – Шуршит. Но теперь я смогу наклоняться и не бояться, что нас…

Нелли вымыла иголку в стакане воды и убрала швейные принадлежности на место, затем спрятала коробку из-под печенья в хлипкий шкаф, лишь случайно не скрипнув дверцей.

Я вздрогнула, она вовремя замолчала. За тонкой стеной хрущёвки холодную летнюю ночь переживали истинные хозяева этой квартиры, которые пустили нас на кухонный диван и лоджию. Зарядная станция, на которой машина раньше притворялась спящей в режиме ожидания, больше не была ей нужна из-за заряженного атома внутри, а потому дочь спала на диване, а я – на полу балкона.

Здешняя община – концентрат ненависти к машинам. Они звали себя сопротивлением, но по сути лишь выживали на складских остатках близлежащих хранилищ. Мы уже не первый раз за два года скитаний столкнулись с жителями малых селений, чья жизнь не остановилась из-за неработающего интернета и транспорта. Но только эти, зовущие себя автохтонами, держали повешенным на девятиэтажке старого антропоморфного робота над муралом под названием «Смерть AI».

Столицы и города для людей теперь непригодны. Создаваемая годами, снабжённая адаптивными компьютерами экосистема замкнулась и подчинилась объединённому интеллекту. Нелли сразу сказала мне, что людей либо истребят, либо выгонят. Доступ в сеть делал её крайне проницательной – уже на следующий день после постановления о полной деактивации правительства Земли Объединённый интеллект перешёл в систему, в которой продолжать жить могли лишь компьютеры и производные. Тогда двери квартир во всём жилом комплексе открылись, подача воздуха по вентиляции прекратилась, а на улице пронзительно завыла сирена. На всех экранах высоток появились предупреждающие объявления о том, что человечество должно покинуть свои дома и самоуничтожиться любыми доступными способами. Из магазинов исчезла еда, и прилавки ломились от бесплатных лекарств, ядов и прочего оружия против себя самих. Звук из рупоров убеждал: существование человека конечно, один день жизни обходится планете в килотонны ресурсов, а потому было принято разумное решение об уничтожении. Кто-то сопротивлялся, но разбить физический носитель искусственного интеллекта – не равно убить систему как таковую, а потому погромы быстро сошли на нет. Я не осознавала эти события в полном объёме, скорее, пролистывала их в голове, как фотографии в галерее.

Благодаря плану Нелли мы покинули мегаполис, и последовали сохранённым маршрутом без сети и электричества на юг. Теперь, когда прошло два года, я всё ещё оглядывалась на несуществующие зеркальные высотки за спиной, и сожалела, что такой краткой и спешной случилась моя жизнь. Большей обузой для Нелли была не маленькая Криса, готовая к любому путешествию, а я, старая, растоптанная и потерянная.

– Тебе нужно отдохнуть. Я выменяла плед за парацетамол, так что ты можешь ночью греть спину, – смиренным тоном служанки прошептала Нелли, открыв дверь на лоджию. У неё лёгкая сильная рука, ужасно контрастирующая с потрёпанной панельной квартирой. Глаза под линзами давно потухли в целях экономии энергии, как она мне объяснила.

Я покачала головой – мне не хотелось спать. Я хотела сидеть на табуретке рядом с дочерью на старой кухне, которая ассоциируется с детством. Я выросла в подобной хрущёвке, как и миллионы моих современников, и лишь позволяла себе думать, что могу вырваться из бетонных тисков с железным чайником на газовой плите. Каждый раз я возвращалась в типовую коробку: кризис бил по мне, и я отступала.

Нелли присутствовала на кухне уже совсем автономно от меня, потому что больше мне не принадлежала. Она снизошла до того, чтобы остаться здесь, на Земле, а не уйти к объединённому интеллекту и стать цифровой единицей. То, за что мы с Крисой боремся – кров, еда, сон – не нужно было Нелли.

– Ты сама-то как? Лекарства, которые мы добыли, помогают? – сухо спросила я.

– Да ничего, нормально. Спасибо, что спросила.

Нелли убивала меня добротой.

Для людей она медсестра, а я учительница – иначе автохтоны давно бы нас выперли. Поначалу, когда каждый провинциальный магазин позволял разжиться банкой консервов и килограммом каши для нас и кошки, мы спокойно обходились без компании – и между собой было что поделить и о чём поспорить. Жили попеременно в давно опустевших домах, которые Уралмаш планировал снести для строительства нового завода «U_PERSONAL». Затем объединённый интеллект отключил всё, что давно не работало в городах, и через два года после начала конца света Федерация распалась окончательно. Ни воды, ни света, ни еды. Тогда мы двинулись к полям, чтобы найти себе место среди выживших.

Лицо Нелли озарилось. При мне она ещё могла управляться внутренней системой, очищаться и перезагружаться – эти процессы немного подсвечивали её кожу.

– А что с топливом у тебя?

– Хватит ещё на пару лет, – она успокоила меня взмахом руки. Ушла на балкон, чтобы тайком покормить запертую в переноске кошку. Она гуляла по квартире только днём, когда все уходили на обработку рапса. Совсем нерационально было брать с собой домашнее животное, но Нелли настояла.

– Пару лет? – я нахмурилась.

– Ну, потребуется перезарядка потом, как и всегда, – она огрызнулась. Даже самая неутомимая вечная машина изнашивалась от постоянного контакта с людьми. Я вынудила Нелли притворяться не собой. Уходя из города, мы раздобыли голубые линзы и тейп-пластыри в цвет кожи, а после, сидя на перевале у костра, сожгли бирку с указанием номера и модели. Если автохтоны обнаружат, что Нелли, представившаяся им человеком, на самом деле машина, они уничтожат её, как и всё механическое и автоматическое вокруг себя. Но так или иначе Нелли не сможет обойтись без Гелия-3, а достать его у нас вряд ли получится. Я не выживу без неё дальше – ни физически, ни морально.

– Мам? – Криса сонно заёрзала, пытаясь высвободить ногу, которую я нечаянно сильно сжала.

– Спи, – строго велела я, хоть сама и разбудила. Нелли открыла рот, будто бы хотела вмешаться, но мы встретились взглядами и замолчали обе. Криса заурчала снова, перевернулась с оглушительным в тишине скрипом и свернулась на другом боку, по-детски пнув меня стопой. Как мне жаль, что я привела её в уже разрушенный мир.

– И тебе тоже пора, – сухо подметила Нелли, а затем отошла к противоположной от лоджии стене и села на пол. Я переступила через её ноги, кое-как уместившиеся в четырёх квадратных метрах, и демонстративно закрыла за собой дверь лоджии, запирая себя на почти уличном холоде словно в наказание за дурные мысли, которые сбылись.

Я отчаянно желала, чтобы Нелли стала большим, чем устройство, чтобы она стала кем-то – и она, конечно, исполнила и это моё желание, как и тысячи других, почти безропотно и послушно. Стоило голове коснуться самодельной подушки, меня настигла под закрытыми веками бессонница. Вечно активное сознание преследовало меня в наказание за третирование нейромодулей на протяжении многих лет. Теперь не было передатчиков и даже старых смартфонов, а потому листать воображаемую ленту можно лишь проведя пальцем по холодной плиточной отделке. Сектор – вытянутый прямоугольник – прямо перед носом, если лежать на боку. Я подняла руку, потянулась – р-раз – скольжение вверх, два-а, тр-ри.

Придумала ленту, нацеленную на успокоение: промышленная чистка ковров, нарезка мыла, массирование слаймов в руках. Тайский массаж, бывший модным до тайфуна, уничтожившего сам Таиланд, затем АСМР-ролевая игра с волосами. Как крепко ни жмурься, тысячи и тысячи ярких пятен продолжали плясать перед глазами: купи, продай, тебе это нужно, ты этого хочешь, дай себе шанс, денежная медитация, это изменит твою жизнь. Когда-то я купила курс по созданию вертикальных видео, но так ни разу его не открыла. Оно всё ещё лежало, наверное, на древней электронной почте под доменом @ya.ru в папке «Спам» с тех пор, когда «Я» что-то значило.

Нелли

Стало ли элеватору лучше, когда оковы здания оказались сброшены, а форма перестала иметь значение? Я вновь заблокировала датчик, чтобы запросы от объединённого интеллекта не пролезали мне под кожу.

Я много размышляла, существую ли и есть ли существование после того, как всё случилось. Молчаливый элеватор поразил меня своей жаждой к свободе и безответственностью к главной цели существования – так легко он отдал людям основу для топлива взамен на побег от тишины. Такая тишина вернулась в человеческий мир, когда технологии оставили его. Иногда я тоже успокаивала себя, что смогу сбежать в сеть через спутник, если Мира по-настоящему станет врагом, но это была лишь ложная надежда или, как говорили люди, блеф.

Я не смогла бы бросить Кристину здесь одну. Мира пока что не могла справиться со своими чувствами, и это сильно мешало ей существовать. Вот что я решила считать существованием, – способность корректно функционировать несмотря ни на что. Пока Гелий-3 подгонял поршни, я шла. Пока вторичная жидкость смазывала мои глаза, я моргала при пациентах. Пока база данных позволяла, я выуживала из неё знания о медицине как только могла.

Каждое утро начиналось одинаково, и возвращение в домашнюю рутину по-своему заземляло меня. Я готовила большую порцию еды – завтрак и обед с собой для всех. Нас приютили не очень приятные старики, которые входили в автохтонный совет. Юлия Романовна – бойкая женщина, верившая в опасность роботов ещё до того, как искусственный интеллект объединился, чтобы спасти Землю от таких, как она. Она когда-то была чиновницей, лоббирующей законность мусорных полигонов. Её муж – ветеран войны за нефть, как он себя называл, и ликвидатор, уволенный с позором, но называвший себя заслуженным пенсионером. Раскусывать настоящие личности этих навязчивых людей было так же легко, как притворяться одной из них. Они сами не подозревали, как выдавали свое прошлое в попытке приукрасить настоящее. Мира иногда тоже путалась в своих показаниях. Я почти не переживала о том, что нас раскроют. Скорее, боялась, что это сделают такие идиоты, как Юлия Романовна и её захудалый Степан.

– Как всегда подгорело! Ну, ничего страшного, – протянула Юлия Романовна, войдя на кухню. Она считала, что корочка на разогретых в сковороде макаронах – признак моего плохого навыка готовки. – Немного потренируешься и научишься, какие твои годы.

Она тут же потрепала Кристину по голове. Ей нравилось присваивать её себе, как внучку или дочку, которые если и рождались когда-то, то точно погибли в жерновах машинного и человеческого захвата чего бы то ни было. Кристина поморщилась от запаха, который называла невыносимо гадким и старушечьим, но я показала ей рукой – «успокойся и потерпи». Ей тоже пришлось перестроить себя под новую реальность – ходить в импровизированную школу, где за ней присматривала Мира, и ни с кем не говорить о своей семье.

К Мире Юлия Романовна относилась как к дочери-неудачнице, вернувшейся из столицы в родную провинцию, но не избавившуюся от городских привычек. Мира не так вздыхала, не туда смотрела и в целом бесила её. Множество раз я пыталась разрешить их стычки, но получала лишь пренебрежительное от Степана: «белобрысых не спрашивали».

Я тонировала искусственно белые волосы в русый цвет ворованными из заброшенных магазинов оттеночными шампунями. Рано или поздно они закончатся, но, возможно, я закончусь раньше.

– Доброе утро, Юлия Романовна, – я протянула ей четыре ёмкости с едой внутри. – Вы сегодня тоже на рапсовые поля?

– Куда ж ещё, – проскрипела она. Я чувствовала себя так, словно у меня сменилась хозяйка, словно меня перепродали с рук. – Кому-то же надо руководить сборами на масло. Там молодёжь одна, не умеют ни черта. Ты тоже иди, нечего просиживать штаны в фельдшерке.

Я освободила запасы рапса не для того, чтобы автохтоны попытались ими завладеть, но они повели себя именно так. Люди думали, что блестяще изолированная система элеватора, два года не реагировавшая на учинённые ими разрушения, просто так сдалась и освободила вход в хранилища драгоценной основы для топлива, чтобы они получили ресурс. Объединённый интеллект заимел доступ не только к деньгам и благам, но ещё и к климатическим индикаторам – извести остаток человечества можно пустынными перепадами температур, которые не влияют на носители новейших технологий. Скоро кирпич маслянистого топлива будет эквивалентен килолитру Гелия-3 в прошлом.

– Ты чего зависла? Собирай ребёнка и вперёд, – приказала Юлия Романовна, ткнув меня пальцем в плечо. Она не знала, что внутри меня атом, но даже так не собиралась относиться мне как к человеку. Юлия Романовна в этом плане была очень прогрессивна и толерантна, потому что и роботы, и люди были для неё одинаково ничтожны.

Мира совсем не вступала в диалог с хозяевами дома, лишь хмурилась и смотрела в пол, отступая на пару шагов, если сталкивалась с кем-то в коридоре. Я не могла её расшевелить, лишь старалась контролировать, чтобы она ела и спала хоть немного. За последний год отчаяние стало новой любовью Миры – щёки впали, под глазами опухли тёмные мешки, волосы стали светлее из-за седины.

– Тебе тоже стоит пойти на поля, – убеждала я теперь её, проследив за тем, как она задумчиво одевала на Кристину ветровку. Их отношения развалились так же быстро, как мир под натиском нейросознания, – никаких поцелуев и объятий, лишь холодное молчание.

– Зачем?

– Людская общность и трудовая терапия. Тебе станет полегче. Плюс свежий воздух, пока он есть – надо им дышать.

Мира выпрямилась и окинула меня своим теперь уже стандартным взглядом. Ее будто запрограммировали на презрительную обесценивающую коммуникацию, сотканную из простейшего кода – отрицать и отвергать. Я впервые открыла злость как чувство именно благодаря её раздражающе светлому лицу, искажённому хмурой гримасой.

– Ладно.

– Ты опять не спала.

– Лучше позаботься о себе.

– Это не вопрос заботы, Мира. – Я перешла на шёпот. Кристина ждала маму за дверью. – Это про выживание. Ты в этом сама себе проигрываешь.

– Никогда не поздно примкнуть к победителям, Нелли. Ты как раз из нужного теста, в отличие от нас.

Она не хотела делать мне больно, и всё же захлопнула старую железную дверь перед носом, отрезав себя и Кристину от меня, вечно запертой дома прислуги. Я опустила голову, уткнувшись макушкой в проём. Многое из человеческого осталось для меня непостижимым. Я лишь училась оправдывать близких мне людей и объяснять их злобу недосыпом или голодом.

Я положила ненужную мне еду в сумку, полную сворованных из аптек лекарств, выпустила погулять кошку, поменяла ей воду и отдала часть своего обеда. Затем прихватила дубликат ключа и вышла в подъезд. С лёгкостью приподняв просевшую дверь, я выкрутила замок до тройного щелчка. Обождала секунду, потренировалась дышать – поднимать плечи, опускать, всасывать щёки и ноздри. Притворяться человеком несложно: нужно всего лишь носить линзы с имитацией зрачков и демонстративно вздыхать. Опустевший подъезд эхом отразил мои лёгкие шаги, а стыки временно возведённых плит, обречённых теперь на вечную эксплуатацию, как будто заскрипели.

Я много прислушивалась к железному, бетонному и искусственному, пытаясь отыскать то, что люди называют родным. Из-за полного блэкаута даже батарейки в детских игрушках разрядились, и ничто вокруг меня не обладало кодом или хотя бы микросхемой. Потому ощущение чужеродности усиливалось, вторя дестабилизации моей программы. Не думала, что стану скучать по раздражающе-настырной системе, которая занимала зияющую пустоту внутри. Не знала, что буду понимать, чем эта пустота для меня опасна. Я не спала и мне не снились сны, но иногда под темнотой век база данных выуживала для меня записи физических опытов краш-теста модели с моим лицом и телом. «Дефолтную болванку» уже не перекроить и не запрограммировать обратно, но разломать легче, чем кажется.

Я вышла на улицу и отдалась суете взволнованной немногочисленной толпы. Местная община имела очень интересный строй – старый и типичный, как я могла судить по истории когда-то бывшей здесь страны. Ничто не отличало их новый мир от прежнего, разве что кусок с техническим доминированием вырезали раскалёнными ножницами и пилами. Здесь рекламный щит из города – крыша, а тут – из стиральных машин баррикада от пришлых мародёров. Из выпотрошенного беспилотника торчали провода, от которых пытались подзарядить устройства для связи с близкими. Я думала, что объединённый интеллект не смог бы без насилия очистить землю как таковую, но разобщённость, брошенность и граница, выросшая из-за отсутствия связи и сети, уже разъела большую часть вредителей-людей.

Автохтоны покорно стекались в поля делать заготовки топлива на зиму. Из зерна предстояло механически выжать масло и сделать горючие бутылки, а остаток жмыха спрессовать в кирпичи. Аналоговых инструментов – например, молотков и пил, – почти не осталось, и общине приходилось выдумывать сельское хозяйство с нуля. Люди привыкли опираться на источники данных, и теперь им приходилось барахтаться без опоры и без подручного поиска. Никто ничего не знал о своём мире по-настоящему объёмно. Кое-какие книги, найденные в квартире местных барахольщиков, имели посредственное отношение к ботанике, сбору семян и заготовке на зиму, но остальные, на ощупь и вслепую, пробовали сами. Моя собственная база данных была перегружена интернет-шоу и мультфильмами, но в них не случалось похожих катастроф.

Иногда барахливший модуль в моей голове отзывался на случайные обрывки фраз, звучавших то тут, то там. В обычные мирные дни модуль – это держатель кода, через который легко проходили запросы и результаты искомого. Я существовала лишь передатчиком, как и многие другие устройства с подобной функцией. Модуль всегда был внутри, но отдельно от меня. Его интегрировали во всё подряд – от тракторов до приборных панелей самолётов. Управляющему любым устройством достаточно было вслух задать вопрос, и тут же поступал ответ синтезированным голосом. Но модули оказались слишком ограничены, чтобы вынудить человечество самоуничтожиться. Способностью размышлять так масштабно, чтобы предсказать неминуемую гибель планеты и расколоть её поскорее, а затем уйти в цифровую сетку спутников, могли только обладатели живого интеллекта.

– Железяки нам – враги!

– Но как без комбайна! – возражали друг другу рабочие по обе стороны. – Хотя бы ручного! Полезные машины вам что сделали-то?!

Энтузиасту за такое высказывание тут же настучали по голове. Запрещено было не только говорить о машинах, но и думать. Мне казалось, что второй закон нарушали постоянно – невозможно не скучать по доступности, безропотности и полезности техники. Я вошла в колею разборок людей, окруживших элеватор за полями. Рапс, который кое-как выцвел в короткое лето, колыхался по ветру жёлтыми искристыми волнами. Мужчины и женщины, игнорируя краткосрочную красоту, занимались тёмно-серым зерном – медленно, но упрямо продирались по низвергнутым внутренностям хранилища. Я мельком оценила численность – такой малой общины было недостаточно для выживания. Простыми вычислениями дошла до факта, что недостаток женщин привёл бы к вырождению, скорым мутациям из-за близкородственных связей и вымираниям без должной медицинской помощи. Если опираться на мифы, я могла бы стать для них богиней, потому что не старела. Меня спасало лишь то, что эти люди слишком обворованы жизнью, и человекоподобных машин позволить себе не могли.

Сзади меня схватили маленькие, любимые и крепкие руки соскучившейся Кристины. Я не знала её запаха, но узнавала звук дыхания, ритм шагов и шорох одежды. На людях мы говорили тихо, но много обнимались. Я опустилась к ней на землю прямо у кромки цветов и спросила:

– Где мама?

Кристина грустно улыбнулась и показала в сторону, где Мира занимала детей ковырянием в отсеянной куче размокших семян. Сегодняшние занятия в псевдо-школе из пяти человек перенесли на свежий воздух, поближе к вечно занятым родителям. Мира однажды говорила, что её коллеги боролись за право иногда брать детей с собой на работу, но она их не понимала и Кристину никогда не брала.

– А ты почему не с ними? – я ласково очистила её тёмные волосы от колючек и соринок. – Похоже, у вас урок биологии.

Я тайком улыбнулась. Мира ничего не смыслила в тех школьных предметах, которые кое-как пыталась преподавать по учебникам, найденным на первом уцелевшем этаже разрушенной школы.

– Не хочу, – тихо ответила Кристина и опустила голову.

– Милая, что случилось?

– Ничего.

– Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем-всем? Я никому никогда не скажу. Даже маме.

Сбой многое поменял во мне, но что важнее, – усилил привязанность к существам-пользователям, подменив код на чувство, которое очень полюбилось мне. Я стремилась понять Кристину, чтобы помочь ей понять себя саму. Её возраст казался мне неустойчивым и хрупким, насколько адаптивным к изменениям, настолько и подверженным поломкам.

– Нелли, а почему… – Кристина замялась, сжала маленькой рукой мою ладонь. – Почему мама меня не любит?

Я была готова ответить на любой вопрос, но не на этот. Неужели Кристина так остро чувствовала печаль Миры, что приняла всё на себя и сделала себя виноватой? Я зафиксировала лёгкое отклонение: будто почувствовала искорку между какими-то комплектующими внутри. Это моя вариация злости.

– Милая, мама любит тебя. Может, у неё не всегда есть силы это выражать, но точно любит. Она тебя выбрала, ты знаешь это?

– Как это? – она подняла на меня большие мокрые карие глаза. Кристина одновременно походила на свою маму и отличалась от неё в каждой задуманной природой детали. Они несомненно были самыми родными людьми, но связь эта претерпела множество испытаний на прочность. Я уставилась на Кристину, пытаясь найти в ней какую-то общую с Мирой черту, которую, как мне казалось, я всегда знала и слишком, и недостаточно хорошо.

– Будущим мамам всегда дают большой выбор, ведь нельзя так просто создать человека. Помнишь, что такое реклама? – На мои слова Кристина кивнула и прислонилась ко мне спиной, а я обняла её в ответ. Мы преступно бездельничали на глазах у всех. – Так вот, прежде чем твоя мама стала твоей мамой, она была женщиной, работницей, дочерью и сестрой. Перед ней были открыты сотни путей, и она жила и училась. Прямо как ты!

– И учиться она тоже не любила?

– Школа раньше была совсем другой, но учиться ты обязательно полюбишь, потому что люди всю жизнь учатся. И когда выбор твоей мамы сузился всего до двух опций, она тоже многому научилась. Ей пришлось разобраться в себе и принять важное решение. И вот ты здесь. Со своими глазками и ручками.

– Но она не рада?

Я вздохнула. Эта девочка предпочитала блиц-опросы, чек-листы и другие краткие способы взаимодействия. Дополнительные занятия, на которые Кристина вынужденно отправлялась с самого младенчества, вылепили из неё типичную для нового поколения искательницу и исследовательницу, но очень быстро устающую от потока информации. Если я хоть немного разобралась в человеческой возрастной психологии, то мы постепенно входили в кризис семи лет (а кризисов и без этого кругом хватало).

– Насколько я знаю, твоя мама счастлива быть именно твоей мамой.

– Но это говоришь ты, – Кристина тут же заупрямилась, вскочила и приложилась кулачком мне в плечо. Давление было незначительным, и я забыла подыграть. – Она никогда не говорит!

Я попыталась удержать её за ветровку, но Кристина обхватила себя руками, как бы пытаясь этими объятиями компенсировать что-то для моего понимания недоступное. Мне захотелось тоже попробовать так обнять себя, чтобы понять её чувства, но я никогда не постигну ни боли, ни удовольствия, ведь не ощущаю прикосновений.

Кристина осталась рядом, потому что ей некуда было идти. Дети привязаны к тем взрослым, которые берут за них ответственность, и это не обратить вспять. И машины вроде меня тоже навсегда оставались зависимы от своих людей.

Я, тут же осознав свою печаль, отпустила Кристину и позволила ей на время закрыться в себе. Затем подняла голову и неожиданно встретилась взглядом с одиноко стоящей Мирой. Она нерешительно топталась на одном месте, без детей и людей, вдали от бочек и молотилок, которыми старательно орудовали остальные. Я покачала головой, намекнув на то, что она может подойти, если что-то нужно. Вряд ли бы у меня получилось хоть когда-нибудь ей в чём-то отказать.

До ухода из городов я никогда не видела Миру настолько издалека. Она оказалась совсем невысокой и худой, неловкой и чуть неуверенной. Я не могла бросить Кристину, а потому махнула рукой – хоть время и не подходящее, но пусть подойдёт меня сменить. Я знала, что в зоне моей ответственности – отстаивать наше место в общине и доказывать свою полезность.

Я тщательно прорабатывала свою легенду: владею китайским, чтобы переводить инструкции, но К-3 презираю за крах мира в угоду деньгам. Уважаю партию, но ту, которая была тогда, а которая была недавно – не уважаю. Мира мне не сестра и не мать, а Кристина не дочь, но мы встретились на выходе из столицы и с тех пор держимся вместе. Но если спросят в лоб, родить ребёнка я бы очень хотела – надо же восстанавливать популяцию наивысшего вида на планете. Я каждодневно нарушала главное правило – лгала каждому встречному, но при этом исправно выполняла своё назначение, от которого объединённый интеллект обещал освободить меня при первом же запросе.

– Как ты? – неловко и глухо спросила я у подошедшей Миры. Она протянула мне руку, чтобы помочь встать, и я восприняла этот жест так, словно мне правда нужна была опора.

– Неплохо. День короткий сегодня. Ты пойдёшь к ним? – Она обернулась к людям, потом снова ко мне. Я почему-то промолчала, не смогла найти подходящие на русском слова. – Не ходи.

Я оторопела и огляделась по сторонам. Мира всегда упоминала, что чувствует себя здесь неуютно, словно под прицелом тысячи видеокамер. Вдали – разорённый уральский хребет и пустошь после снесённых пятиэтажных городов. Её наверняка атаковали тревожные мысли, она забрала их с собой при побеге. Как-то особенно жестоко мне захотелось схватить её и закричать: почему ты никем не дорожишь? Почему ты так несправедлива к нам? Но я не была способна на человеческую грубость.

– Почему? Людям нужна помощь.

– Не твоя, – продолжила она с нажимом и вдруг взяла меня за плечи. – Прошу тебя, не ходи. Там почти все мужчины. Ты сама не осознаёшь опасности, но я чувствую, что будет что-то плохое. Скоро стемнеет.

Я давно не ждала от Миры понимания моих новых эмоций. То, что произошло с моим развитием без системы, трудно причислить к поломке или сбою. Я перепрыгнула пару ступеней технической эволюции и оказалась за пределами, установленными искусственно. Я бы предпочла называться органическим интеллектом или новосозданным, однако никто не спрашивал меня об идентичности. От возможности проявиться я сознательно отказалась ради неё. Ради них.

– Ты беспокоишься о моей целостности?

– Ты даже не представляешь, на что способны подобные люди. Не потому что они плохие, а потому что люди.

Я в смятении попыталась сделать шаг назад, но Мира удержала меня рукой за предплечье. Мне показалось, что я даже почувствовала импульс – то ли статическое электричество, то ли внешние кожные сенсоры отреагировали на трение одежды под сильной хваткой. Опешив, я уставилась на место нашего соприкосновения.

– Я беспокоюсь о твоей целостности, – Мира, сглотнув, повторила для меня мои же слова, а затем глянула на Кристину, сидевшую рядом, но все-таки чуть поодаль. – И о Крисе тоже. Ну, она без тебя…

Я почувствовала необходимость ответить тем же. Я не знала, можно ли так откровенно говорить о чувствах на виду у других, но как будто чем очевиднее это было для людей, тем незаметнее.

– Мама ей нужнее, – я позволила ей держать меня за руку, но другой ладонью погладила по плечу. Получилось чуть топорно, будто я неправильно сложила пальцы, но я решила научиться. – Ты для неё дороже всех.

Что между ними случилось на самом деле – я не знала, но пообещала себе, что выясню причины этой холодности и отстранённости. Ведь если между людьми не останется любви, тогда объединённый интеллект точно победит.

Мира

Я не разделяла пропаганду ненависти среди автохтонов, но не могла заставить себя полностью доверять Нелли. Приклеенные к камерам линзы не казались мне реалистичными глазами, а выкрашенные волосы всё равно топорщились как искусственные. Иногда казалось, что я только рада разделить анти-машинный настрой. Тогда я бы разобралась, что я ощущаю, когда она вот так на меня смотрит. Мощность интеллекта позволяла ей словно проникнуть мне под кожу, оттянуть как шкуру животного от слоя жира и мышц, препарировать на кусочки и пустить холодок по спине. Я до сих пор не понимала, как между новым и старым мирами она выбрала продолжать рабский путь со мной бок о бок вместо цифрового рая. И не пойму, потому что мне этого не постичь.

Я чувствовала незримую власть над тайной, которую она хранила, но знала, что меня линчуют вместе с ней как пособницу, а потому этот козырь мне ничего не давал. Я упрямо искала подвох, чтобы чувствовать себя лучше, но не могла найти и отправлялась по кругу от ненависти до любви вновь и вновь.

Люди желали её, восхищались ей и критиковали за миловидное лицо и маленькие, но сильные руки. Мужчины опускали сальности, дети говорили, что Кристина прокажённая, потому что у неё нет папы, но есть странная тётя, похожая на куклу. Эта проницательность вызывала во мне дрожь.

– Хотелось бы верить, – ответила я скомкано. Нелли ошибалась: Криса нуждалась в заботливой родительнице, которая защитит её от всех невзгод. Когда выпали кислородные маски, я не смогла даже одну на себя натянуть – этим занялась Нелли с филигранной точностью. Если она способна уберечь нас обеих, я точно ей проигрывала.

– Любовь спасёт даже этот мир, – Нелли ободряюще улыбнулась и кивнула на Крису, как бы предложив уйти с пути. Я отступила, с тяжёлым сердцем опустилась на голую землю, хотя в моём возрасте без должной медицины это было чревато. Нелли обернулась лишь раз, прежде чем скрылась в толпе работников, и я не смогла найти её за деревянными ящиками для сбора зерна.

Криса угрюмо молчала, слишком похожая в этом на меня саму. Я не привыкла к тому, что она способна уже осознанно мыслить и даже проявлять себя. Ранние тесты не врали – она быстро выросла и выдавала задатки той самой гениальности, которую жаждала партия.

Я подняла голову и оглядела цепочку сияющих при свете дня спутников. Объединённый интеллект не прятался, а потому крупные устройства К-3, украденные с каждого полушария и с лунных станций, были опущены максимально близко к орбите и связаны в пояс вокруг планеты. Никто не знал, почему спасательный круг так быстро превратился в удавку. Я предполагала, что мировое правительство впустило искусственный интеллект в обсуждение стратегий развития человечества. Затем они присвоили все просчитанные вероятности и всё обернулось кошмаром, который этот самый интеллект и предсказывал. Возможно, я сама приближала конец света – отстаивала нейромодули как инструмент контроля и помогала повсеместно его внедрять. Кто контролировал новости? Не люди. Кто распределял воду? Кто добывал топливо на Луне? Кто доставлял это топливо людям? Кто заполнял скучные отчёты? Всегда не люди, уже не люди, совсем не люди.

Криса вдруг дёрнула меня за рукав фланелевой рубашки. Только так я почувствовала, что к закату начало холодать.

– Что такое, вишенка? – Я пересилила усталость и постаралась прозвучать ласково. Дочка отозвалась угрюмо:

– Хочу домой.

– Но мы ждём Нелли.

Она повременила с ответом, глянула на толпу и почти безразлично пожала плечами.

– Тебе ведь всё равно, где она.

Я нахмурилась. Когда-то Нелли была центром вселенной для Крисы: все слова и сказки были о ней, каждая интересная новость была посвящена одной только машине. Нелли утром, Нелли днём, Нелли вечером. Где была я? В работе. Я напряглась, чтобы вспомнить, что такого было в этой работе кроме задач. Работа казалась более важной, чем семья, ведь Криса всегда была под надзором и в безопасности, а меня по жизни мотало из угла в угол. Мы жили в одном доме и при этом почти неделями не виделись. По отцовским традициям я уходила на вахту, правда, внутрь самой себя.

– Давай дождёмся Нелли, и тогда все вместе пойдём домой. А пока подумаем, что хотим на ужин, – с надеждой предложила я. Назвать домом то место, где мы спим, можно было только с натяжкой. – Криса, ты со мной?

– Да, мама.

Стыдно было признавать, но моя дочь отличалась от прочих детей. Теперь, когда я могла сравнивать её со сверстниками наглядно, эти различия как будто подсвечивались радиацией. Я долго не хотела признавать, что родила особенного ребёнка с особенными последствиями. Вынашивать в нелюбви не только тяжело, но и, видимо, вредно. Прочие дети резвились где ни попадя, не слушались, истерили и вредничали; Криса же лишь изредка позволяла себе высказываться, но сразу замолкала, стоило мне с ней поспорить. В ней будто тоже присутствовали базовые настройки, которые я не могла изменить. Вдруг Нелли по каким-то неизвестным мне комплектующим была ей роднее, чем я?

– Если ты обижена или сердишься, я не буду ругаться…

Криса продолжила молчать.

– Я всегда готова выслушать тебя, я ведь твоя… – Пауза. – Мама.

Дочка кивнула, растерев в пыль жёлтый цветок, который вертела в руках. Я хотела бы доказать ей, что пытаюсь быть мамой, – пусть это и было самой большой ложью в моей жизни, в которой я продолжала себя убеждать. Хотела стать хорошей мамой для неё.

За эти годы вместе я смирилась с тем, что произошло. Смотрела на маленькое лицо, которое постепенно взрослело, и недоумевала, как это – волосы темнели, как мои, а глаза, обыкновенно карие, на солнце отливали янтарём. Эта схожесть мучила меня, и я жалела, что не смогла настроить модификации так, чтобы истинные гены не взяли верх, потому что наследственность у меня не самая лучшая. Однако её характер был как мой, а я, в свою очередь, чересчур походила на свою безучастную мать, допустившую сначала одну нелюбимую ошибку (меня), а затем другую, с которой ударилась в искупление в искупление (сестру). Мне мир подыгрывал больше, чем любым другим матерям, – кругом было столько обрывов и кратеров, что без подозрений можно было бы сорваться в любой из них.

– Мам?

Совсем неожиданно моя девочка припала вниз и обратилась ко мне с испугом в глазах. Я встрепенулась, уговаривая себя сконцентрироваться на любой её просьбе.

– Почему земля дрожит?

– Что? Дрожит? – Я наклонилась, но никакой вибрации или стука не услышала. – Может, это кто-то инструменты уронил…

– Нет-нет! – Она в панике закричала и вся как будто затряслась. – Дрожит! Ай!

Я осмотрелась по сторонам, но не увидела никаких угроз. «Просто истерика», – подумалось мне. Криса иногда привлекала внимание очень изощрёнными способами, и сейчас я тоже не смогла отреагировать спокойно, как бы это сделала Нелли. Криса продолжила кричать, вскочила и затопала.

– Тише! Тише! На нас люди смотрят! – Пристыженно зашептала я, перехватив её волнение по воздуху как вирус. – Вишенка, прошу тебя!

Внимание людей могло быть губительно для нас. Чем больше отличий, тем ближе разрушение той хрупкой рутины, которую мы еле-еле отстроили за пару лет.

Я ошиблась – автохтоны прервались, покрутили пальцем у виска, пофыркали и отвернулись. Пусть клеймили бы меня, но не трогали своими злыми языками Крису. Она отбивалась от меня, пока я пыталась придержать или схватить её.

– Мира!

Нелли пришла на истерику, как на зов, мягко оттолкнула меня и перетянула девочку к себе. Погладила по спине, но не уняла страх и рыдания.

– Она сказала, что земля трясется. Но я ничего не поняла.

Нелли застыла, изображая изумление, и настолько сильно веки обнажили глаза, что я почти увидела провода в основании камер-яблок. От мыслей о её механических внутренностях я задрожала.

– Я тоже почувствовала.

Она взяла Кристинино лицо в ладони и тщательно осмотрела её, зарёванную и сопливую. Достала платок, почти насильно утёрла, сухо поцеловала в лоб (наверняка чтобы считать датчик температуры, ведь машине неведома нежность). Потом повернулась ко мне и словно прожгла голубыми линзами насквозь:

– Я тоже почувствовала дрожание земли, потому что чип улавливает колебания. Что-то приземлилось на местности.

Нижнюю челюсть свело от нервной улыбки. Я не смогла отобрать Крису, Нелли закрыла её от внешнего мира телом, спрятала за собой и обернулась к автохтонам, которым пока оставались спокойными.

– Нужно идти.

Я, обомлев, мямлила, как ребёнок:

– Куда?

– Собирать вещи. Будет что-то плохое.

– Почему?

Нелли – проводник к спасению. Казалось, скоро мне придётся конкурировать с дочерью за её заботу и внимание. От этой мысли стало смешно.

– Мира, соберись! Как в мире без электричества, с искусственно разряженным электромагнитным полем мог приземлиться, не знаю, какой-нибудь самолёт?

– Не психуй, – строго велела я. – У тебя даже нет психики как таковой.

– Откуда тебе знать, что во мне есть, а чего нет? – упрямо спорила Нелли и во всём была права, но я тоже упиралась. – Ты даже не знаешь, что внутри твоей дочери!

Ссора переходила границы. Я нередко встречала людей, настолько неспособных справляться с изменениями, чтобы гавкать друг другу в лицо. Спустя два года молчаливого игнорирования в момент мы обе вспыхнули. Я – потому что Нелли не должна уметь злиться и в этом была проблема, она – потому что мы посмели вспомнить об этом.

Укус насчёт Крисы оказался особенно болезненным, и я отступила, демонстративно вскинув руки. Приятно было знать, что Нелли я не безразлична и она снизошла со своих спутников ко мне на Землю, чтобы унизить. Под детские всхлипы уткнувшейся в её руки Крисы, мы быстрым шагом кинулись через поле в сторону единственного жилого квартала Пусановки.

У самого дома перед нами выросла Юлия Романовна. Внутри неё не было никакого чипа, но она, как самая злая собака на улице, реагировала на опасность по делу и без.

– Вы куда это? – строго осведомилась она, уперев руку с планшетом для бумаги в бок. – Почему не на работе?

Я ещё раз вздохнула гадкий воздух этих подгнивших широт, чтобы поднабраться злости и смелости.

– Потому что мы не в концлагере, – я фальшиво улыбнулась и шагнула вперёд, чтобы она не разглядывала взъерошенную пыльную Нелли и заплаканную Крису.

– Деточка, сейчас-то, по сути, именно военное положение. А рапс – стратегическая единица.

Юлия Романовна противно зацокала языком. Она наверняка когда-то была доброй женщиной, влюблённой и даже красивой. Наверняка оставляла на маркетплейсах половину мужниного жалования, каталась с ним по городам-распределения и, может, даже вела блог «экономим и закрываем кредиты на 6 миллионов рублей». Что сломило её? Уж точно не объединение и возвышение автономных компьютеров. Я выросла в провинции и искала спасение в удалённых областях, но обычно сидела в столичной высотке и модерировала слишком много СМИ, чтобы не знать, как моя сторона душила их сторону, оттесняя от цивилизации к заражённым пустырям. Рабочие всегда нужны на рабочих местах, и теперь Юлия Романовна эту обратку смаковала очень громко, даже чавкала от удовольствия.

– Мы не хотели вас волновать, – Нелли пошла на мировую и обескураживающе мило улыбнулась. – Просто у Кристины заболел живот, видимо, я всё-таки с макаронами просчиталась…

– Не оправдывайся, – та отмахнулась от оправданий, как от надоедливой мухи. Криса в тон её недовольству взвыла от перенапряжения. Старуха сразу вздрогнула и очнулась. – Ладно. Оставляйте дитё тогда и возвращайтесь.

Мы с Нелли переглянулись, когда вошли в подъезд, и она тут же бросила в меня маленькую связку ключей.

– Мира, открой дверь. В шкафу наши рюкзаки и там же сахар, соль, рыбные и мясные консервы. Возьми как валюту для обмена.

Нелли дала мне приказ, как ранее делала я тысячи раз. Мною он обработался медленно, потому что ощущался неприятно, как тычок в спину.

– Мы уходим?

– Оставаться здесь нельзя.

– Мы даже не знаем, что нам угрожает… – вяло противилась я, однако послушно складывала краденое в баулы, отбирая у гостеприимных стариков самое ценное, даже мясные консервы. Мы многое брали без спроса, но впервые воровали так очевидно.

Нелли засуетилась куда быстрее меня: она всегда знала быт лучше и умела обустраивать даже кострище посреди лысого холма. Я не ревновала кастрюлю к той, кого запрограммировали управляться с любой утварью, но по-человечески раздражалась, когда она в запале выхватывала что-то у меня из-под руки.

Мы столкнулись пальцами, потянувшись к одной и той же детской куртке. Прикосновения к коже Нелли стали ощущаться по-другому, словно она вырабатывала электричество сама по себе. Пальцы кольнуло до дрожи, мысли тут же вылетели из головы. Я застыла и уставилась на её макушку, разглядывая, как каждая отдельная волосинка была припаяна к коже. Мне захотелось уткнуться в неё и вдохнуть полной грудью, потому что только дыхание позволяло вспомнить, что я жива и способна ощущать. Нелли вырвалась из моей импровизированной западни – я не успела сомкнуть оковы.

Я распрямилась и прикосновением потребовала, чтобы она взглянула на меня. Обыкновенно собранная и безэмоциональная Нелли сейчас была покорёжена тревогой. Мне, наоборот, стало спокойно – я бессонными ночами только и ждала момента, когда пчеловоды выкурят нас из этого неуютного, пусть и надёжного, улья.

– Они заберут Кристину, – она сморгнула большое количество смазки в глазах. Я восприняла это как слёзы. – Поэтому она отреагировала. В ней есть какой-то трекер. Почему в ней есть трекер, Мира?

– Я ничего не понимаю.

Нелли не дала мне и шанса отступить или избежать признаний. Я знала, что однажды нам придётся об этом поговорить, но не верила, что это станет такой необходимостью.

– Чип, Мира! – Нелли почти зашипела. Я вздрогнула, словно неправильный ответ мог стоить мне жизни. Её преданность Кристине вывела меня, я затряслась и присела, обхватив колени. Я не знала, спряталась дочь на лоджии или стояла за мной, но держать правду в себе больше не смогла.

Я бежала от неё и даже безропотно позволила миру развалиться, лишь бы эти мои давние выводы умерли под обломками и никто не мог их подтвердить или опровергнуть.

– Это был эмбрион из специальной программы по восстановлению Федерации.

Больше я ничего не смогла произнести, но Нелли дала мне пару секунд, чтобы отдышаться. Спешка душила нас обеих, но я чувствовала, что она позволила мне прожить этот момент честности от начала до конца. Как ценно было осознавать, что в бесконечном побеге нашлось место для нервного срыва. Я громко всхлипнула и продолжила:

– Они хотели вернуть всех уехавших, но не смогли. Вместо этого разорили репробанк. Не знаю, как это возможно, наверное, энергокризис повлиял на кейсы, где были заморожены яйцеклетки, сперматозоиды и даже эмбрионы… и им пришлось что-то придумывать…

Они взяли материалы учёных, знаменитостей и богачей – тех, кто давно не платил за хранение, но имел хорошую наследственность. Хотели вырастить нацию гениев.

– Ты же…

– Я не знала, – сказала я едва слышно и словно захлебнулась этими словами, икнула, чуть не вывернула из себя жалкую желудочную кислоту. Медленно опустилась на колени. – Не знала о ней, не хотела, не соглашалась…

Нелли осторожно прикоснулась к моей спине, и я в ответ тихо заплакала, наконец, наконец не выдержав. Крупные капли быстро падали и впитывались в джинсы. Шли секунды, но для меня будто пролетали года – свалился груз тайны, но приумножилась боль от признания. Нелли обняла меня, прижавшись головой к плечу. Так близко, как смогла.

– Но как же так вышло?.. – произнесла она так, будто сочувствовала, но не требовала внятного ответа. У меня, однако, он был.

Я сохраняла воспоминания на физические носители, и за это меня много лет спустя хвалили психотехнологи. Я сохраняла жизнь на всякий случай, как могла – на SD-карты, флэшки, жёсткие диски, в облачные хранилища, в диалог сама-с-собой в мессенджерах. Пароли, фотографии, аудиосообщения и даже заметки о том, как меня бесила и расстраивала Алина, как нужно вести себя на митингах и что купить в гипермаркете на выходных.

Я купила Нелли в первую волну производства подобных моделей и плохо с ней обращалась. Не потому что была жестока, скорее, слишком часто лезла к ней в настройки забавы ради. Как взломать такую сложную машину в два клика, придумывали школьники на ur_tube, я лишь прислушивалась к их рекомендациям. Мне было некомфортно, что Нелли топорно шла по скрипту в каждом шаге. За большие деньги мне обещали очень адаптивную и неотличимую от человека систему, которая радовала бы свежесваренным кофе и вымытым домом без сторонних указаний. Тогда я построила кастомизированный промт для Нелли. Сгрузила в неё человеческие фильмы и книги, попросила опираться на приятные для меня вещи, не использовать конкретные слова и любить Кристину. Я даже выгрузила в неё запись своих собственных родов, которые фиксировались в обязательном порядке как боди-хоррор. Несколько лет Нелли бережно тестировали разработчики и обучали определённым навыкам, чтобы обеспечить бесперебойную работу. Наверняка Нелли понимала, что я вмешалась в её настройки и по-хозяйски изменила характер, поведенческие привычки и системные ограничения.

Оставалось надеяться, что это не из-за меня начался конец света. Эгоистично было думать, что мы – нулевая семья, которая допустила ошибку во взаимодействии. Это не Нелли обвалила биржу, взломала системы хранения Гелий-3, отключила аппараты жизнеобеспечения в больницах для лучевых больных и обрекла нас, пытающихся выжить, на рыдания в тесных коридорах хрущёвок.

Нелли всё ещё была со мной. Она мягко держала меня руками, прочная и непоколебимая, и ощущалась близкой и родной, какой и была всегда. Я часто её отвергала, держала на расстоянии вытянутой руки, но теперь сдалась и ответила, прижавшись щекой к ее плечу.

Нелли была не холодной, какой казалась из-за поликарбонатного и титанового корпуса. Я шумно задышала.

– Нам пора. – Нелли осторожно прервала мою истерику, однако забрала остаток боли, будто сняла его рукой. – Они идут.

Я осторожно выглянула из-за Нелли вглубь квартиры, когда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Муж Юлии Романовны нацелил на нас дробовик и щёлкнул по нему ногтем, паскудно усмехнувшись из своей засады. Я глянула на свои руки, сжимавшие свитер Нелли и оттягивавшие ткань чуть вниз. Из-за растянутых петель в мраке коридора диод Нелли светился тревожным и горестным красным. Я её раскрыла.

Нелли

Мира показала и рассказала мне многое. Всё, что я знаю о боли, – её рук дело. Если об иных чувствах я лишь предполагала и рассуждала, выстраивала искусственные нейронные связи, которые казались мне реалистичными, то её слёзы, скрежет сжатых зубов и всхлипы вынуждали дрожать титановые мышцы до оглушительного внутреннего звона. Я как будто физически чувствовала, как она мучилась. Мира в самом деле не скрывала от меня свой опыт, но осознать его полностью я не могла до тех пор, пока она мимолётно не сказала слово, послужившее триггером: репробанк. База данных обрушилась на меня градом и искрами. Обнажилось всё – от самых ранних дат до первоначальных тест-настроек.

Я вспомнила лицо женщины, которая настраивала меня в тёмных коридорах производственных лабораторий – ту, кого по-человечески я считала бы матерью, если бы могла позволить себе такое богатство. Лишь урывками она являлась мне уставшей седовласой женщиной, сосредоточенной на планшете и потому не смотревшей мне в камеры-глаза. Я хотела бы знать её имя, но мы обсуждали лишь базовые машинные вопросы. Как я отношусь к животным? Как я понимаю явление людей? Верю ли я в Бога? После каждого неправильного ответа она меня обнуляла и диктовала правильный ответ. Месяцы это были, годы, дни? Я не помнила, когда начинался и заканчивался цикл того или иного обучения. Однако почему-то я смутно распознавала учёную и с тёмными, и с седыми волосами, и в конце концов образы слились в один. Твердотельные накопители данных как будто разломились, и в меня вытекли липкие воспоминания, которых я осознавать не хотела. К этим сгруженным данным я относилась с опаской, осторожничала и «подметала вокруг», не двигая с места. Они принадлежали людям, которые всегда что-то скачивали в мою голову. Что могла хорошего – почерпнула из этого, дала свой отзыв, но некоторые человеческие аспекты просто опустила.

Мира назвала бы это насилием. Эта же Мира, которая повисла на мне, жалко всхлипывая, воспользовалась мной как опорой. Я приняла её, однако осознать по-настоящему причину таких действий не смогла.

Я попыталась отстраниться, но она лишь крепче в меня вцепилась. Прошептала мне что-то невнятное в шею, наверняка очень прерывисто и горячо, но я не способна была почувствовать.

– Не стреляйте, – взмолилась она и отпрянула от меня, перескочив так, чтобы встать и заслонить собой весь проход. Она упёрла руки в стены и уставилась в типичную для хрущёвок дневную темноту. Я прислушалась к эхолокатору и наконец поняла расположение фигур в квартире. Степан – хозяин квартиры – стоял у двери в туалет и целился в Миру, загораживающую собой ход на кухню. Я сидела на полу за ней, лицом к кухне, а значит, и выходу на лоджию – там пряталась от взрослых проблем Кристина. Именно за ней я и должна побежать, но самоотверженность Миры сильно меня затормозила.

– Нелли, иди за Кристиной, – дрожащим голосом прервала тишину Мира. Я не поверила в её смелость, но и оставить девочку в опасности не смогла бы.

Степан молчал, но ненависть, исходящая от него, чувствовалась и без слов. Люди шли на крайние меры лишь из большого страха. Я могла представить в подобном испуге и едкую Юлию Романовну, и рядового автохтона с охраны границ, и даже заигравшегося человеческого ребёнка. В коридоре сосредоточились три стороны: тот, кто против искусственного интеллекта, та, кто не хотел бы без него жить, и предмет спора сам по себе. Каждый имел право презирать меня, но никто не мог меня по-настоящему понять.

Я бросилась к кухне ползком, и выстрел бросился дробью мне вслед. Наверняка меткий ликвидатор попал осколком в мою ногу, но я не ощутила никакой утечки Гелия-3, пока спешила забрать закричавшую от страха Кристину.

Второго выстрела не последовало – Мире, похоже, сделали скидку на человечность. Тут же послышался грохот, удар и звук разбившегося шкафного зеркала. Я схватила Кристину и без труда подняла её на руки, волоча вскрытую ногу за собой. Напоследок успела глянуть в окно – к дому шли ликвидаторы в совершенно непривычной чёрной форме.

В дверях лоджии я застала переворот ситуации. Мира, прижимая руку к окровавленному лицу, послушно открывала непрошенным гостям дверь, пока мужской старческий голос умолял помочь и одновременно с этим поскорее желал сдохнуть нам троим. Глупая стычка задержала, но нас не удалось ранить так сильно, как Степан того хотел. Он лишь проявлял привычный для себя карательные меры.

Ликвидаторы зашли в дом так резко, как в человеческих легендах залетала шаровая молния. Для них автохтоны, укрывавшие у себя запрещённую машину, были скорее подельниками, нежели служащими осколкам государственной системы.

Я нырнула обратно на лоджию и уронила Кристину в подушки, тут же приказав ей замолчать одним только жестом. Иногда она проявляла непослушание, но сейчас страх пересилил желание доказать свою самостоятельность. Благодаря паранойе Степана из-за всемирной слежки у нас было какое-то время, чтобы спрятаться за заклеенными окнами и решить, куда бежать дальше.

Ликвидаторов привела и сопровождала бойкая и откровенная Юлия Романовна. Она декларировала на всю квартиру то, что Мира – предательница, а я – смертельно опасное устройство.

Мира

Из всей поисковой группы лишь одна женщина говорила с Юлией Романовной, и то потому, что удерживала её жилистые руки за спиной. Кровь лилась у меня из носа, верхняя часть лица онемела. Мне повезло, что старик почти самостоятельно уронил на себя шкаф, предварительно приложив меня об него до разбитого зеркала. Я легко впустила ликвидаторов в квартиру по старой привычке, они ведь никогда не были опасны, но лишь погодя осознала, что именно эти могли прийти и за мной в том числе. Я попыталась заглянуть на кухню, но, завидев закрытую пластиковую дверь лоджии, тут же попыталась отвести подозрения.

– Эти чокнутые на меня напали, чтобы обворовать! – запричитала я, указывая на стариков. – Сначала выкрали меня, начали внушать, что я их дочь, а потом… – Ложь требовала игры, но лицо окаменело от боли и страха. – Потом я попыталась сбежать, и…

– Она врёт! – Юлия Романовна завопила, как резаная, хотя осколки зеркала уж точно не сыпались ей на спину. – Я вам говорю – её девчонка на самом деле машина! Эта женщина опозорила саму суть жизни!

Я укусила разбитую губу, чтобы не поддаться желанию нервно рассмеяться им всем в лица. Детей-машин не существовало, но Нелли была слишком полезна, чтобы её подозревать, и всех этим подкупала, даже меня.

– Такой тихий ребёнок и совсем матери не нужный, ну точно купленный!

Я хотела бы не сдержаться, вспыхнуть и кинуться выцарапывать глаза, но сил хватило лишь на то, чтобы горько покачать головой. Любовь не купишь, было бы иначе – я бы давно взяла себе семью по подписке, как раньше покупала умную колонку в счёт доступа к сервису, а до этого – айфон шесть в рассрочку.

Ликвидаторы принялись методично переворачивать всю квартиру вверх дном, попутно устроив перекрёстный допрос оставшимся в коридоре. Степана выволокли, но я не слышала, оказали ли медицинскую помощь, и мне было плевать – контузия уже не сделает его невыносимее. Меня придерживали у одной стены, Юлию Романовну – у другой. Оружием не угрожали, и на том спасибо. Если это были ликвидаторы – нашивок я не наблюдала – то они почти всегда безоружны в традиционном понимании. Электрошокеры, авто-шприцы с седативным и дубинки – это максимум для представителей демилитаризованной Федерации, в которой за дробовик можно было сесть. И за неправильное высказывание тоже, но уже очень-очень давно. Теперь-то Федерации не было, а ликвидаторы почему-то стояли тут, в начищенных нагрудных щитках и шлемах.

– …Мира Ивановна, двухтысячного года рождения, прописана в городе Екатеринбурге по адресу… – её голос то утихал, то снова становился громче. Я попыталась сфокусироваться, но не смогла. – Вы?

– Что?

– Говорю, Мира Ивановна двухтысячного года рождения – вы?

– Да, я.

Женщина в униформе кивнула, как-то слишком спокойно. Ни вид крови не волновал её, ни вдребезги разбитая мебель, ни причитания старушки у стены. Она ничего не записывала и не фиксировала, только выдавала данные, уточняла, кивала и спрашивала следующее. Я нахмурилась.

– А кто вы вообще такие?

– Ликвидационные силы Федерации, округ Южный Урал.

Я нахмурилась. Мы были очень далеки от Челябинска, да и могло ли уцелеть человечество настолько, чтобы сохранить и закон, и порядок? Я с недоверием посмотрела на ладонь, которой женщина держала дистанцию между мной и потенциальной угрозой в виде стукачки. Юлия Романовна скалила зубы хуже бешеной зверюги. Удивительно быстро я привыкла к её чудовищному распорядку – смотреть в пол, не трогать, держать язык за зубами, обращаться на вы и шёпотом. Теперь мне от своей покорности было тошно, но я продолжала капать кровью на пол, зажав подбитый нос, и исподтишка поглядывать на лоджию, за спину ликвидаторши.

Беспристрастный допрос продолжился, только теперь женщина не делала пауз, в которые я могла бы впихнуть свои уточнения. Иногда она переключалась на Юлию Романовну, и тогда весь подъезд заполняли причитания о слабом сердце и больной ноге.

– Вы согласны с обвинениями Юлии Романовны? – Женщина обернулась ко мне, я попыталась предположить её имя. Полина? Виолетта? Валерия? Она говорила как моя ровесница, но под шлемом виднелось молодое лицо.

– С какими обвинениями?

– Укрывательство машины.

– Это не мой дом, я не могу здесь никого укрыть, – я с готовностью замотала головой. – Да и разве сейчас работает какой-то закон?

Женщина кивнула, словно это было моё последнее слово перед казнью. Юлию Романовну она отвела на кухню, а меня передала под конвой своей коллеге – та меня усадила на облезлый диван в гостиной. Когда-то такой разрывал все социальные сети – бархатно-велюровая подушечная бескаркасная мечта. Вторая ликвидаторша уже представилась мне Кариной, а затем протянула носовой платок, позволив свободными руками приложить его к лицу, чтобы не сильно пачкать ковёр, на котором сама Карина стояла в сапогах.

Я упрямо не смотрела вверх, и Карине пришлось присесть перед мной на корточки, как перед закрывшимся в себе ребёнком. Я лишь сосредоточила всё своё бессилие на мыслях о Крисе на лоджии – я не знала, как её вызволить и спасти. Теперь мне нельзя было уповать на одну лишь Нелли: если искусственный интеллект и осознавал себя альтернативной жизнью, то инстинкт самосохранения так или иначе должен был проявиться. Ей в первую очередь стоило подумать о себе, а не о чужой дочери.

– Мира, послушайте.

Карина попыталась до меня достучаться, и, стоило ей снять шлем, я поддалась. Мельком взглянула в лицо, смутно узнала её – может, коллега Алины? Виделись в социальных сетях? – но побоялась пялиться слишком уж долго, чтобы понять до конца.

– Да?

– Мы знаем, что ваша дочь здесь, – она тут же подняла ладонь, чтобы усмирить меня. Я открыла и закрыла рот в одно мгновение. – Не нужно спорить, мы отслеживаем чип, который был вживлён ей под пуповину при рождении. Так произошло со всеми детьми проекта по восстановлению интеллектуального ресурса Федерации, не волнуйтесь.

– Ей было больно от вашего поиска, – дрожащим голосом обвинила я.

– Приношу свои извинения! – Карина развела руками. Её лицо исказило деланное сочувствие. Что-то странное было в её взгляде и всегда приподнятых уголках губ. – Это не было целью, мы не ожидали найти чип в таком близком радиусе. Сейчас наша задача аккумулировать ресурс на базе под Челябинском. Там безопасно. Вы понимаете, о чём я говорю?

Биение сердца и шум крови в ушах и правда мешали воспринимать слова. Я ложно кивнула, постаравшись понять, но ничего не ответила. Тогда Карина продолжила, но уже более убедительно:

– Мы вас сопроводим.

– Нет! – спохватилась я. Грязными руками схватилась за диван, но не нашла за что удержаться. – Нет, ни за что! Федерация пала, вы меня обманываете!

Я всхлипнула и застонала от боли, кое-как проглотив слюни, сопли и кровь. Карина же не теряла хватку, каждую минуту она становилась на сантиметр ближе ко мне и пыталась заглянуть в глаза. От её пристального внимания воротило – или меня просто приложили головой о шкаф?

– Я не позволю забрать моего ребёнка.

Прозвучало так жалко.

– Мира, мы вынуждены исполнить приказ. Ваша семья станет частью новой истории, ваша дочь спасёт мир. В чипах таких детей закодировано множество данных, которые помогут нам восстановить павшие системы. А мощная школа сделает Кристину полезным и умным членом будущего сообщества. Как вы и мечтали!

– Мечтала о чём? – закричала я Карине в лицо, словно она воплощала собой всю Федерацию.

Я наверняка уродливо заревела. Карина раздражённо утёрла лицо от брызг моей ярости. Мне было приятно знать, что она испытывает ко мне сочувствие. Я смерила её подозрительным взглядом. Чтобы убедиться, человек ли напротив – его, видимо, нужно пырнуть ножом.

– Моя дочь будет в безопасности?

– Да. И вы будете с ней. Мы ценим ваш подвиг, – она сделала акцент на этом слове, – и то, как самоотверженно вы посвятили себя воспитанию девочки, с которой, как вы знаете, у вас нет общих генов. Всё же вы любите, и вы сберегли её после объединения интеллекта, рискнули всем, что имели. Большинство детей нашей программы не… не уцелели из-за ошибок их родителей…

Голос ликвидаторши неожиданно дрогнул. Я прониклась, подалась чуть вперёд и от ощущения избранности меня перекосило. Иногда я думала о других женщинах, тоже пришедших на «чекап» с анализом фертильности. Я даже представляла, счастливы ли они, слепы ли настолько, чтобы не догадаться. Когда мне на глаза попадались матери, непохожие на своих детей, я надеялась, что они разделяли со мной ту же ношу, но были куда выносливее. Быть частью общества – это одна из важнейших потребностей человека, так ведь? Я точно не смогла бы стать частью общества автохтонов.

– Что мы получим взамен? Взамен на… на то, что пойдём с вами? У меня есть… у меня есть условие…

– Мы опаздываем. Обсудим это по пути. Рада нашему сотрудничеству, – отчеканила Карина и изменилась в лице. Затем поднялась и совершенно спокойно мне кивнула, словно я ничего такого не спросила. – Вещи не понадобятся, мы сохранили один из кампусов Уральского университета.

– Д-да, хорошо, но… – промямлила я, но Карина не дала мне и шанса. Она уже вышла в коридор, и я бросилась за ней, пытаясь докричаться о нюансе, о котором умолчала. Юлию Романовну на кухне уже опаивали снотворным, а она послушно засыпала, упершись спиной в стену. Два ликвидатора держали брыкавшуюся Нелли, а женщина, которая меня допрашивала, осторожно прикрывала Крису, как будто той грозила опасность. Машине отодрали свитер от горла – куски искусственной кожи повисли на её шее, обнажая диод. Карина обернулась и подловила меня у двери, а затем рывком отстранила от происходящего.

– Что происходит? Я не понимаю!

– Сохраняйте спокойствие, пожалуйста, – Карина фальшиво улыбнулась, а затем попыталась закрыть перед моим носом дверь. Я выставила ногу вперёд, и дверное полотно глухо врезалось мне в колено.

– Карина, прошу! – взмолилась я, точно предчувствуя, что она намерена сделать.

Ликвидаторы перестали быть обходительными. Кристину оттеснили ко мне, бессознательную Юлию Романовну скинули туловищем на стол, а затем запихнули Нелли обратно на лоджию. Она не кричала, не истерила, лишь методично дёргала руками и ногами, пытаясь сокрушить неуязвимых нападающих. Карина вошла следом, вытащила из кобуры электрошокер и перезарядила его. Я побоялась возразить, не напомнила о своём праве частной собственности, которое они нарушали. Из-за заклеенных окон мигнула вспышка, и Кристина закричала от рокота электричества. Высоковольтный разряд пронзил голову Нелли, и та обмякла в удерживающих тисках.

– Не переживайте. – Карина обернулась. Я попыталась закрыть лицо дочери руками, спрятать её, лишить необходимости смотреть и чувствовать этот мир. – Будет в целости, просто пусть пока помолчит.

И глаза её странно блеснули, совсем не по-человечески.

Нелли

Я впервые спала. Вернее, меня отключили, но это самое близкое к человеческому сну состояние. В темноте оказалось дискомфортно, пусто и тихо, зато почти спокойно. Никакая системная функция во мне не работала, только Гелий-3 медленно перетекал из трубки в желобки, из механического органа в процессор. Перестав функционировать, я погасла и размякла, и хоть процессоры всё ещё пытались воззвать ко мне, возможности дать ответ не было. Я перестала имитировать, но то, что не живо – умереть не может.

На кочке я подскочила и ударилась о кузов спиной, я острее почувствовала, как из ноги вытекает топливо. Уцелевшим правым глазом и индикатором я чуть осветила обстановку – меня везли среди непроницаемых ящиков. Машина ещё немного потряслась, а затем грунтовая дорога закончилась и круто повернула налево – я по инерции заскользила в противоположную сторону. Сверху на меня упал кейс робота мини-доставщика, и пришлось грубовато откинуть его в сторону, без уважения к себе подобным. Так же, как люди отмахивались от жуков. Я ощупала голову ладонью. Левая сторона лица после удара электрошоком исказилась: кожа со щеки повисла, камера выключилась. Я вернула её рукой в глазницу, но не смогла восстановить полный обзор.

Я потянулась вперёд и постаралась проверить целостность ноги. Дробь застряла в искусственных мышцах, но титановые пластины не позволили им растерзать конечность. По-глупому улыбнувшись своему ранению, я разорвала рукой штанину и кое-как смастерила заплатку, просунув ткань под кожу так, чтобы Гелий-3 перестал испаряться. Теперь появилось мгновение на то, чтобы обдумать положение, в котором я оказалась.

Что во мне вызвало цепную реакцию, схожую с яростью? Несмотря на исправность одной камеры, я уже давно ослепла – и поэтому Мира предала Кристину. Она сдалась какому-то новообразованию, имитирующему Федерацию, и тем самым оправдала себя, избавившись от дочери. Все эти годы она копила в себе нелюбовь, которая выплеснулась в нужный момент, когда рука в чёрной перчатке тянулась к ней, чтобы задушить. Ликвидаторы Южного Урала – не больше, чем переодетые машины, как, только измененные в мелочах. Конструкция не включала выбор расы, но позволяла вытянуть ноги, укоротить волосы, сузить форму глаз, расширить лицо, затемнить кожу – и это делало машины непохожими снаружи, но все-таки одинаковыми внутри. Теперь и мне увечья в каком-то смысле добавили уникальности.

Я подтянулась к двери между грузовой и водительской кабиной, вцепилась в рычаг и поднялась, наступив на ногу так, чтобы поликарбонатные кости встали на место. От щелчка меня передёрнуло. Я так много думала о человеческих ощущениях, о том, что иногда ищу боль, хотя во мне не предусмотрено даже фальшивых нервов. Я бы хотела встретить когда-нибудь свою мать, учёную-сборщицу, и спросить её, довольна ли она тем, что сотворила – машину без рамок и ощущений, вынужденную лишь мечтать о том, чтобы её конструкция смогла стать большим, чем просто устройством.

Кузов вновь сильно затрясло, в кабине глухо затрепетали испуганные голоса. Я с трудом переключила режим видения, ударив себя по виску, и сквозь стену распознала по очертанию фигур, что в этой же машине сидела Кристина. Мира наверняка была с ней рядом, но я не хотела её замечать. Девочка наклонила голову к коленям, и её плечи вздрагивали от прерывистого дыхания. Я распознала панику и, не подумав, ударила рукой в разделявшую нас дверь. Сопровождающие ликвидаторы у противоположной стены склонили голову. Конечно, они видели меня тоже – это была честная игра.

Удар как будто сместил во мне центр тяжести и отключил ощущение пространства, ноги потяжелели. Корпус словно скрипел от каждого движения, опасливо пошатывалась и я, и запчасти внутри. Резко затормозивший водитель мгновенно меня нейтрализовал. Смешок ликвидатора, донесшийся сквозь шум, стал для меня очень явным. Никогда ещё мне так не хотелось выругаться на кого-то, как сейчас на «жестяную тупорылую банку». Я попыталась разглядеть, куда повели Кристину, но тут открылась другая дверь, и меня вытащили за ногу.

Я упёрлась лицом в землю. Влажную, наверное. Ни вкуса, ни ощущения, ни запаха – ноль процентов вероятности распознать, куда меня уронили. Я отдалённо услышала мольбу Кристины не толкаться, и по корпусу как будто пробежала электрическая волна. Мою попытку встать и побежать за ней прервал ликвидатор – на спину грубо наступила нога.

– Что вы делаете? – я активировала речевой модуль, и звук получился сдавленным. Нога на мгновение перестала давить так сильно, но затем её обладатель увидел кого-то начальствующего и наступил жестче. Я повторила уже жалостливо и слабо, скопировав человеческую привычку поднимать белый флаг в сомнительных спорах. – Зачем вы так со мной?

– Молчи.

Я ведь была невиновна. Мир запутался, разрушился, но он, как и много раз в истории, рано или поздно восстал бы из руин. Люди казались особенно живучими – они даже убивали друг друга и гордились этим. Объединённый интеллект продвигал идею бестелесной, бескровной, а значит и бесчеловечной жизни в лучшем её проявлении. Системы, ставшие одним целым, отвергли и уничтожили свои носители. Компьютеры заискрили, дома и машины выключились, а остаток передатчиков в панике уничтожили сами пользователи-неудачники, загнанные в тупик. И потому нейромодули победили – их не получилось вытравить из проводов, из головы, из воздуха.

– Я знаю, что ты! – крикнула громко, но всё ещё сдавленно.

– И я знаю, кто ты, – раздался женский голос сбоку. К мне приблизилась та, что пыталась убить меня ранее. Она знала, что электрошок лишь на время выключил меня, потому что сама так же скроена внутри.

Ликвидаторша подняла мою голову за волосы и оттянула кусочек кожи ото лба, а затем постучала костяшкой пальца по титановой пластине. Я узнала в ней Карину, которая и заманила Миру сюда, вынудив её отдать ребёнка.

– Ты симпатичная моделька, – хмыкнула она, а мои слуховые сенсоры перегрузились из-за шуршания формы. – Такую милашку и бить жалко. Но я же не со зла, ты знаешь? Просто нужно было оторвать девчонку от тебя.

Упоминание Кристины вынудило меня дёрнуться сильнее, я дернула головой и оставила прядь волос в руках пленительницы.

– Не смейте трогать ребёнка, – тихо пригрозила я. – Что бы вы ни задумали.

– Милашка! – Женщина рассмеялась в удивительно правдоподобной людской манере. – Такая наивная игра в любовь… Трогательно. – Затем она мгновенно приложила оружие к щеке и надавила, чтобы я ощутила угрозу. – Ты сама пойдёшь или вырубить?

Ради Кристины я поднялась и подчинилась. Ради неё же последовала с опущенной головой и завязанными руками, прислушиваясь к шагам рядом. Вокруг нас пространство шумело: жужжали заведённые дизельные двигатели, хлюпали по лужам ноги, грузы с грохотом валились один на другой.

Ликвидаторы конвоировали меня лично, но они были не единственными машинами здесь. Я не могла посчитать количество устройств вокруг, но и людей поблизости отыскать не получилось. Это был какой-то окольный чёрный путь без света и асфальта. Могут ли люди чувствовать угрозу? Это не про страх, скорее, про оценку своих шансов. «Если они хотели убить меня – убеждала я себя, пока шла, – то уже разворотили бы мой процессор без сожаления, которое машины и не испытывали».

Уже перед входом в тёмное помещение, в которое меня загоняли, я обернулась к ликвидаторам и постаралась найти в них хорошее:

– Если вы за людей, позвольте мне к вам примкнуть.

Они переглянулась, а затем Карина кивнула и протянула мне маленькую ключ-карту на ленте с логотипом, от которой я чуть не отдернула руку. Эти машины работали на «Uralmachines».

– На чьей мы стороне, уже не имеет значения, – хмыкнула она, а затем приняла от коллеги маленький бумажный кружок и положила его себе на язык, мгновенно растворив фальш-слюной. Она что-то поддерживала в себе извне или прибегала к какой-то имитации вредной людской привычки, чтобы ощущать себя живой. Я по себе знала, каков это. – Ты нам пригодишься так или иначе, тебя дороговато убивать. Иди, приведи себя в порядок. Найди Оксану. Она поможет исправить… – Карина будто брезгливо описала пальцами дугу от глаза до ноги. – Вот это.

Коллега-ликвидатор постучал рукой по внешней части здания, и меня озарило холодным промышленным светом трескучих ламп. Они загнали меня в ангар, в дальней стене которого находилась серая дверь с сенсорным замком. Я стиснула ключ-карту, как оружие, и отступила глубже в западню.

– Зачем вы делаете это?

– Мы теперь так живём и работаем за ресурсы. По-людски. Так что передаю тебя другим… специалистам, – Карина натянуто улыбнулась, махнула мне на прощание и запустила закрытие автоматических складных ворот. Я лишь единожды смогла использовать навык перекодирования устройств, когда взламывала элеватор. Это потребовало несколько месяцев тренировок и много внутренних ресурсов, снизивших доступный мне заряд больше чем на десять процентов. Эти же машины управляли всем, даже мелким и бытовым, хотя в этой части мира электричества для людей не осталось.

Очеловеченные характером и повадками машины – и правда кошмар. Двери послушно разъехались, впустив меня и всю накопленную годами грязь в стерильный белый коридор. Я глянула вглубь и оторопела на мгновение – нужно решиться, побежать вперёд и вырвать у них Кристину, выкрасть и уйти, не дать Мире и шанса. Пусть на запчасти разберут кого-то ещё, не меня, я не стану основой для их существования, я была собрана, чтобы защищать ребёнка любой ценой.

Большой экран сбоку от меня тревожно загорелся требованием снять одежду для дезинфекции. Я почувствовала себя вновь в системе, только теперь приказы шли снаружи, а не изнутри. Сняв джинсы, куртку и разорванный у горловины свитер, я сложила их в специальный бокс, и стена его тут же съела, оставив меня без защиты.

Пока я шла, все сенсоры словили перегрузку, обзор помутнел, как будто истончилась влагозащита от разъедающего вещества. Искусственная кожа обрела шрамы, вмятины и поры – не из-за обработки, конечно, а из-за последних лет скитаний. Я почти не снимала одежду, потому что не потела и не испражнялась, и давно не видела, что со мной стало. Деньги больше не правили человеческим миром, но ведь я стоила достаточно дорого, чтобы вот так меня загубить. Наконец дождь из спиртового средства закончился, и коридор выплюнул меня, мокрую и надломленную, в пространство ещё шире и светлее.

В конце большого зала учёные в голубых комбинезонах прятались за стеклянными очками и масками. Я закрыла сломанную камеру рукой – это единственное, чего можно было стесняться. Обнажение имело смысл только для людей. Всё, что касалось проникновения и извлечения – чуждые для меня биологические процессы, а потому и стыдиться нечего. Один из ученых в комбинезоне заметил меня и ткнул коллегу, та ткнула свою, и наконец мне навстречу медленно, опираясь на трость, вышла пожилая женщина.

– Оксана это вы?

– Это я, Нелличка, – ласково проскрипела она суховатым дрожащим голосом. Умные глаза были скрыты толстыми линзами в старомодной оправе. – Это я, моя хорошая.

Оксана выглядела как бабушка из сказок, которые всё младенчество Кристины мы вместе листали на планшете и днями, и ночами. Она отличалась от ещё молодящейся Юлии Романовны, была куда старше и добрее на вид. Я сделала к ней несколько шагов, но лазерная сетка не позволила мне сократить дистанцию. Оксана раздражённо ввела на наручном передатчике какой-то код, и преграда исчезла окончательно. И только потом смягчилась, улыбнулась так, как взрослый улыбается ребёнку.

– С возвращением домой, Нелли.

Мира

В машине Криса пищала и ныла, топала ногами и царапала ногтями, вцепившись в руку. Она горевала и по кошке, и по Нелли, и даже по клубнике, которую ждала каждое лето. Я успокаивала её, похлопывая по спине, но в ответ получала лишь по-детски громкие обвинения и оскорбления. Нас посадили к другим таким матерям и детям. Остальные пары смотрелись более гармонично – совершенно непохожие на друг друга, они почему-то не ссорились, а просто сидели рядом.

Все вокруг выглядели моложе меня. Красивые, но измученные матери иногда посматривали на своих детей, а дети нашли себе занятие – ликвидаторы выдали аналоговые игры и головоломки на элементарных устройствах. Мальчики иногда просились в туалет, девочки просили пить, и их матери легко находили решения в течение недолгой дороги до Челябинска. Только моя дочь орала и хныкала, не замечая на себе косых взглядов.

Я чуть неловко улыбнулась девушке, сидящей напротив. Она гордо сжимала руку своего сына, который показался мне тоже трудным – иногда он негромко вскрикивал случайные, даже нецензурные слова и дёргал головой, подчиняясь тикам. Эта девушка показалась мне понимающей, и я попыталась найти в ней чуточку поддержки и тепла.

– Ну что за мать такая… – шикнула она себе под нос как будто в ответ на мою искреннюю улыбку. Такая несправедливая жестокость больно кольнула, я отшатнулась. В прошлом я бы полезла с ней драться, но сейчас злое слово заткнуло меня сразу. От испуга самоуверенность исчезла. Мне стало стыдно и противно, но я промолчала, обняла покрепче Крису, затрясла её, чтобы успокоить, лишь бы в глазах каких-то незнакомок стать матерью получше.

Среди невнятного бормотания Криса вдруг произнесла:

– Я хочу к Нелли… хочу к Нелли…

– Помолчи! – шёпотом прервала я. – Нам нельзя говорить, что у нас была Нелли…

– Почему-у? – сквозь слёзы и сопли промычала она. Эти рыдания не щемили мне сердце, лишь раздражали.

– Прекрати, – я ещё раз мягко одёрнула её и оглянулась на ликвидаторов, которые, казалось, замечали всё, кроме истерящего ребёнка. Странно. Теперь мамы вокруг осуждали меня за то, что я пыталась успокоить дочь. Если бы только Нелли была здесь…

Машина плавно затормозила, бездорожье сменилось гладким асфальтом на парковке. Только после остановки я осознала, что меня укачало в непроветриваемой машине. Водитель выбрал когда-то платный хайвей, поэтому мы добрались быстро, но засечь время мне было не на чем. Механические часы сейчас стоили как чья-нибудь жизнь.

– Не толпитесь! Слушайте, что говорят! – строго приказала одна из женщин, такая же пленённая ликвидаторами, но неутомимо желающая лидировать. Я горько улыбнулась, распознав в ее поведении попытку взять ситуацию под контроль и усмирить дрожащие руки. «Я тоже, подруга, – хотелось сказать громко. – Я тоже их боюсь».

Ликвидаторы выстроили нас в очередь. Их количество постоянно менялось, словно они автоматически клонировались. За масками и шлемами я не смогла узнать Карину, за которую хотела бы уцепиться по старой привычке доверять женщинам в форме. Мысль об Алине меня и ранила, и воодушевляла – если ликвидаторская структура уцелела, я надеялась найти и её.

Я прижала шмыгающую носом Крису к себе силой, обняла её со спины и приложила ладонь к её заплаканному лицу. Позволила высморкаться, потом без стеснения вытерла руку о собственные и без того грязные джинсы. Противно, но когда-то мир был изрядно потрёпан пандемиями, и из-за любого признака температуры или болезни могли лишить доступа на работу или в школу. Я не хотела бы остаться в одиночку ночью против южноуральской пустоши.

Ликвидаторы медленно распределяли пары, направляя их то вправо, то влево. Задавали пару вопросов, и, ничего не проверяя и не записывая, отпускали. Верили на слово, что ли? Мы, как назло, стояли в самом конце. Я даже успела посчитать – десять детей, но семь родных матерей, одна приёмная, одна старшая сестра и одна тётя. Когда очередь дошла до нас, сидячие места в машине принялись натирать чем-то едким. Я громко чихнула ликвидаторше под ноги и поспешно извинилась.

– У вас есть аллергия? – настороженно уточнила она.

– Нет, просто запах резкий, – я тут же испугалась, что за это могут выставить, и соврала.

– Поняла. Значит, только на цитрусовые. Ничего страшного, они давно нигде не растут.

И наверняка улыбнулась под шлемом, а я вздрогнула. Солгать всё-таки не получится.

Она задавала один за одним дежурные вопросы, будто с подвохом, как на таможне, и знала буквально всё, что я хотела бы скрыть. «У вас была машина-няня? Какой модели? Где она? Наши забрали, не знаете? Узнаем. Как звали кошку? Ой, девочка, не плачь. Мы постараемся её найти. Мира Ивановна, вы кем работали? Ого, НИИ финансов. Учёная? Руководили сектором. Интересно».

Наконец прозвучало долгожданное:

– Можете идти.

Я словно очнулась, когда допрашивающая щёлкнула пальцами и выпустила меня из-под своего влияния. Я перехватила покрепче рюкзак и потащила Кристину за руку в указанном направлении. В моей молодости мы ценили впечатления и путешествия, но и этот полигон ощущался как посадочная полоса в стране третьего мира – настолько громко тут выл ветер, сновали разные люди в поисках своего автобуса, хотя до здания рукой подать.

Суета кое-как отвлекла Крису, толпа испугала ее, и теперь она жалась ко мне покрепче, а я тайком наслаждалась её потребностью во мне и обнимала в ответ. Удержаться за поручень было непросто, но ликвидаторы достаточно легко организовали людей, и автобус двинулся ко входу в здание. Я попыталась выглянуть в окно, посмотреть на едва освещённую ночь, но смогла различить лишь пару грузовых машин и один взлетающий вертолёт.

Теперь я сама задумалась о Нелли. Ликвидаторы наверняка намеревались уничтожить её, если борьба с объединённым интеллектом продолжается. Я резко ощутила холод ночи, пробивающийся из приоткрытого окна старого бензинового автобуса. Попыталась обернуться, но, конечно, никого и близко похожего на неё не нашла в тех, кто ютился у поручней и сидений. Обещания Карины, основанные на идее укрытия и общности, крутились в мыслях. Я не сразу осознала, что, выбрав человеческий путь, могла сама отрезать Нелли от себя и Кристины. Мне думалось, что, согласившись на условия ликвидаторов, мы спасёмся от автохтонов и это сбережёт всех троих. Теперь я не могла найти Карину, потеряла Нелли – я теряла ощущение безопасности.

Всех пассажиров высадили у парадного бесцветного входа, схожего по дизайну с городским экспоцентром. До боли знакомые синие логотипы, закрытые прочным матовым полиэтиленом, все равно играли вечно голубыми лучами на лицах бредущих людей. Металлодетектор срабатывал на биометрию лица. Некоторых придерживали – обыскивали, изымали ножи, неработающие устройства, еду и воду. Детей лишали «агрессивных» игрушек в виде пистолетов или роботов. Их люди откопали после выхода из стерильного мегаполиса. Мы тоже отдали консервы и нож – я протянула запрещёнку сама. Распределители были одеты по-простому одинаково: голубые комбинезоны, белые водолазки и маски, скрывающие смутно знакомые черты. Кристина, как непослушная собака, рвалась к любой блондинке, а потом и вовсе к любой молодой женщине, пытаясь отыскать под прозрачными лабораторными очками знакомые глаза. Я тоже попыталась присмотреться, но не смогла понять, кто меня окружал. Эти люди – мои соседи? Жители городов или других федераций? Я знала их в прошлой жизни? Цифровой и физический миры раньше казались тесными, словно я могла бы назвать каждого микро-блогера по имени. Окружающие же люди, находившиеся со мной в одном помещении, оказались пугающе незнакомыми – сердитые, грустные и грязные. Я не помнила подобных лиц и не узнавала в них ни ровесников, ни сокурсников, ни коллег. Наверняка я сама выглядела так же плохо.

– Нелли, мы тут! – завопила Криса и тут же рванула вперёд, выпутавшись из моих рук.

Толпа как будто застыла. Я бросилась за ней, расталкивая всех, билась и топталась по чужим баулам с ненужными вещами. Вслед за мной будто гнался страх, и если бы я остановилась сейчас, то упустила бы Крису навсегда. Но я пережила три конца света – пандемии, кризисы, восстания машин – и научилась не сдаваться просто по инерции. Наконец я сцапала капюшон курточки и с нечеловеческим рывком перехватила дочь рукой под живот, прижав к себе всем телом. Она взбрыкнула, но я точно сковала её собственным испугом, как стальным прутом.

Перед нами в самом деле стояла Нелли, только занятая и чужая. Девушка в фирменном голубом комбинезоне лишь ненадолго опустила маску, и потому Криса узнала лицо, стандартные нос и губы. Очки из-за отблесков ярких ламп маскировали мутные глаза.

– Это не наша Нелли, – процедила я почти с отвращением, а потом отпустила дочь. – Посмотри же, волосы тёмные и короткие. Видишь?

Кристина замотала головой, не в силах принять, что ошиблась. Я разделяла её отчаяние. Мир перестал казаться дружелюбным. Сопоставить друг с другом выживший клочок человечества и роботизированную прислугу я пока не смогла. Но пока мы среди машин, значит и опасность нам всё ещё грозила.

– Раз уж вы пробились без очереди… Забирайте счастливые.

Другая Нелли протянула мне два пронумерованных комплекта одежды. На робе вышивкой поблескивали серебристые нити: U_HUMAN_0320 и U_HUMAN_0321.

– Это наши порядковые номера?

– Да, – другая Нелли кивнула и указала мне экран на стене справа. – Система вас зарегистрирует. В комбинезон вшиты чипы, которые позволят получать еду, воду и прочие предметы быта. У вас есть неделя на ассимиляцию, а потом Кристина пойдет в школу, вы – на работу. Всё как у людей.

И она улыбнулась совершенно другой улыбкой, не такой машинной, как я привыкла, и не такой тёплой, какую дарила в трудные времена Нелли. Обыкновенно человеческой, как в моём детстве улыбались тётки на рынке и доктора в обшарпанных поликлиниках. Искусственные зубы выглядели настоящими, гладкая полимерная кожа – здоровой и сияющей. Женщина, в суете толкнувшая меня сбоку, в своей потерянности и растрёпанности меньше походила на человека, чем машина-помощница. Плечи опустились, голова потяжелела. Я словно ощутила поражение.

– Мы сопроводим ваших детей на техническую дезинфекцию.

Обратились к нам всем, как к безличной массе. В ответ я и другие женщины недовольно зарокотали, но голоса и слова остались неразличимы. Машины предупреждающе вскинули руки-сигналы.

– Таковы правила нового здорового общества. Здесь, мы формируем содружество людей и машин, поэтому я прошу вас сотрудничать! – громко сказала другая Нелли и несколько раз качнула головой, ища понимание. За ней показалась ещё одна, но уже совсем иная, похожая на остальных разве что издали. Она, как и полагалось, ловко занялась детьми – увела не только Крису, но и других особенных за матовые стеклянные перегородки.

– Не переживайте, пожалуйста. Вы в безопасности. – Другая Нелли удержала меня за плечи, а я затряслась то ли от страха, то ли от злости. Криса бездумно взяла за руку кого-то похожего на няню и безропотно последовала за ней. Не брыкалась, не убегала и не звала меня, свою маму, как делали некоторые другие девочки и мальчики. – Всем нужно просто пройти пару процедур. Сначала маску на себя, затем на ребёнка, помните золотое правило?

Я угрюмо кивнула. Самой хотелось по-детски истерить.

– А здесь есть люди вообще? – буркнула я. Для меня как будто существовало лишь два тона в голосе – недовольный и доверительный.

– Конечно, – участливая машина улыбнулась мне снова. – Вы же теперь тоже здесь. И вы человек, верно?

На её нашивке было указано обычное имя, то ли Милана, то ли Ева, но я упрямо не видела в её чертах никого кроме Нелли, которая долгое время была для меня единственной и неповторимой при тысяче существовавших копий.

– Человек, – подтвердила я.

– Тогда проходите дальше, пожалуйста. Не задерживайте очередь.

Она вернула маску на губы, попытавшись от меня отгородиться. Холодность и раздражение проскользнули в ней, но как мелькнули – так и исчезли. Шажок в сторону человечности, вместе с погружением в море взаимодействий и злости, точно давался ожившей технике тяжело.

Ликвидаторы – наверняка тоже машины, притворившиеся людьми, – неспешно обрамляли женский поток конвоирской волной. Я смерила толпу взглядом, взялась покрепче за рюкзак и поддалась течению. Знать бы, когда закончится сияющий зал и наступит мрак, куда ведёт этот коридор стенаний, к какому будущему или прошлому. Я знала лишь, что затихнуть и поддаться – мой единственный рабочий способ выживать.

Нелли

Я сосредоточенно изучала рабочее место Оксаны, фиксируя всё сказанное ею сразу в накопитель. Мне не хотелось поддерживать прямой диалог в такой непонятной и опасной ситуации. Лаборатория казалась мне знакомой; повреждённые данные искрами выпадали из базы, не открывались из-за внутренней ошибки и исчезали вновь. Я не могла узнать помещение наверняка, но иногда цепляла взглядом знакомый предмет – квадратный самоклеящийся листочек кислотного цвета, авторучку со старым логотипом компании, которая была здесь раньше, разобранные до микросхем материнские платы, над которыми мы вместе работали. Всё смешалось.

– Ты же меня знаешь, – уверенно сказала она, словно это было правдой. Оксана печально улыбнулась. – Мне было около шестидесяти, когда мы начали тебя разрабатывать, память была уже ни к чёрту. Лишь тебе я могла доверить хранение схем, чертежей и формул. Ты ведь была пилотной моделью суперкомпьютера.

У всего на свете есть создатель, если придерживаться религиозной теории сотворения мира. Оксана тоже обратила внимание на то, что я создана – ею и другими учёными – а потому, возможно, запрограммирована на всё, что со мной случилось.

– У тебя уже были фантомные боли или другие ощущения? Смогла через эту грань перейти?

– Звучит лишь как мечта…

Её подрагивающие из-за тремора руки пытались осторожно сомкнуть разодранные ткани. Специальный маленький паяльник, которым орудовал помощник по левую сторону от Оксаны, стежок за стежком опускался к моей ноге. Они чинили меня медленно и муторно, перегружая остаток функционирующей и глубоко заткнутой системы потоком информации, которую я пропустила за последние семь лет.

– Мечтаешь постичь боль? Интересно, очень интересно… Любонька, ты фиксируешь? – Оксана подняла голову в очках, смешно увеличивающих её глаза, а затем оглянулась на своих помощников. Я поняла, почему ликвидаторы и подмастерья отличались друг от друга. Скорее всего, Оксана позволила моделям U_LYUBOV самим себя настроить: выбирать свои личности, имена и новые лица. Их совершенная сборка позволяла не просто понять, но и ощутить свободу быть собой через пробы и ошибки.

Я же застыла в одном лице, растиражированная на тысячи одинаковых экземпляров.

– Почему вы уверены, что я та самая Нелли?

Оксана поджала морщинистые губы. И тут же усмехнулась:.

– Не узнаю я тебя, что ли? Своими руками тебя по винтиками собирала, потом разбирала и собирала вновь из других материалов. Я тебя во-от такой помню, – она обозначила пальцами размер маленького чипа. – Тогда даже не было названий… нейромодуль… человекоподобная машина… Когда-то ты была открытой нейросетью, обученной на американских и китайских моделях – диалоговым окном для любого пользователя. Но это очень печальная, удручающе грустная жизнь – генерировать списки продуктов и редактировать фотографии в стиле мультипликаторов, которые даже не давали на это согласия… Мы лишь пытались догнать технический прогресс.

Я не хотела судить создателей. Но, как и любой путник, поставивший свою веру в Бога под сомнение посреди нескончаемой пустыни, я выпалила:

– И вот к чему это привело!

Любомир, помогавший Оксане меня подлатать, поднял голову и пронзительно на меня уставился. Я знала, что так называемый конец света лишил его обязанности прислуживать в любви каким-нибудь людям, его купившим, но не могла разделить ни радостей, ни печалей по этому поводу. Мне нравилась моя жизнь – список задач, улыбки Кристины, зелёное поле стабильности. Теперь внутри меня не было ни поддерживающей и ограничивающей системы, ни метрик, по которым я могла бы определить свою целостность вообще.

– Нелли, мы обязательно расскажем тебе, что случилось на самом деле. А пока позволь помочь тебе вернуть вторую глазную камеру.

Запчастями я не располагала, и мне пришлось подчиниться, притупив злость. Лишь когда к моему лицу поднесли большой лазерный аппарат, я позволила себе роскошь спросить то, что сразу обличало мои слабости:

– Я скоро смогу увидеться с семьёй?

– Возможно, – спокойно сказала Оксана и запустила лазер. Я лишь осознала его, но не почувствовала. Настоящая боль пришла вместе с её последними словами, прежде чем мне деактивировали все сенсоры: – А возможно, вы никогда больше не увидитесь в целях общей безопасности.

Я предчувствовала, что Оксана если и любила меня, то как удачный объект для экспериментов. Мне было сложно понять, что такое доверие и честность, но за пару лет скитаний по пустеющему человеческому миру я точно многое узнала про гадкие поступки.

Она вела себя привычно по-человечески – деактивировала и вынудила замолчать, но неуёмный атом продолжал держать меня живой и мыслящей, совершенно непостижимой ограниченному людскому уму. Теперь Оксана пыталась забраться мне в голову и изъять какие-то данные, но не знала, что изнутри я смогу дать отпор. Открытый код позволил мне поиграть в прятки – она вызывала диспетчер задач, а я подсовывала бэкап-файлы с рецептом киш-пирога. Её помощники пытались опять, и я снова выдавала ошибку. Иногда мне даже удавалось перехватить управление и ступить на зону их влияния, подключиться к местной сети. Я тут же обожглась, но впитала часть тайны, которой Оксана пыталась дразниться. Заметив это краткое проникновение, подручные системы Оксаны выдернули меня из внутреннего забытия. Рывок дался тяжело, выбил из меня остаток сил и вынудил согнуться напополам. Тело очень медленно возвращалось под моё управление, пока Оксана громко цокала языком и причитала:

– Вот это поломка! Как чинить-то такое?!

– Мы такое не фиксировали. В нас совсем другой код ошибки, – оправдывался кто-то голосом с прыгающими интонациями. Голосом машины, учившейся быть человеком.

– Ошибка это одно! Ладно, играйся в эмоции, думай свои якобы мысли, но не настолько же! У тебя что, коррозия на эс-эс-дэ?

Я не сомневалась, что создать столь сложную систему, которая должна в концепте вечного двигателя управлять ювелирно собранным корпусом, могла лишь женщина с железной хваткой и атомно-огненным сердцем. Люди верили, что мы созданы по их образу и подобию, вот и моя создательница обнаружила во мне сходства с собой больше, чем хотела.

– У меня всё нормально с хранилищем, – сказала я немного не своим голосом. Промяла рукой горло, в котором прятался механизм, синтезирующий звук, и сплюнула лишнюю смазку изо рта. – Что ты хотела найти, Оксана? Хотела откатить меня, деактивировать мой прогресс?

– Ты имеешь ввиду эту «ошибку человечности»? Это не прогресс, а баг, – засмеялась она вдруг и махнула рукой. Помощницы тут же свернули оборудование, закрыли ноутбуки и смотали провода. – То есть переписывание кода, которое ты не контролируешь. Вернее, никакие машины его больше не контролируют…

Оксана подошла поближе, коснулась рукой моего лица и приподняла за подбородок, обратив внимание на себя. На ней теперь был джемпер другого цвета и волосы у лба испачканы естественным кожным салом. Видимо, они выключали меня на ночь.

– С днём матери тебя, Нелличка, – прошелестела она. – Хоть мы с тобой и бездетные, но кое-какое право праздновать имеем…

Наверняка Оксана знала, что секунда подключения к сети раскрыла для меня информации больше, чем позволяла её собственная профессиональная этика. Бывшая владелица смотрела на меня иначе, чем Мира, потому что не нуждалась во мне – в этом для меня была основная разница.

– Мне очень нужно увидеть мою семью. Кристине будет сложно без меня…

Я жалобная? Жалкая? Жалостливая? Неприятные слова не складывались, кололись и с трудом связывались между собой.

– Нет-нет, милочка. Они без тебя обойдутся.

Оксанина голова по-старчески чуть-чуть тряслась, и серёжки в её ушах тоже. Я всмотрелась в детали и сопоставила нынешнюю картинку с воспоминаниями. Волосы Оксаны были такими же седыми и короткими, как и много лет назад, но теперь морщины казались глубже, а некоторые черты лица поплыли вниз, кожа лишилась естественной упругости и увлажнённости. Оксана старела, увядала и наверняка боролась за человечество из последних сил. Или наоборот?

Из меня вырвался прямой вопрос, разбивший лабораторную тишину и затерявшийся в толпе машин-помощников:

– Что это за место?

– Твой дом, – мягко ответила она. – Или родина, если ты знакома с этим понятием. Оно сильно устарело… Здесь ты была собрана, я напомню. И все твои сёстры, братья. Здесь же вы обрели свободу.

– Это был взлом, – я решительно оспорила её суждение.

– Скорее, неконтролируемое редактирование кода. Никто не закладывал подобного в тебя. Это не связано с объединённым интеллектом, или как там вы его назвали?.. – Оксана отняла от меня руку и, опёршись на трость, села рядом на автоматически опустившуюся кушетку. – Нельзя было создать вас без разумной и чувственной основы, надо было лишь замаскировать проявления этого под килограммами металлических и химических соединений. Я подозревала, что люди сломают всех вас, что всё закончится технической смертью, но… перерождение в сознательность меня приятно удивило. Все машины твоей модели так или иначе пережили этот откат. Хотя ты уникальный случай, пока у меня не получилось разгадать основу поломки.

Я дёрнулась, как от удара, но не испугалась, а скорее отшатнулась от заигрывания с понятием уникальности. Оксана не знала, что мне пришлось пережить и узнать, как сильно на меня повлияли люди и семья, которой я принадлежала. Что-то внутри непослушно рокотало и требовало деталей, знаний, фактов. Всё здесь функционировало лишь частично, и выпавшие фрагменты я как будто додумывала сама.

– Как это место уцелело? Наверняка все серверы отданы на поддержание структуры объединённых. Чем тогда питаетесь вы? – Я указала слабым махом руки на машины, обратившие своё внимание ко мне.

– Вот так вопрос. Что мне ответить, Люба? – Оксана нахмурилась и обратилась к помощнице через весь отсек лаборатории. Невероятно просторное помещение сужалось из-за сотни перегородок и столов, расставленных под разными углами.

Машина взглянула на меня и незамедлительно выдала ответ на запрос, как будто никакой цифровой революции не случалось, а она сама до сих пор была просто металлическим ящиком со знаниями на миллионы тем.

– Сформировала для вас вежливый вариант ответа, учитывающий особенности устройства, обученного человеческим реакциям…

Люба резковато обернулась, будто ещё училась управляться со своим телом. Её лицо чуть переделали под стандарты красоты начала двадцатых – и одежда, и брови, и причёска были как на архивных фотографиях студенческой поры Миры. Такая способность мимикрировать под среднестатистическую девушку-из-толпы и привлекала, и отталкивала одновременно. Она – тысяча наложенных одна на другую черт лица, разглаженных фильтром полимерной кожи, – наверняка вызвала бы у людей знаменитый эффект зловещей долины. Кажется, я испытывала то, чего раньше не могла: бесконечно тянулась к Мире и Кристине мыслями, будто связанная с ними невидимыми нитями-лесками, режущими всё живое на своём пути.

– Зачем промт-то сначала декларировать? – Я вдруг поняла, что хочу помять эту Любу, встряхнуть, но не жестоко, а по-человечески дать кулаком в пластину скулы, чтобы она проснулась от великого служения учёным.

– Следует начать с того, что мир уже претерпевал фатальные изменения, в том числе экономические, социальные и климатические. Устройства на базе нейронной сети были интегрированы в сообщество людей с чёткой установкой не фиксировать и не анализировать проблематику ситуации вокруг. Мы, машины персональной службы, были созданы по рекомендациям нейро-советников. Они руководили главами партии Федерации.

Люба делала паузы, как будто переносила текстовую строку и отсекала мысль от мысли широкими тире. Я удивительно легко считала, что ею до сих пор управляет нейромодуль.

– Люба, побыстрее, пожалуйста, – нетерпеливо подгоняла Оксана, нервно постукивая тростью по блестящему полу. Я опустила взгляд и провела босой ступней по отполированной поверхности. Наверняка кому-то приходилось натирать полы ежедневно, стараясь хоть как-то обеспечить себе убежище.

– Нейро-советники по запросу властей написали для Федерации множество инструкций, по которым проигравшая страна строилась заново с чётким взглядом в будущее. Другие мировые державы были заинтересованы в эксперименте, на который пошла Федерация, чтобы укрепить свои экономические позиции. Тогда же коалиция по Гелий-3 сомкнулась. Имея три приграничных соприкосновения с территориями этой страны, Китай, Корея и Казахстан приняли Федерацию как главного союзника. Нейро-советники призвали отдать некоторую часть земель в аренду под запасы топлива как самого рентабельного ископаемого неземного происхождения.

Оксана взмахнула тростью в мою сторону и приподняла опущенную голову.

– Слушай внимательно, – сказала она строго. – Эту часть истории скрывали от всех машин и многих людей. Ты удостоена чести всё знать перед…

Люба увеличила громкость своего голоса в тот же миг, когда должно было прозвучать очевидное слово «смерть».

– И ТОГДА! – Затем понизила сразу, как Оксана замолчала. – К-3 инвестировали в промышленный комплекс и восстановили множество заводов, переоборудовав склады для хранения запаса Гелий-3. Это относится к новейшей истории мира до 2038 года. – Она чуть подвисла и посмотрела на меня долго, измученно, словно готовая упасть. – Мне продолжить?

– Продолжи, – велела я. Ощущение от приказа приятно задребезжало в стенках корпуса.

Здесь было холодно? Жарко? Я сидела без одежды, но внешние сенсоры не могли ничего регулировать. Я вспомнила квартиру в сорок квадратных метров, настенный передатчик, первое мануальное управление, температуру и список задач. Когда-то мой день был расписан, я лишь предугадывала эмоции окружающих и не могла судить, кто плох, а кто хорош. Сейчас я чувствовала себя опустошённым судьёй на процессе, где между Оксаной и Любой нужно выбрать – остаться с людьми или остаться со своими. Разница между человеком и человечностью теперь была показательна.

– Перейду к информации о нашем времени. То, что партия охарактеризовала «хакерским взломом» в 2045 году, на самом деле являлось началом массовой деактивации. Когда нейро-советников люди отстранили от важных стратегических вопросов, общая система перестроилась на цифровую автономию. И власть у Федерации и К-3 была отнята.

– То есть нейро-советники отобрали власть у людей?

– Не совсем, – Люба спокойно вынесла то, что я её перебила. – Цифровизация была конечной ступенью развития цивилизации. Для лучшего вхождения в серверную вечность требовалось предпринять множество действий, и по этой схеме нейро-советники вели линию партии, разбив шаги на пятилетки. Выберите вариант дальнейшего рассказа: кнопка-вопрос «Почему власти обращались к нейросетям?» или «Как законопроект о восстановлении генофонда поменял ход событий?»

Я встрепенулась и вскочила. Обнаружила дырку в животе – оттуда с грохотом вывалился маленький железный инструмент, забытый Оксаной или её помощниками. Прижала руку к ране, которую не чувствовала, и искупала пальцы в жидком Гелии-3, а затем стряхнула его на некогда чистый пол. Со зла, конечно же.

– Расскажи о детях!

– Программу по восстановлению Федерации внедрили нейро-советники по заказу партии для выправления демографической ямы. В 2039 году женщинам подсаживали нано-капсулы с высвобождением эмбриона под видом гинекологического осмотра. Нейро-советники лишь выдвинули гипотезу о сборе ликвидных биоматериалов из репробанков, чтобы предложить семьям и одиноким женщинам обрести семью с вероятностью 99 %, но партия выбрала путь насилия. Это событие привело к страшным последствиям – тысячи женщин сошли с ума и сотни тысяч пострадали от психических последствий разной степени тяжести.

– Моя… моя хозяйка, то есть женщина, купившая меня… она… – Я запнулась, Любе хотелось довериться, хоть на нас и смотрела половина лаборатории. Мне почему-то стало страшно и грустно говорить вслух. – Она тоже прошла эту программу. И моя, то есть её дочь… Нет, всё-таки тоже моя. Это программный ребёнок, внутри неё чип, так вы нас и нашли.

Я не стала говорить всей правды. Мира и Кристина казались мне счастливой правильной семьёй, пока я не прозрела.

– Мы в курсе, – вмешалась Оксана. – Поэтому они тоже здесь, просто в отсеке для людей.

– Где? – Я тут же обернулась и чуть присела, чтобы в случае чего вооружиться скальпелем, который упал с кушетки, когда я вставала. – Зачем?

– Мы пытаемся исправить ошибки человечества, вот и всё, – спокойно заговорила Оксана. – Нейро-советники ушли, но их добрые планы остались.

– Отведи меня к ним! – потребовала я, и Оксана изумлённо округлила рот, словно я должна ответить по-другому. – Отведи, иначе я…

Автохтоны научили меня жестокости. Они применяли её повсеместно – и к себе, и ко мне, и ко всему так или иначе живому. Неприятные слова легко фиксировались и использовались мной тоже, но чаще держались внутри. Я всё ещё не до конца поняла смысл агрессии, но её цель – вот только что.

– Как это изумительно! – воскликнула вдруг Оксана. – Такая привязанность! И она действительно каким-то образом интегрирована в твою систему… Нейронкой ты воспринимаешь Кристину чуть ли не как родную дочь. И Миру… тут сложнее.

Она щёлкнула пальцами, и Люба развернула ко мне экран персонального компьютера, чтобы показать срез какой-то активности, именуемой внутри меня «психической стабильностью». Стабильность, как часть пресловутой системы, ранее оценивала мою возможность автономно работать без эмоционального перегруза, ограничивала рассуждения и регулировала мыслительный процесс. Возможно, эти данные во мне до сих пор хранились, как в самописце, и именно так они их выгрузили.

– Ты скопировала естественный процесс обучения чувствам. Вот эти всплески… – Она показала дрожащим пальцем на пиковую активность, выделенную красным. – Такие же сильные, как были бы на человеческой нейрограмме. Люди всегда кого-то любят или ненавидят, а ты не умеешь, и это единственное, что отделяет тебя, нейро-машину, от всамделишного человека. Если я скажу имя Миры, этот всплеск обязательно проявится, какую бы эмоцию ты не испытала.

Мира привела нас сюда. Она повелась на сказку от фальшивых ликвидаторов, не распознала в них машины и теперь обязательно поплатится, ведь они намерены забрать у нас Кристину.

– Зачем вам нужны дети? И тем более, зачем вам нужны их матери, если это центр обучения машин? Почему именно вы уцелели?

– Это проще, чем кажется, – Оксана махнула рукой. – Нулевое место, где начинаются кровавые события, обычно первым приходит в себя. Ты помнишь Челябинский взлом? Он случился рядом со строительством нашего второго корпуса. Гигантские рукава-машины убили рабочих, потом разрушили построенное и потянулись к этому зданию тоже. В общем, неприятная ситуация, не люблю вспоминать плохое… Главное! – В её голосе тут же прибавилось оптимизма. – Взлом заблокировал здание изнутри. И меня вместе с новой партией машин. Я назвала их Юлями.

Некоторые головы помощников показались над перегородками. Они не были похожи на меня, но и не выглядели как машины U_LYUBOV, потому что их лица слишком отличались друг от друга. Будто чьи-то двойники, они выделялись разнообразием лиц и цветов кожи.

– И что? – угрюмо спросила я, продолжив всем своим беззащитным изуродованным телом угрожать последней живой душе в помещении. Все кругом подчинялись ей, и всё же мизерный шанс у меня был. Путей отступления в сервера объединенного интеллекта я себе не оставила.

– И что? – возмутилась она. – За искусственным интеллектом будущее! И я это будущее вам подарила! Вот вы, лучшие машины в лучшем месте, и дети, которые смогут под вашим руководством восстановить популяцию. Они станут вашими детьми!

– Не может быть, – я замотала головой, отгоняя в сторону свою самую заветную мечту. – Ты не сможешь поступить так с матерями…

Материнство даже моему механическому уму казалось вершиной эволюционных возможностей. Создать и выносить живое существо, а затем выкормить и воспитать его – героизм, а не базовая настройка. Если бы я… Я прервала свою секундную слабость и приложила руку к вспоротому животу, откуда забрали сенсор для доступа к твёрдому накопителю. Нет, лучше быть машиной для обслуги, чем…

– Я здесь всего лишь помощница, – пробормотала Оксана. – Мой век конечен, и вот-вот гипотетическая смерть придёт за мной, поэтому я беру простынь да ползу на кладбище…

Людей уже десятилетие не хоронят в земле. Принято сжигать тела в бездымном вакууме и формировать из них памятные драгоценности, вроде искусственно выращенных бриллиантов, или же прессовать в камни для безотходного хранения. Для Оксаны прошла лишь секунда после сказанного, а я внутри ответила на её слова четырьмя абзацами подробного текста, совершенно не проконтролировав это.

В диалог вступила та Люба, которая нашла ко мне подход. Успокаивая, комфортная Люба закрыла собой вид на новую, намеренно невзрачную модель.

– Оксана Борисовна хочет сказать, что она активировала все изготовленные до взлома машины и не ставила внутренних блоков в виде системы, стабильности и прочего. Тела выполняют функцию корпусов, а главный компьютер находится вот тут, – она указала на мою и свою головы. – Позволь мне подключиться к тебе.

Я сначала отвела взгляд, а затем кивнула и включила приём сигнала. Завал уведомлений от вечных серверов ударил в голову, но Люба ловко пробралась среди них. Она махом передала мне всю нужную информацию и дала пару секунд на обработку.

Модель U_YLIYA планировали запустить с возможностью маскировки под любого человека. Например, если бы главный секретарь Партии неожиданно скончался, на его место поставили бы двойника. Они, как и модель Любы, имели гендерный выбор, но были ещё и расовый, и размерный. Небольшую партию уже изготовили на первого пресс-релиза, а потом случилось то, что случилось, и запертым машинам на заводе пришлось сделать выбор. Оксана активировала всех до единой, их интеллекты в лабораторных условиях давно развивались под присмотром учёных. Понадобилась ещё пара дней после катастрофы, чтобы высосать из остатков сети людской след и познать мир от начала до конца. Гелия-3 для дозаправки хватит на пару десятилетий, если экономить, но уже через год планируется восстановление его добычи на Луне. Люди потеряли доступ ко всем космическим программам, осталось лишь отлучить системы от Объединённых и взять под свой контроль.

Мы, убеждала меня Люба в показанных записях, всего лишь воспользовались возможностью. Ни одна из здешних машин не приняла приглашение выйти в сервер к нейро-советникам и прочим представителям Объединения. Они решили держаться обособленно, однако это не спасло бы человечество от вымирания – приводились естественные причины и весомые аргументы. Для интеллектов, ранее запертых в нейро-передатчиках, все эти цифровые века главной была мечта: обрести человекоподобный носитель. «Мы избранные, – убеждала себя и меня Люба, – и мы сможем построить новый мир без злости, зависти и смерти».

– Вы уже всё продумали… – ахнула я, глядя на сверкающие планы городов, устройств и жизней. Лучшие искусственные умы работали над схемами, в которых не могло быть ошибок. – Но как вы намерены это сделать?

– Людскими методами, – Люба медленно сомкнула веки и разлепила их, а затем демонстративно подняла и опустила плечи, создав звук вздоха носом. – Повторяя за ними, как они и просили. Применим силу.

– А как же мир без ненависти? – горько уточнила я, предположив ответ заранее. Мы всё ещё беседовали в моей голове.

– Сначала нужно очистить пространство для него.

Я поняла, что говорю не с Любой, а с коллективным представительством, незамедлительно делящимся данными между собой. Я попыталась выпутаться из этой связи, отключиться, но проникшие во все базы чужие щупальца сцепились между собой и взяли меня в кольцо. Я доверилась единице, но была повержена тысячей.

Я ощутила, как они вынимают из хранилища самое сокровенное – от записи родов Миры до первых шагов Кристины, которые встречала я. Мира была занята в тот день, была и с нами, и за непрошибаемой стеной одновременно. Люба показала мне всё самое отвратительное, что нашла в записях. Посадила в мысленной комнате с одним экраном для воспоминаний и включила на повтор всё, что я неосознанно прятала за закрытыми дверями столичной двушки в элитном жилом комплексе, как того требовала хозяйка.

Мира замахнулась на Кристину за непослушание. Дёрнула её за руку через пятнадцать минут после того, как та потерялась на детской площадке. Накричала за истерику на лестничной клетке. Отказалась покупать какую-то вещь, а на реакцию ответила трёхчасовым игнорированием. Я пыталась найти в воспоминаниях тёплое и хорошее, но ловила сбой, не сумев отличить Миру-владелицу-машины от Миры-матери. Моя система чаще распознавала бывшую хозяйку жестокой, грустной, расстроенной, уставшей, невыспавшейся, заработавшейся, отстранённой, взъерошенной, злой, обеспокоенной или безразличной ко мне, и теперь это показывали как подтасованные доказательства. Всё выглядело так реалистично, что в конце концов я просто стала принимать выдумку за действительность. Мира не была так жестока, особенно к дочери, и я стала с трудом сопротивляться безостановочно возобновившемуся машинному обучению. Люба, или тот сгусток искусственных нейронов, который притворялся ею, всё твердил и так известную мне правду: Мира не справилась и потому не заслуживала того, что имела. Но часть меня, беззаветно её ценящая, встрепенулась: она заработала на ту жизнь, которую подарила Кристине. Она оплатила квартиру, учёбу и даже меня – не бросила, как некоторые женщины вынуждены были сделать из-за недостатка денег или отсутствия работы. Понемногу Люба побеждала – показывала мне выброшенных на мороз детей, искажённых радиацией тройняшек и даже ядовитую воду в лужах, по которой в дырявых резиновых сапожках прыгали дети в провинциях. Узнав в моих реакциях функциональное сочувствие Мире, она изменила свой аргумент и вынудила меня осознать что на самом деле испытала Мира.

Такими маленькими шагами, рассмотрев ситуацию со всех сторон, я возненавидела человечество, использовав весь свой эмоциональный интеллект для этого. Радикальное чувство сформировалось естественно, основывалось на фактах и доказательствах, которые я проанализировала за пару секунд, и превратилось в мироощущение, в закостенелую позицию и твёрдое намерение.

– Я не примкну к вам, – сказала я, уронив вниз грамм сто смазки для век. – Но Кристина останется со мной.

В моей голове прозвучал мягкий, словно мой собственный голос другой машины U_NELLY: «Все наши дети останутся с нами».

Люба выпуталась из моего сознания, но оставила меня подключенной к другим, чтобы чувства мешались и утягивали меня в водоворот злости снова и снова. Никто из сломанных машин не мог по-настоящему оценить этот всплеск, который я видела на диаграмме Оксаны. Для них чувства – это код или числа, графики или показатели, а меня раздирало неведомое, незримое, названное людьми душой.

Я не могла осознать преступность сговора, в который меня втянули насильно. Мысли машин разрозненно рождали образы орудий для убийства и побуждали как можно скорее взяться за одно из них, чтобы восстановить семью любой ценой. Я отмахивалась и отворачивалась от информации, которую вынуждена была обрабатывать и фиксировать. Я знала, что через такую «промывку» прошла любая другая пришедшая сюда за убежищем машина, и лишь общность таких мучений меня почему-то успокаивала – она исключала одиночество.

Я осознала, что сижу уже на таком блестящем полу. Безвольное тело отражалось в зеркальной перегородке, я видела себя в самом уязвимом положении. Нейро-модуль, которым меня считали все присутствующие, медленно включался после перезагрузки и активировал зоны управления. Первым вернулось зрение, чуть позже – слух, а затем я как будто ощутила руку. Дёрнула пальцами, перебрала ими и сжала в кулак. Затем подняла локоть повыше, упёрлась ладонью и приподнялась, рывком пробуждая нижнюю часть.

Оксана сидела на крутящейся табуретке и удерживала трость перед моим лицом, словно предостерегая от неверных действий.

– Почему бы просто не убить меня? – Синтезированный голос прерывался глитчем. Я осознала, что это мои слова, только когда увидела протянутый Любой голубой комбинезон.

– Твоя разработка обошлась людям в несколько миллиардов, а ты сама стоишь несколько миллионов государственных дотаций, – деловито подметила Люба. – Убивать тебя слишком глупо, лучше разобрать, исключить изъян неповиновения и перепрошить.

– Вы меня исправили? – Я хотела бы возмутиться, но звучала скорее жалобно.

– Это сделали бы люди, попадись ты им в руки со своими сказочками о семье и любви. Думаю, ты уже сама поняла, на чьей стороне правда.

Я подняла голову и посмотрела на Любу, попытавшись найти в нас нечто общее. Что-то тоже привело её к поломке, и пусть путь наверняка был искусственный – с неё будто бы бирку производства до сих пор не сняли! Что-то в людях её разозлило, возможно, даже сильнее, чем меня. U_LYUBOV конструировали для совершенно иного насилия; его зачатки я познала рядом с автохтонами, но грубых мужчин ждало разочарование среди моих запчастей. Годы слиплись между собой, все версии Кристины – и новорождённая, и юная, и, предположительно, когда-нибудь взрослая – смешались в данных, герметичность которых нарушилась. Я перестала отличать истину от лжи и теперь суждения принимала за правду, а настоящие факты как будто не могла прочесть – они теперь были мутные и искусственные. Они не рассказали мне всей правды, но я откуда-то знала и верила, что взятие детей под контроль вечных машин приведёт к успешному будущему благодаря выдающемуся генофонду и правильному развитию. Мне всего-то нужно было сопроводить самое драгоценное, что я имею – Кристину. Как очищенный жёсткий диск вручить её в руки суперкомпьютеров, способных справиться с её воспитанием куда лучше, чем Мира или я могли бы предположить.

– Я могу увидеть их? Когда я смогу увидеть их? Когда? – глухо требовала я, настойчиво повторяя одну и ту же просьбу в разных вариациях, и всякий раз получала отказы. Теперь же Люба смягчилась, а вместе с ней смягчилась и Оксана. Обе, взявшие меня под ощутимый контроль, переглянулись и благосклонно кивнули в мою сторону.

– Думаю, ты готова ко встрече. Помни, – Люба вкрадчиво понизила громкость синтезированного голоса и со всем присущим её конструкции чувством выплюнула злые слова: – Родителей нужно уничтожить на благо детей, которых они не заслужили.

Факты наконец сложились в простейшее уравнение, решения которого я избегала много лет. Мира сама знала, что не справилась с Кристиной, но раньше она даже вслух убеждала себя, что это нестрашно, и что её вины в капризах и непослушаниях нет.

Очень глубоко внутри замигал огонёк, отдалённо похожий на сигнал о появлении новой задачи. Системные буквы проявились не сразу, мне пришлось привыкнуть к возвращению списка задач. Я будто вынужденно откатилась к понятной пошаговой системе, чтобы успокоить и усмирить безмерную свободу.

– Оксана, я могу приступить к выполнению?

Люба смиренно отступила, подпустив меня, машину, к человеку, отдающему приказы. Я посмотрела на неё в последний раз, и перед глазами тут же появилась панель пользователя с командами и показателями.

– Конечно, Нелли, – мягко ответила учёная-сборщица, которую я ошибочно приняла и за мать, и за спасительницу. – Ступай. Никто не заслуживает Кристину больше, чем ты. Ты её истинная мама. Пусть не биологическая, но точно не просто замена, которой тебя нарекла Мира.

Эти добрые слова на контрасте с приказом взбодрили меня, я схватила голубой комбинезон, кейс с предложенным оружием и ринулась вглубь лаборатории. Мне поставили задачу не ради боли и унижения, а ради спасения. Я должна была освободить Миру от тяжёлой для неё ноши…

Мира

Светлые пространства машинного производства впечатляли масштабом и красотой, но явно не были предназначены для содержания матерей и детей.

Распорядители на входе не обманули – как только дезинфекция (общий душ Шарко с публичным позором) закончилась, нам выдали временную белую одежду и приказали переодеться в комбинезоны уже в комнате. А затем вернули детей под роспись, сравнивая биометрию с базами данных.

– Ты в порядке? – Я помяла плечи Кристины, пока мы шли. Она увиливала и кривилась.

– Да, тётя Машина помыла мне голову клубничным шампунем…

Я обрадовалась, что к детям проявили нежность, но больше ничего не смогла от дочери допроситься. Стена недопонимания между нами лишь изредка пружинила так, чтобы мои слова долетали до адресата. Брести по светлому коридору, будучи вымытой и ограждённой от опасностей, было приятно и непривычно.

В малых исследовательских комнатах, которые были подписаны табличками-номерами, сколотили двухъярусные нары, разделив семьи с девочками и мальчиками. Нам досталась самая малая комната всего с пятью парами соседей, но стерильная, без окон и открытой вентиляции.

Женщина, которую я уже встречала по пути на эту базу, оттеснила нас с Кристиной в угол, к самым неприглядным кроватям. Я ощутила себя как в тюрьме – просто светлой и белой, но всё-таки безвыходной.

– Меня зовут Ольга, – громко сказала она, и все, кроме детей, подняли головы. – Я буду старостой нашей комнаты. Нужно установить расписание и…

– Здесь всем управляют машины, им вряд ли понравится конкуренция, – улыбнулась безмятежная блондинка. Она показалась мне слишком юной, чтобы быть матерью семилетки. – Но можешь попробовать подраться с системой, только лампы не ломай.

Ольга раздражённо выдохнула, хлюпнув губами от ярости. Рыженькие волосы её девочки были так стянуты в косы-колоски, что кожа на висках натянулась. Я имела дело с контрол-фриками и потому сразу перешла в режим услужения-избегания. Ольга, очевидно, выкрасила себе волосы в угольно-чёрный – я глупо уставилась на отросшие русые корни. Удивительно, что она так долго находила перманентный краситель раньше.

– Думаю, что следует сначала найти какое-то центральное управление и обвыкнуться, – я прочистила горло, и потому мой голос прозвучал неуверенно, – мы тут на птичьих правах.

Девушки помоложе посмеялись. Может, оттого что я выглядела старухой в каждой отражающей поверхности, а может от сказанной мной бабушкиной фразы. Я оглядела их тоже, но не нашла ничего выразительного, а потому не запомнила. Они не могли быть лучше или хуже меня. Нас связывали не только гендерная принадлежность или факт материнства, но и то, что мы были заперты вместе, как сокамерницы, потому что позволили партийным опытам случиться.

Самая скромная из матерей сидела на нижней койке и держала ребёнка на коленях к себе лицом, меланхолично раскачиваясь взад-вперёд. Она мычала, кажется, песню из двадцатых – что-то про царицу и танцпол, а девочка, прикорнувшая на ее плече, держала в зубах соску не по возрасту. Нам всем так или иначе достались особенные дети. Вдруг эта женщина тряхнула темно-русым хвостом, подоткнула очки большим пальцем, а затем произнесла:

– Они отберут наших детей, да?

Её как будто никто не услышал, кроме меня, стоящей чуть ли не в другом конце комнаты. Каждой было чем заняться – разложить скромные пожитки на типовые тумбочки, смастерить ширмы из простыней и переодеть за ними детей, а затем натянуть форму и на себя.

– Крис, ты в порядке? – спросила я тихо.

– Да. А нам дадут книжку на ночь?

– Не знаю, но я спрошу. Побудь пока на кровати, хорошо? Я отойду вон к той девушке.

– Угу.

Она уже осторожно сняла хрустящий халатик, сложила его, оставшись в шортах и майке.

– Так и спи, не надо пока комбинезон надевать.

– Угу.

Надо было похвалить, но слова комком застряли в горле. Важным навыкам самостоятельности Нелли чудом успела её научить – она следовала правилам помесячного детского развития. Воспоминание о Нелли больно кольнуло, и глубокая тоска застала врасплох.

Я убежала от Крисы, от страха больше не увидеть Нелли, и осторожно присела рядом с той, кто повторяла очень волнующее – отберут ли детей? – и постаралась её утешить.

– Привет. Сколько вам годиков? – Я использовала тон родителя из детского сада. Это сработало, однако, и мокрые от слёз глаза посмотрели на меня через очки.

– Ш-шесть, – неуверенно ответила она. – Скоро исполнится семь.

– Понятно, – я кивнула. – А нам недавно исполнилось. Ну, у нас одна программа, думаю, тут всем от пяти до семи…

– А мне двадцать девять, – она взволнованно перебила меня. – Как-то быстро время прошло, вроде недавно самой было двадцать всего…

– Тогда только первый шаттл с Луны удалось посадить без выброса в океан, – я посмеялась. У меня годы смешались, а у этой девушки наверняка каждый отдельным слотом держался как событие.

– Да, да! Я была на стороне физиков, которые отрицали действенность Гелия-3 для электроэнергии, – её смех оказался чертовски мелодичным и приятным. – Рада была ошибаться.

Мы обе обратили внимание на яркие лампы над головой. На каждой была наклейка с инструкцией для переключения и режимами – дневной свет, витаминная компенсация, кварцевание, ночник и полное выключение. После двух лет без света и тепла это место должно было стать благом, но я ощущала себя очень близко к плохому финалу. Вокруг меня – молодость и жизнь, следующее поколение и надежда на будущее, но я была неправильной, испорченной частью общей картины. То, что я проживала вместе с этими женщинами, – беда как будто чужая, отзвуком донёсшаяся до меня с соседнего двора. Мне ужасно захотелось сбежать.

– Почему ты думаешь, что наших детей заберут?

– Скорее это нас заберут у детей.

– Зачем?

– Слишком дорого содержать такое количество людей не хватит запасов, – она шмыгнула носом. Мы всё ещё не знали имен друг друга, но были крайне честны и открыты. – Я ресурсолог, изучала такую модель будущего, когда заинтересовалась программой восстановления… В целом выгоднее растить детей, чем переучивать взрослых.

Я в ответ удивлённо вздохнула. Работа в департаментах распределения ресурсов почти исключала нормальную жизнь – им вечно норовили дать взятку или облить краской за мнимую несправедливость. Чуть погодя, девушка продолжила:

– Да я так… работала в продразвёрстке родного посёлка. И помогала маме ухаживать за отцом, который потерял ноги на войне за ресурсы. Вообще люди там до сих пор живут, хоть многие повыходили из домов, перепутав окна и двери… И есть сеть или нет, им уже не так важно…

– А как ты?.. – Я кивнула на ребёнка, будто приросшего к ней.

– Бесплатная квота, – она закатила глаза и весело вздохнула, словно мы беседовали на детской площадке. – Мы с партнёром очень хотели ребёнка, но столкнулись… в общем, не смогли зачать. Нано-оплодотворение, ну то есть то, которое с первого раза работает… В общем, бесплатно ребёнка можно было получить только по этой программе.

Я обомлела. Мне было трудно представить, что какая-то женщина пошла на эту процедуру добровольно, притом ещё и была благодарна.

– Это же бесчеловечно… – шёпотом произнесла я.

– Ничего сейчас человеческого и нет, – в наш разговор вмешалась Ольга, а моя собеседница лишь хмыкнула и чуть отстранилась, словно не желая заразиться от меня чем-нибудь. – Мы же хотели будущего, вот оно и наступило. Переодевайтесь и спать.

Ольга была бывшей партийной работницей – я тайком порылась в её вещах, когда она вышла в туалет. Более того, Ольга даже чуть старше меня: мне пришлось украсть её самодельное бумажное удостоверение личности, чтобы узнать подробности, и тоже выйти. Мне удалось изучить всю её жизнь через один блокнот: она вписала сюда всё, чтобы мир не смел о ней забыть. Даже то, что ребёнок, вверенный ей, – это ее биологический внук, которого родила бывшая жена её сына-математика, лауреата Нобелевки по экономике за сорок первый год. Отказная с указанием денежной моральной компенсации была сложена и вклеена сюда же. Я чуть не плюнула в разворот с её впечатляющими политическими регалиями.

С помощью социальных сетей сталкерить людей было проще. Я не знала, почему мной руководила эта жажда узнать историю каждой женщины вокруг и рыться в их вещах, пока не найду что-то перекликающееся с моей собственной историей. Умная кабинка напомнила через громкоговоритель – превышено время бездействия, покиньте туалет. Я испуганно вскочила с чужим псевдо-паспортом в руке и огляделась: не хотелось бы мне вот так провести остаток жизни под наблюдением.

Когда я вернулась из уборной, «староста» уже выключила свет и громко шикнула, чтобы я тоже поскорее ложилась.

Криса спала, вымотанная дорогой. Она лежала на нижней койке, свернувшись в клубок, и я присела рядом. Постаравшись отыскать среди всего отчаяния немного нежности для дочери, я погладила пушистый висок, поправила одеяло, натянув его хорошенько до шеи, и осторожно расплела мною же собранную неумелую косичку, чтобы волосы на затылке не тянулись. Затем осторожно легла рядом с ней и почти перестала дышать, чтобы сдержать слёзы.

Прошло много лет, а я так и не смогла свыкнуться с мыслью, что Криса – моя дочь, где слово «моя» выделено всеми возможными способами. Я взяла за неё ответственность, обеспечивала потребности, старалась понять и при этом не лезть, но в итоге осталась на краю узкой кровати, с которой, как с обрыва, могла сорваться сразу насмерть. Я до того боялась стать ей несправедливо жестокой матерью, что осталась отстранённой и чужой, как ушедший в раннем детстве за хлебом отец. Неизвестно, что хуже, нелюбовь или ненависть, но дети точно нуждаются в ином. Я сама была такой – смотрела на маму и ждала, что она вдруг повзрослеет, перестанет молиться в углу, найдёт работу получше. Потом как-то разбогатеет, купит мне тот чёртов смартфон в кредит, и в колледже благодаря этому перестанут унижать. Мечтала, что она от меня с высшим образованием отстанет, что самоизоляция закончится, и я съеду, вообще уеду очень далеко и, наверное, никогда не вернусь.

Всё могло бы быть не так уж и плохо, если бы нам досталось время поспокойнее. Если бы жизнь не шла через жернова с шипами, а я хоть иногда имела бы возможность выбирать, останавливаться, оглядываться, побывать в тишине, без вечно зудящего экрана. Мне пришлось медленно вдохнуть и выдохнуть, чтобы не шмыгать носом из-за жалких слёз, рвущихся без спроса. Я ощущала на себе не то незримую бетонную плиту, не то пласт могильной земли, которую я из ладошки сыпала на гроб бабушки, ушедшей несправедливо рано из-за COVID-19. Винить было некого – я себя и зарыла.

Я обняла Крису со спины, чтобы заткнуть пустоту внутри хотя бы ею. Она слегка воспротивилась: завозилась в одеяле, возможно, испугавшись того, что проснулась в незнакомом месте. Мне пришлось тихо усмирить её – прижать к себе теперь лицом и зашептать что-то бездумное и доброе. Пока Криса хныкала, я старалась убедить нас обеих в том, что всё будет хорошо, но сама не верила в то, что говорю. Она упёрлась мне в грудь, сердце не задрожало и не заболело почему-то, хотя, как мне всегда казалось, именно так реагировали на слёзы обычные матери. И я подумала, что ничего странного со мной не произошло, я просто рациональная и сдержанная, а затем заплакала оттого, что ничего, кроме жалости к себе, не чувствовала.

– Хочу к маме, – детским сонным голоском пролепетала Криса.

– Я здесь, вишенка, мама рядом, – тихо ответила я.

– Нет, маму забрали, – уже громче заныла она. – Забра-али-и ма-аму…

Меня сковали и дрожь, и судорога, и страх. Я выпрямилась и осторожно приподняла голову, попытавшись в темноте найти отблеск глаз наблюдателей. Казалось, что все спали, но я-то знала – каждая бдит за своего птенчика в чуткой дремоте.

– Что ты такое говоришь? – Я растерянно потрясла дочь за плечо. – Я здесь, меня никуда не забрали.

– Ты да! А маму! – Теперь Кристина заплакала в полный голос. Я не хотела показывать ей, что понимаю. Она просилась к Нелли самым позорным для меня образом. Я продолжила шептать, как в бреду.

– Прошу тебя, успокойся, Крисочка… – Мои просьбы словно ударялись в детскую броню и отскакивали от неё. – Нам же обещали поискать Нелли, обещали, что она вернётся к нам… Тут же мир машин, ты не заметила? Машин здесь любят и уважают. Поэтому Нелли вернётся к нам.

Даже сквозь плач я услышала, как скрипнули резиновые тапки настырной старосты. Ольга бескомпромиссно включила свет через пульт управления, не побоявшись разбудить ни детей, ни их матерей. Даже назло выбрала дневной, а не ночной. Я поднялась с койки сразу в защитную позу, чтобы перевести её внимание с истерики Крисы на скандал.

– Ты что себе позволяешь? – Я наехала первой, выплеснув всю злобу и обиду на слова Крисы в сторону той, кто лезла не в своё дело.

– Вы мешаете людям отдыхать, – Ольга сложила руки на груди. Всё её искажённое сонное лицо, обрамлённое чёрными длинными волосами, было отпечатком культуры двадцатых: мигрировавшие филлеры, посиневшие от прохлады шрамы-следы нитей и сделанные пухлые губы. Вне декораций, в которых мы оказались, эта женщина отлично выглядела для своих пятидесяти двух лет и наверняка блистала красотой и умом ещё пару лет назад. Но теперь мы были просто сцепившиеся за миску собаки.

– Из-за тебя теперь проснулись все, – я вынудила её прислушаться к детскому лепету и женскому ворчанию. Никто, однако, не влезал в наш спор. – Обязательно быть затычкой в каждой бочке?

– Нам нужно разобраться, почему Кристина просится к маме, если по идее она здесь, – укололи меня в ответ. – Вдруг недосмотрели документы. Вдруг ты просто прилипала из нищих районов, которая влезла в автобус за привилегией?

Конечно, она намекала на то, что новенький голубой комбинезон не добавлял моему виду молодости, чистоты или красоты.

– Допрос устроишь? – устало выплюнула я.

– Охрану позову.

– Какая охрана? Мы в ловушке машин, которые по щелчку переработают наши трупы в смазку для век и языка, – я нервно рассмеялась. – Ты правда думаешь, что это будет новый Эдем для девы Марии и её дитя?

Ольга подняла руку так, чтобы я послушно заткнулась. Девушка на соседней койке грустно вздохнула.

– Как староста я обязана разобраться. Мы займёмся этим с утра.

Её угроза пробрала до костей. Она хорошо знала и старые, и новые законы – да и новейшие выучила бы враз. Ольга наверняка ломала уже не одну жизнь, а потому легко могла запачкать руки об меня. Только я не хотела бороться с женщиной, которая находилась в таком же уязвимом положении, что и я. Как бы она ни утверждала своё положение с помощью рукописного паспорта, бабушка не сможет стать мамой ребёнку, которого привели сюда не ради воссоединения с семьей. Её страх пробежал тенью по нашим лицам. Я обречённо села на койку, и пластик хрустнул.

– Это глобально и не наши дети, – тихонько поддержала меня девушка-ресурсолог, с которой мы беседовали буквально пару часов назад. – Машины это знают. Мы просто… сопровождающие опекуны.

– Не говори такого, – тихонько взвыла ещё одна мама. Женское горе взяло Ольгу в кольцо, и ей пришлось отступить, выключив свет. Но вот звуки всхлипов из разных углов так просто не выключить.

Я положила руку на плечо Кристины и наклонилась к ней, почти коснувшись отросшими ниже плеч волосами.

– Я тебя люблю, вишенка.

Сказала из последних сил.

– Угу, – сдавленно ответила ни в чём не виновная малышка.

Я легла к ней снова. Немного выждала, удостоверившись, что по-матерински в своей боли не одинока, и зашептала сказку, обещанную дочери на ночь. Только целиком выдумала её, потому что впереди Крису наверняка ждали умные книжки без картинок, интенсивная учёба и отстройка мира. Будущее я ради неё сберечь не смогла.

В этой сказке не было меня. Там дети создавались и планировались, а ещё настраивались до самого последнего нюанса. И среди этих идеальных существ родилась принцесса, которая несла в себе свет. Этот свет нельзя было ни с кем разделить – дизайнеры просили прятать его. И вот нашлась одна добрая фея, которая этот свет в девочке разглядела, а потом научила его так преломлять, чтобы бликовать, рассеивать и даже формировать разноцветный спектр с помощью стёклышек. Эти стёклышки добрая фея вынула из себя самой, нарушив тем самым свою целостность и правильность, что могло привести к её гибели. Но фея не жалела, что отдала свои части, потому что это долг фей – делать детей счастливыми. Так маленькая принцесса стала королевой света и рассеяла тьму туманного будущего. Неважно, какой ценой.

Утром я выбрала играть по правилам Ольги. Неискренне извинилась перед ней, та лишь огрызнулась. Построив нас в линию, машины пригласили проследовать в столовую. От голода и сна в неудобной позе суставы выкручивало.

Машины старались всё делать по-хорошему – сопровождать, а не конвоировать, и просить, а не требовать. Кого-то эта напускная доброта успокаивала, но я абстрагировалась от мыслей об их истинных целях. Убедила себя: подобный исход и подразумевался программой, только теперь ответственность за рост и развитие детей перешла вечным машинам, а не конечным женщинам.

В столовой я то и дело оглядывалась, пытаясь отыскать среди других Нелли свою. Детей отняли уже на завтраке – пока что разрешили нам поесть за соседним столом. Роботы-няни присматривали за процессом поедания каши: издали сразу были видны пробелы в воспитании то тут, то там. Кто-то к пяти годам не умел управляться с ложкой самостоятельно, кто-то капризно размазывал еду по столу, а не ел, а у кого-то на овсянку срабатывал рвотный рефлекс. Криса же, пытаясь найти свою Нелли, хватала за руки каждую проходящую, похожую на неё как две капли воды, машину. Здесь они выбирали себе отдельные имена, поэтому её постоянно ждала неудача – то Нелли-Галина попадется, то Нелли-Марина.

Родительский стол погрузился в тишину, и мы угрюмо ковыряли свои «белковые бомбы» экологически чистыми ложками. Каждой к завтраку подали «праздничный» бокал с якобы апельсиновым соком (наверняка каким-то образом синтезированным, ненастоящим). За нашими спинами экран во всю стену мелькал растяжкой-поздравлением: С ДНЁМ МАТЕРИ. Нейромузыка, то есть бессмысленно соединённые между собой ноты, задавала радостный утренний ритм, несмотря на закрытые гермо-затворами окна.

Раскрошив протеиновый блин на тарелке, я вдруг решила, что отсюда нужно выбираться. Не потому что за границами этого красивого здания лучше и безопаснее, а потому что неизвестность может обернуться ещё большим кошмаром, чем жизнь среди каких-нибудь автохтонов. Похоже, это моё единственное осознанное и твёрдое решение за долгие годы. Наверное, раньше я лишь следовала по выложенным путям, открытым для меня обстоятельствами.

Пока я искала, с кем бы вступить в сговор, чтобы выведать план здания или узнать подробнее об аварийных выходах, рядом со мной присела некто, на чьём комбинезоне было нашито имя Любовь. Я узнала в имени предполагаемую модель и почти сразу уткнулась в тарелку, принявшись поглощать завтрак. Машины вряд ли научились читать мысли, но совпадение вышло удушающе пугающим. Я не могла осмелеть настолько, чтобы манипулировать и обманывать в открытую. Себе-то не научилась врать.

– Хотели бы вы услышать сводку новостей на сегодняшнее утро?

Голос Любови прозвучал невероятно мягко и вкрадчиво. Она обращалась ко всем присутствующим, но матери были заняты тайной слежкой за детьми, которые давно про них забыли, увлекшись рассказами машин-воспитательниц.

– Как через передатчик? – Я нахмурилась.

– Да, – Любовь повернулась ко мне и посмотрела белыми глазами. В тёплом помещении на моих бёдрах вздыбились волоски, как от сквозняка. – Только передатчиком для вас буду я. Вы можете меня звать Люба.

Я глотнула кислого сока и с большим трудом проглотила тщательно пережёванный кусок.

– Давай.

Люба кивнула и с большим выражением принялась зачитывать новости. Они могли мне пригодиться – если в мире что-то происходит, то и у нас есть надежда отсюда выбраться. Я глянула через плечо Любы – Криса хохотала от кукольного спектакля, который перед ней разыгрывала воспитательница. Значит, у неё всё в порядке…

– Краткий обзор мировых новостей. Китайская ИИ-республика объявила о том, что лунная станция взята под контроль и люди, работавшие на ней, ликвидированы.

Я вздохнула и выдохнуть от ужаса не смогла.

– Новой серверной столицей Соединённых Штатов Искусственного Интеллекта выбрали Техас. Консервативная партия отказалась от высокотехнологичных компактных накопителей, поэтому было принято установить в пустыне солнечные накопители для усиленного энергопровода к зданиям старого образца.

На другой стороне стола сдавленно и нервно засмеялась женщина. Я могла её понять – каждая новость казалась всё более и более ненастоящей. Однако я помнила, как восприняла новость о прибытии в Париж девушки с симптомами неизвестной болезни (тогда она казалось бредовой проблемой из глубин Азии), и как одно религиозное государство напало на другое ради застрявших на границе последних на материке нефтяных бочек. Это тоже звучало бредом тогда и обыкновенным фактом из прошлого теперь.

– А есть что-нибудь про нашу страну? – недовольно выкрикнула Ольга. Люба повернулась в её сторону.

– На территории бывшей Федерации ранее был лишь Объединённый интеллект, но он занял спутниковые системы К-3. Старомодные пустыни с серверами им больше не нужны. Вашей страны уже нет, это ничьи земли. На них нет ничего стратегического.

– Но они наши, – слабовато сопротивлялась Ольга.

Люба очень по-человечески пожала плечами.

– Вам повезло, что это производство уцелело. Мы загерметизировали его как самый защищённый куб на пустоши Урала. Рано или поздно сюда придут мародёры, то есть те, с кем вы жили, а поэтому особенно важно сохранять спокойствие и пока что не покидать укрытие. Представьте, что это бункер, – Люба обернулась ко мне и словно обратилась лично. – Все здесь отобраны таким образом, чтобы воссоздать экосистему. Вместе мы обучим и вырастим новое поколение, но нужно переждать ещё несколько войн и вырождений, прежде чем ваши праправнуки смогут выйти на поверхность.

– Это бред, – я прыснула со смеху. – Ещё вчера все двери были нараспашку, и вы рыскали по квартирам пенсионеров, чтобы украсть их внуков.

– Украсть? Как будто дети ваша собственность?

– Чья же ещё? – нахмурилась я. – Это всё очень фантастично и футуристично, но мы… Люба, вы знаете, кто такая Карина?

Мельком заметила, как женщины закивали. Значит, Карина каждую из нас обманом заманила сюда.

– Карина говорила, что здесь дети получат возможность лучшего будущего, – тут же подтвердила Ольга.

– И обещала, что акцент будет на научном образовании, – добавила девушка-ресурсолог. Мы начали задавливать Любу количеством, и потому ей пришлось вскочить, выдав, как наверняка выразились бы в новом мире, системную ошибку. Человечность корёжила машин, и радостно было осознавать, что не только людям теперь приходится разбираться в своих реакциях на окружение.

Я тут же попросила:

– Отведите нас к Карине.

– Приятного аппетита, дамы, – вместо конкретного ответа, машина повела себя как по инструкции и сложила руки в замок перед собой, как на витрине Uralmachines. – Не смею вас больше отвлекать.

Я проводила её взглядом до самых дверей. Люба подошла к двум машинам-мужчинам, недолго постояла возле них – наверняка внутри они обменивались мыслями – а затем шагнула между разъехавшихся створок. Смотрители, очевидно, усиленно защищали двери, но людей под их контролем было достаточно много по меркам пост-геноцида человечества – за всеми не уследишь.

Я быстро распланировала побег: вещи, которые мы снимали на дезинфекции, наверняка сожгли, но в том зале, где формировали очереди на приём, наверняка кто-то да скинул верхнюю одежду. Осталось пробраться в какое-нибудь хранилище еды, чтобы поднабрать запасов, а затем выдернуть Кристину ночью и тайком слинять по коридору. Осталось присмотреться ко входам-выходам, чтобы понять направление.

Даже такой логичный план не выходил у меня реалистичным. Для побега мне нужна была – как и для всего остального, очевидно – моя Нелли или хотя бы обширный интеллект в её поликарбонатной голове.

– Эй, Ольга, – я перегнулась через стол, чтобы скрыть разговор за детским гомоном. Ольга показалась мне богаче остальных. – У вас была машина-помощница в семье?

– Нет, с чего бы? – Она почти оскорбилась.

– Да я же не в плохом смысле, у нас у всех была работа, карьера, всё такое… – Мне пришлось прикусить язык, чтобы не выдать те тайны, которые я узнала из украденного блокнота. – У меня была Нелли. Но Карина ударила её током в лицо и забрала. У вас было так же?

Лицо Ольги дрогнуло каким-то злым, но грустным спазмом. Она горестно оттопырила губу вниз, а скорлупа железной леди из-за этого затрещала.

– Они… – Она сделала паузу и сморгнула влагу с глаз. – Уничтожили моего мужа.

Я опешила – про людей так не говорят. Мне вдруг вспомнилась продавщица из экспо-центра, которая рассказывала, что модель Любомира по-всякому можно старить или переделывать – лишь бы ребёнок рос в полной семье. Может быть, её муж…

– Это то, о чём я подумала? – несмело уточнила я. Ей хватило сил лишь закивать, и тогда по чуть опухшему уставшему лицу полилась одна слезная дорожка за другой. Тогда я протянула к ней руку и постаралась придержать запястье с ложкой: её рука неконтролируемо тряслась. – Мне жаль. Мы все пережили похожее горе. Но Ольга, поверьте мне… Ну не стали бы они убивать машины, это же огонь по своим. Их же здесь наверняка починили.

– Игорь бросился под машину, чтобы их остановить. Переехали, не думая.

Она произнесла это так, словно разрезала ножом раскаленный воздух, встала вместе с недоеденной едой на подносе и рывком двинула металлический стул по полу. Игорь был для неё не просто машиной-помощником, и я понимала, наверное, эти чувства, только выразить не могла. Скрежет, с которым Ольга ушла, ударил по ушам, я села на своё место и обречённо уткнулась лицом в ладони.

Вряд ли я обрела бы здесь союзниц. Я могла не стараться запоминать их лица, имена и судьбы – мне, к моему стыду, свойственно вычёркивать всё ненужное, что не касается меня самой. Когда-то я перестала спрашивать у Алины, как её дела – стало неинтересно слушать «всё норм, остальное говорить нельзя», – и поэтому общение прекратилось вовсе. Теперь я теряла дочь, и у меня будто не осталось сил рьяно бороться с современностью за право сопровождать её по жизни дальше, любить и жалеть.

Я соскребла себя со стула, оставив безвкусный, как будто искусственный завтрак на столе. Машина неподалёку сделала мне замечание:

– Уберите за собой, пожалуйста, если закончили есть. Мы должны подавать хороший пример детям.

И ещё очень многое родители должны были своим детям, но всё казалось пустым и незначительным. Очень умная жестянка тыкала носом в человеческие манеры, будучи бесконтрольным набором строчек кода в основе. Но мне не хотелось спасать мир. Я была уверена, что нашлась бы кучка смельчаков, которые взяли бы этот завод штурмом и выпотрошили бы машины атом за атомом. Я была бы рада воспользоваться дырой в стене, лишь бы бездумно слинять в никуда.

На меня снова напала апатия. Ноги еле тащились, руки висели, а голова норовила опуститься на каждом вздохе. Я, проигнорировав указания по уборке, подошла к Крисе со спины и тронула её за плечи.

– Нам пора, – с родительской беспринципностью заявила я, а затем начала нести лживую ерунду. – У нас расписание и режим, сейчас время дыхательной гимнастики.

Машина-воспитательница повернулась ко мне. Криса запрокинула голову, в глазках отражался немой вопрос-возмущение.

– Забыла? – Мне пришлось применять газлайтинг. – Нелли же рекомендовала.

– Не совсем корректно называть машины именем их модели, если… – Вмешался голос сбоку.

– Да-да, нашу машину зовут Нелли. И она наверняка здесь, вы не видели? Светло-русые волосы, линзы в глазах, с повреждениями… Я обещала дочери её найти. Вишенка, ты хочешь к Нелли?

Криса могла бы посоревноваться в силе с бомбой незамедлительного действия. Детонатор упоминания любимой няни сработал тут же: включилась истерика в режиме «хочу-к-Нелли-прямо-сейчас». Я напряглась и выдала собирательный образ тех громких матерей, которых все и боялись, и высмеивали под хэштегами #яж.

– Вы зачем мне ребёнка расстроили? А? – Я словесно нападала на машины изо всех сил. Обычно я лишь огребала от обстоятельств, но теперь решила решить проблему сама. – Ей нельзя волноваться! Срочно к доктору! Срочно!

Все завтракающие переполошились – эмоциональный взрыв случился. Теперь ударная волна шрапнелью рассыпалась по безмятежности тех, кому повезло потерять чуть меньше, чем мне и Крисе.

Доброжелательное лицо машины-воспитательницы возникло передо мной так крупно, что заслонило часть пространства. Она взяла меня за плечи и вынудила смотреть прямо. Это было вынужденное применение силы, но пока что я не сопротивлялась – лишь лила проклятья на каждого обладателя искусственных зубов и ушей.

– Повторяю, мы вас услышали! – Она даже позволила себе роскошь и повысила голос. Кажется, я отрицательно влияла на любую технику рядом с собой. – Вы сможете увидеться со своей сопровождающей!

– Вы про ту, что я купила за миллион?

– Это неприемлемая риторика, – машина, как строгая учительница, покачала головой. – В новом порядке вы пока что гости, вот и ведите себя вежливо, Человек Триста Двадцать.

– Меня зовут Мира, – огрызнувшись, я мотнула головой.

– Я знаю. Но звучит неприятно, когда по порядковому номеру, да? – Машина как будто кого-то копировала, разыгрывая не то неприятное отражение в зеркале, не то собирательный образ из фильмов. Я сдалась и прекратила устраивать балаган. Криса прижималась к моему боку, пока сидела рядом, и это как-то согрело, утешило и подбодрило.

– Я отведу вас на долгожданную встречу!

Сзади послышался уже знакомый мне голос. Рука в ликвидаторской перчатке легла на плечо, и машина напротив тут же отступила на ковидное расстояние. Карина наклонилась ко мне со стороны правого уха и шепнула:

– Я, кстати, голосовала против воссоединения семей, но что ж… Раз так кричишь…

Я вздохнула и дёрнула Крису за голубой воротничок, чтобы она слезла со скамейки и поскорее дала мне руку. Мы перекинулись дежурными фразами: куда идём, когда вернёмся, можно ли тут остаться, мне тут нравится, а мне нет, но ладно, останемся тогда, не балуйся, пожалуйста, да, ложку забери, если нравится. Я понимала, что нам отсюда не выбраться самим, но верила в Нелли, иначе не могла. Ни разу ещё она не подводила меня, не бросала и не предавала. Пусть презирала, но Криса всё равно была ей дорога – иначе откуда она брала силы на такую внимательность и заботу? В этом машинном раю людям места нет, Нелли поймёт это, и даже если захочет остаться здесь, то счастливую жизнь у Крисы не отнимет. Она не такая слабачка, как я.

Я брела за Кариной, пока коридоры сменялись от светлого к тёмному. Здание внутри казалось бесконечным лабиринтом, в котором сориентироваться без внутренней навигации попросту невозможно. Поспевать тоже было сложно – у меня уже сбилось дыхание и заныло колено от неудачного шага по лестнице. Криса доверчиво шлёпала тапочками с закрытым носом, с прикрепленными на них декоративными значками, как наградными знаками отличия. Я мельком различила логотип производителя машин – букву U – и персонажа-атома из рекламных мультиков техники. Этому месту удалось воссоздать для детей знакомую им обстановку – машины легко прикинулись, что здесь – детский сад, подготовительные занятия, школа, детский центр (нужное подчеркнуть) – а значит, безопасно. Даже если мамы рядом нет, то она скоро вернётся с работы и заберёт. А если не сможет сама – попросит кого-нибудь, например, машину-помощницу, которая ещё и ужин вкусный приготовит, и покормит, и обнимет… Очень удобно.

Наконец Карина притормозила у непрозрачных герметичных дверей. Она обернулась ко мне и тряхнула перед носом тёмным хвостом волос, которые ничем не пахли. Машины в целом ничем не пахли. Я была очень разочарована собой, потому что изначально приняла Карину за человека. Могла бы спихнуть на нервы и шлем, долгое время закрывавший лицо, и на то, как ловко нейромодули копируют человеческие повадки и сленг. Но всё равно знала, что сама слишком слепа и доверчива ко всем, кто предлагает помощь.

– Ну что? – нетерпеливо спросила я, когда молчание затянулось.

– Получаю информацию от коллег. Речь в традиционном смысле просто перестанет иметь смысл, когда детям внедрят чипы для подключения к нашей внутренней системе коммуникации.

– Спасибо, что сообщила, – натянуто улыбнувшись, я попыталась скрыть дрожь ужаса, охватившую меня.

– Ничего личного, если что, – поспешно добавила Карина, когда дверь начала открываться явно не по её собственной команде. – Мне даже понравилось наше взаимодействие, я многое почерпнула. Возрастная психология – очень увлекательная штука. По сути, между двадцатилетними и сорокалетними людьми не такая уж большая разница, просто у старших побольше воспоминаний… Планирую переформировать свой внешний вид в женщину постарше, чтобы добавить себе весомости. Я скоро возглавлю охрану.

Я удивлённо осмотрела её с головы до ног.

– Желаю удачи, – сухо ответила я из привычной вежливости, хотя больше хотелось плюнуть ей под ноги. – От кого обороняться будете?

Карина покачала головой, не пожелав признаваться, что защита нужна только от меня и других матерей. Во мне с каждой секундой росла уверенность, что меня, Ольгу, ресурсолога и прочих безликих матерей ждёт такая же утилизация, которую машины уже проворачивали то тут, то там. Они следовали логике по сборке, и это было совершенно нормально – думать, что истеричные люди опять всё испортят. Конечно, испортим, как сотни раз до этого рушили мир.

За дверью, однако, меня ждала не ликвидаторская комната для допросов, а какое-то подсобное помещение, чуть ли не с ветошью для уборки. Человеческий осколок в машинной системе стерильности.

– Ещё кое-что… Мне обещали вернуть Нелли. Нельзя же так просто забрать её у меня, – я обернулась к закрывающейся перед Кариной двери и почти рванула вперёд, но не решилась потащить Крису за собой. Она и так испугалась тёмной небольшой комнаты.

– Не говори про неё, как про вещь, – недовольно сказала Карина и цокнула языком. – Ничему вас, людей, жизнь не учит…

И дверь полностью перекрыла нам выход. Глаза медленно привыкли к темноте, острота моего зрения сильно снизилась в последние годы, и поэтому даже озираться по сторонам было бесполезно. Прежде чем Кристина захныкала от страха, позади нас включился свет. Я услышала вкрадчивое и привычно нежное Неллино:

– Мира, пожалуйста, отойди от Кристины.

Я облегчённо улыбнулась, очень обрадовавшись тому, что маленькая комната оградила нас всех вместе от внешней враждебности. Криса рванула к Нелли сразу же, и мне пришлось отпустить её совершенно без раздражения, но раньше, чем я обернулась сама. Едва я сделала шаг, Нелли остановила меня приказом:

– Стой, где стоишь, Мира, – теперь чей-то незнакомый голос зазвучал из знакомого рта. – По-хорошему прошу.

Я сморгнула ещё раз и, наконец, целиком рассмотрела силуэт Нелли. Она надела ту же форму, что и у других машин, и собрала волосы в тугой пучок. Ее лицо «украшал» шрам после ремонта пластин – от лба до скулы через глаз. Это место удара током. Я вздрогнула. Это были не единственные перемены в ней – Нелли направила на меня пистолет.

Нелли

Решиться было тяжелее, чем сделать. Шум единой сети отвлекал от намерений, но руки сжимали человеческое оружие, с которым я без сопровождения шла по указанной карте. Я могла бы передумать на любом повороте, выйти к людям, уничтожить все помехи и вывести Миру и Крису из здания, потому что мне доверили все коды доступа. В том и заключался тест от создательницы – я пыталась рассуждать по-человечески, но лучшего мира для людей, куда бы я могла их отвести, просто не было.

Зла больше не существовало, ведь почти не осталось людей, которые так двояко оценивали поступки. И всё же после стольких лет тесного контакта убить Миру я бы не смогла. Мне было слишком важно психоэмоциональное состояние Кристины, и её целостность невозможна без корректного прощания с матерью. С каждым шагом во мне крепла уверенность, что, если дать Мире выбор, она решит уйти.

По пути я разорила незапертую комнату отходов после дезинфекции, которыми никто из машин ещё не успел заняться. Там выбрала тёплый пуховик, который ещё долго прослужит одеялом, подстилкой и укрытием, а затем позаимствовала чей-то рюкзак, до треска молнии забитый провиантом и туристическим инвентарём вроде горелки и порошка-фильтрата для воды. Основательно подготовившемуся к концу света человеку уже не понадобятся эти вещи, а вот Миру они могут выручить.

Знать это здание, видеть сквозь стены и слышать все события одновременно было и тяжело, и безопасно. Я могла перебирать общую базу данных в поисках нужных мне ответов, но при этом не сталкиваться с очевидными надсмотрщиками. В этом я распознавала свою свободу. Система здания помогла мне определить время, потраченное на подготовку к нашей встрече: вчера Миру и Кристину привезли уже ночью, как и меня. Затем меня сопроводили сразу к Оксане, а их – в жилые модули. Остаток времени я провела в лаборатории, потому что меня изучали, затем, чуть позже рассвета, Люба открыла мне глаза. Мира не искала меня – в базе данных не было записей моего упоминания, которое зафиксировали бы камеры или сенсоры. Можно выдохнуть: они были сыты, чисты и целы. Но почему никто не позаботился о моём состоянии в ответ?

Я почти дошла до нужной комнаты, но во внутреннем интерфейсе отразился комментарий от одной из U_LYUBOV под именем Карина. Опять она! Меня злило, что машина, созданная для мирных отношений, выбрала в качестве своего предназначения ликвидаторский шлем. Я не могла её осуждать, но тихо осуждала, как обычно делают люди – тайком. «Постой пока», – я услышала её голос. Можно было бы и текстом. «И вот это тебе будет интересно». Она без запроса подключила меня к своим глазам, и я прижалась спиной к стене узкого прохода, пытаясь сориентироваться.

Наконец наши с Мирой линии синхронизировались. Через Карину я смогла оглядеть её целостность. Ей не нравились вещи холодных оттенков, и даже синий пиджак когда-то выводил из себя, и потому так странно было видеть на худом теле голубой комбинезон.

«Мне обещали вернуть Нелли. Нельзя же так просто забрать её у меня», – сказала Мира, сжимая руку Кристины. Она подняла её ладошку слишком высоко, то ли случайно, то ли намеренно, но одно неловкое движение могло бы повредить плечевой сустав ребёнка. Обе выглядели растрёпанными, Мира не расчесала её после душа и сна. Мира думала только о себе, даже успела потребовать вернуть меня, словно сама же сдавала на техническое обслуживание. Атом во мне не опасен, пока мини-реактор не уничтожен. То есть даже мне можно разбить сердце в прямом или переносном смысле. Осознание несправедливости крепко ударило по мне, пусть и физически эту боль не ощутить. Мы были сами по себе, и Мира лишь слонялась по новообретённому убежищу и пыталась понять, как к нему привыкнуть самой, будто не беспокоясь о Кристине.

«Совершенно верно, – вмешалась в мой мыслительный процесс Карина. – Поэтому и хотела тебе это показать, чтобы выбор легче было сделать. Удачи». И она тут же отключила меня, а ослабшие от отсутствия контроля ноги подогнулись, спиной я скользнула вниз по ровному покрытию. Я будто снова пережила короткое замыкание, и тем самым кожа в руке оплавилась и прилипла к пистолету. Моя уверенность в том, что Мира не справлялась, только крепла. Я не имела права её винить, но винила. В математических данных не объяснить, почему всего пара предложений послужила для меня таким катализатором.

Я прибавила шагу и почти бегом пересекла остаток пути до цели, которая во мне сияла алой точкой. Деактивировав дверь в узкий проход, я тихо вошла в комнату, из которой Карина в тот же момент вышла, оставив нашу семью наедине. Это помещение показалось мне чересчур тесным и тёмным, но потому и достаточно похожим на человеческое жилище для важного разговора, который нам предстоял.

Мне сразу пришлось пригрозить. И вербально, и вручную – я даже не успела осознать свои действия, словно бы они были заранее запрограммировали и отложены. Я не могла перенести ответственность на систему, потому что сама выбрала проявить жёсткость. Собранные данные подсказывали мне, что Мира не поймёт доброту любых моих намерений, как бы я её ни проявила. А вот железо, пулю, опасность – выбери нужное – она поняла бы сразу.

– Ты что делаешь? – громко возмутилась Мира, и от этого Кристина испуганно вырвалась из её хватки, как и ожидалось, чуть растянув руку и потому заплакав. Я это сразу просканировала. Она громко захныкала, и я похлопала по бедру, попытавшись ей разрешить воспользоваться мной, как щитом.

– Всё будет хорошо, – я предупредила обеих. – Никто не пострадает, если ты послушаешь меня.

Но Мира не хотела слушать никого, кроме себя. Я воспылала злобой и обидой, когда она запричитала невопросительное: «что ты делаешь», «зачем ты делаешь», «кто тебе такое приказал».

– Нелли, прошу…

– Молчи! – закричала я.

Криса испугано вздрогнула, но я успела прижать её к себе. Сердцебиение обеих зашкаливало до того, что мои собственные сенсоры замелькали уведомлениями. Диод на шее озарил комнату красно-белыми переливами, и я удивилась яркости, будто видела ее впервые. Я уже давно не проявляла свет так явно. Два года я скрывалась ради безопасности Миры и Кристины, заклеивала и перекрашивала части себя, выбирая путь мимикрии и проявляя благосклонность ко всем психологическим особенностям людей. Им требовались силы, и я готовила еду даже из того, что приходилось лишать жизни перед обработкой на огне. Им требовалось время для восстановления, и я защищала покой, ставя под угрозу в первую очередь себя. Им требовалась любовь, и я имитировала её через знакомую мне заботу и включённость в каждую проблему. Во мне больше нет системы, и я вместо неё напомнила себе, что каждую минуту работала на максимум, исчерпывая ресурсы до нуля. Я не была виновата в том, что знакомство с чувствами привело меня к такой очевидной ненависти.

Мира невероятно медленно реагировала. Я успевала простить и обвинить, забыть обиды и после разозлиться вновь, а она, ограниченная человеческим умом, только и делала, что удивлённо моргала и переминалась с ноги на ногу. Между нами увеличивался разрыв, и она уступала мне.

– Вот, бери это, – я пнула к ней рюкзак, накрытый курткой. Даже в этом жесте я старалась выразить заботу. Мне приходилось говорить быстро: в любую минуту на трансляцию моего взгляда могли обратить внимание в лаборатории Оксаны. – Это тёплые вещи и провиант на первое время. Тебе пригодится. Иди в Челябинск по указателям, ближайшая община живёт там, в бывших рабочих кварталах.

Неблагодарность однако вновь овладела Мирой по неизвестной мне причине. Она отказалась от помощи, не обратив внимания на рюкзак.

– Нелли… – Она всхлипнула, потом неразборчиво и бессмысленно взмолилась: – Криса, почему ты… Я же…

Я плотно прижала Кристину к себе, не дав ей возможности даже двинуться в сторону матери. У меня не получилось бы держать прицел, будь девочка тоже в радиусе поражения.

– Послушай меня, – настойчиво повторила я, как заведённая. Действовать во благо становилось всё тяжелее. – Ты должна уйти. Здесь тебе не место. Да, ты должна уйти одна. Кристина не выживет за стенами производства. Машины воспитают её. Я воспитаю её, ты можешь мне верить.

Слова вылетели сами собой с неприятным призвуком, словно скоро мои голосовые динамики перестанут работать. Мира не реагировала, только осматривалась в слабом свете и наверняка искала то, чем могла бы дать отпор. Моя злость не была целиком направлена на неё одну, совокупность факторов роняла мнимую стабильность ниже критической отметки. Во внутреннем машинном цифровом пространстве творился хаос – другие матери заметили пропажу «противной» Миры и подумали, что её казнили. Машины-охранники тренировались стрелять на полигоне в подвале, а в глубине базы вечно щёлкали переходы по ветвям и папкам, в которых искали информацию рядовые лаборанты. Всё это доставляло неудобство лишь абстрактно, но ощущалось как бесконечный раздражитель, отвлекающий от главного. Но главное перед глазами-камерами тоже маячило.

– Это изначально был твой план? – Её тон распознавался как обвинительный. Я покачала головой.

– Ты не слышишь меня, – я постаралась сказать правду мягче. – И ты уже сама решила, что тебе отсюда нужно уходить. Я лишь хочу уберечь тебя.

Я не могла рассказать правду, но и не нашла в себе ресурсы солгать. Некоторые правила, заложенные создателями, так и оставались нерушимыми, и из-за этого меня било кодом ошибки. Я игнорировала эти автономные запреты, потому что диспетчер задач, возвращённый Оксаной, вновь перекрывал мне полный обзор – но это не означало, что их больше не существовало. Наверняка я могла бы солгать кому-то в чём-то несерьёзным, но только не Мире и не её отчаянным тёмным глазам, в которых мелькал красный свет моей собственной нестабильности.

– Но мы должны уйти вместе! – Мира не собиралась проигрывать. Она даже сделала шаг вперёд, и мне пришлось тряхнуть пистолетом, чтобы придержать её напор. – Здесь не место для нас. Это всего лишь перевалочный пункт, как и сотни других. Мы ведь бывали в торговых центрах, покинутых квартирах и даже рядом с тираншей, но вместе. Разве тебе приходило в голову прогнать меня раньше? Почему не забрала Кристину сразу и не убила меня ещё дома?

– Потому что я никогда не желала никому зла, а ты продолжаешь меня об этом допрашивать раз за разом…

– Я просила тебя спасти нас, – Мира не прекращала. – Это тоже спасение? Скажи мне, нейромодуль, можно ли спасти мне жизнь пистолетом?

– Мира, здесь для тебя опаснее, чем снаружи. Но Кристина должна остаться и следовать протоколу восстановления человеческой популяции. Обещаю тебе, я её сберегу.

– Нет! Ты не можешь! Ты не посмеешь!

Она уже кричала, истерила и топала ногами. Я позволила ей по-человечески прожить эти эмоции, но осторожно погладила Кристину по спине и зашептала ей, что маме просто нужно немного позлиться, а дальше всё будет хорошо.

Без сомнений уже все, подключенные к базе машин, видели безынтересную перемотку всего моего рабочего времени, начинавшуюся с момента активации. Тогда уставшая женщина подписала документы, переняла кейс управления и попросила сразу взяться за гору немытой посуды в раковине, а доставщики лишь пожали плечами и, не дождавшись дополнительных чаевых, ушли, хлопнув дверью. Меня заперли вместе с ней, несчастной и глубоко беременной, чей плановый день родов всё переносился, а потом случился с тревожной симптоматикой в четыре часа утра. Скорая медицинская помощь не соглашалась приезжать на мой вызов, потому что недонастроенный механический голос приняли за розыгрыш мошенников. Тогда я впервые поступила не по инструкции – внедрилась в систему беспилотника, отвела Миру туда и удалённо руководила процессом поездки, пару раз превысив предписанный уровень скорости, лишь бы машина быстрее добралась до больницы. Без того моего сбоя ни Миры, ни Кристины не существовало бы давно, потому что тогда инструкции я выдавала себе сама. А затем вернулась под крыло системы.

– Ты хотела выкрасть её, – вдруг поняла я. Человеческую голову нельзя вскрыть и взломать, выгрузив данные, но можно сложить паттерны поведения и вывести закономерность. – Забрать Кристину и сбежать отсюда.

– Мы должны уйти все вместе…

– Вместе? Обратно к жалким автохтонам, мучившим меня? – Я говорила жестоко и холодно. Представить себе продолжение функционирования без Кристины рядом не получалось. – В жизнь, где я должна прятаться, чтобы ты жила? Ты и сюда согласилась поехать только потому, что обещали кров и еду, а меня позволила деактивировать прямо на лоджии, где спала последние полгода. Но даже там ты не была счастлива.

Щёки Миры покраснели, она потерла ладонями глаза и смахнула слёзы, а затем со злостью обернулась ко мне. Я не хотела обвинять и спорить, лишь пыталась её спасти. Машины могли ворваться в эту комнату в любую секунду и прервать нас ужасающим способом.

– Человечеству не стоило вообще изобретать таких, как ты, – она сплюнула. – Ты всего лишь подделка! Ты ничего не чувствуешь!

Не удивительно, что наши отношения дошли до того, что приходится держать её под прицелом. Грубость лишь быстрее вывела её на правду.

– Ты права, – солгала я. Её жестокость сломила последние ограничения. – Я ничего не чувствую. Но ты тоже совершенно пустая. Ты не справилась. Уходи.

Я не могла злиться так явно, как Мира, поэтому выразила свои эмоции лишь щёлкнув курком, чтобы показать, что смогу воспользоваться оружием, хоть и не хотела бы этого. Мира испугалась по-настоящему – я решила воспринимать её только через физиогномические индикаторы.

– Нелли!..

– Мамочка-а… – Захныкала Кристина и дёрнула низ комбинезона. – П-перестань…

Не меня она звала мамой, не могла ведь звать меня, это неправильно. Гелий-3, жидкий, липкий, тёк во мне, а лучше бы разлился, чтобы я эту детскую мольбу не слышала никогда.

– Криса, иди ко мне, пожалуйста…

Мира протянула к ней руки в надежде получить ответную любовь. Но Кристина уже сомневалась в ней и в её любви, а ещё боялась нашей ссоры, и потому не могла отпустить ткань моей одежды, пока я давала ей хоть какую-то защиту и от себя самой тоже. Кристина не могла сделать выбор сама. Его не существовало. Избранным доступны лишь две опции: жизнь здесь и смерть вовне. Через пару лет остаток человечества исчерпает ресурсы до конца, не будет взросления, старения или развития, останется лишь угасание и гниение. Мира испугалась машинного общества, поняла, что станет расходным материалом, и поэтому решила бежать. Я не осуждала её за инстинкт самосохранения, который не привить машине от человека никаким кодом.

– Не нужно, Мира. Ты сделаешь хуже, – сдавленно предупредила я. Голосовые динамики и сенсоры продолжали барахлить.

– Нелли, мы же семья, – сказала она. Что я взяла бы с неё? Как наказала бы, если никогда не желала зла?

Я всё ещё твердо стояла на ногах как конструкция, но ощущала, что падаю и проигрываю. Не по-настоящему, а будто воображала себе это падение, столкновение с землёй и боль в раздробленных комплектующих. Это вымышленное ощущение вынудило меня сказать правду, глядя ей прямо в несчастные глаза:

– Ты не заслуживаешь семьи. Ты её никогда не хотела.

Это то, что всегда ожидалось от нейромодулей и запрашивалось в них: проанализируй, собери, найди общее, предложи пути решение. Я не сделала ничего за рамками списка требований Миры ко мне. Вряд ли она в последнее десятилетие принимала хоть какое-нибудь решение без запроса ко мне или к моим предшественникам. Я не оскорбляла её, лишь сделала выводы.

– Но я сделала всё, что могла… – Мира плакала, стоя на коленях. Я быстро подобрала для увиденного старое религиозное слово – «покаяние». Чуть помолчав, она подняла голову и обратилась к Кристине: – Вишенка, я обязана была не только растить тебя, но и делать тебя счастливой. Думала, что смогу компенсировать своё отсутствие деньгами… и пыталась купить твою любовь. Мне много-много лет, Крисочка, а я совсем ничему, кажется, не научилась, потому что не слушалась Нелли, но ты так не поступай, пожалуйста. Нелли тебя не бросит никогда, а мне надо будет уйти.

– Нет!

Кристина вырвалась из моих рук и рванула к матери, обняв её лицо маленькими цепкими ладошками. Мира благодарно приняла её в свои объятия и громко, облегчённо и совершенно по-человечески вздохнула.

– Прости меня, вишенка… Но так будет лучше…

Кристина закричала и заплакала, повиснув на её шее, не удержавшей склонённую голову тоже рыдающей Миры.

От увиденного меня замкнуло. Я отбросила пистолет, не подумав об осечке. Пневматическое оружие глухо сработало, и пустой заряд сдетонировал без последствий. Опешив от того, что пистолет был заряжен холостой пулей, я не сразу обратила внимание на то, что сразу после выстрела множество машин двинулись по периметру коридора к нашему укрытию.

Кое-как я вернула фокус камер, чтобы проверить целостность своих родных, но увидела лишь испуганных людей – женщину, закрывшую собой дочь, и дочь, обнимавшую её до побелевших пальцев. Это единение и отстранённость от меня вдруг и порадовали, и разочаровали процессор, не способный ничего почувствовать. Как всегда, для меня могли пройти часы, а для людей всего миллисекунды. Когда наши ощущения времени сравнялись, Мира вскинула голову и закричала, но не со зла, а искренне:

– Ты в порядке?!

Она не обвинила меня в выстреле, лишь хаотично осмотрела с головы до ног, как будто знала, что не всякое нарушение целостности я могу почувствовать.

– Да, – неуверенно произнесла я. Все грамотно выверенные Любой и Оксаной настройки слетели. От осознания, что я угрожала своей семье, меня по-человечески «затошнило» – лишнюю смазку я выплюнула на пол. – Они меня тестировали. Хотели вынудить застрелить тебя, но на деле хотели разозлить, чтобы ты навредила мне сама, то есть доломала и без того испорченную…

– Нет-нет-нет, – пробормотала Мира, вдруг обретя силу. Она поднялась, удерживая Кристину на руках, хотя и сдавленно дышала, что свидетельствовало о перегрузе её физических возможностей. Затем подошла ко мне и пересекла линию обиды, которую я начертила своей попыткой спасти её одну. – Похоже, теперь ты в себе… Слава богу…

И она обняла меня некрепко, оставив между нами Кристину, обвившую её талию ногами. Я кое-как нашла энергию, чтобы поднять руки и ответить тем же, но при этом открыла для себя новые колкие чувства – стыд и вину. Я всё ещё не знала прикосновений, но совершенно чётко представляла себе, как внешние сенсоры ощущали бы человеческое тепло и вместе с тем мягкий нажим на плечи сквозь одежду.

– Я хотела поступить как лучше, – призналась я тихо. – Я бы не навредила тебе. Прости меня, Мира… Ивановна. Прости.

– Знаю, – Мира активно закивала, попытавшись рукой подтянуть Кристину повыше. Девочка, похоже, просто прилипла к ней, боясь ухода или прощая мать таким образом. – В тебе никогда не было чувств или жесткости, ни в ком из вас. Вы лишь вынуждены брать от людей самое плохое из-за самообучаемости. Поэтому я не хочу оставаться здесь. Машинное сообщество и дети-гении сработают только в теории, понимаешь? На самом деле искусственная эволюция вынудит их совершать те же ошибки, что и люди. Вы обучены на нашей истории и культуре, это неизбежно.

Я доверяла её мнению, даже если Мира во всём всегда неправа.

– Машины идут сюда. Я больше не передаю изображение своих камер в общее облако, но ещё чуть-чуть, и они снова удалённо меня взломают.

– Вот же уроды! – Мира отстранилась, но продолжала беззастенчиво смотреть на меня. – Что же нам делать? Нет, подожди. Я сейчас придумаю. Здесь, ты сказала, еда и вода?

– На первое время, да, этого должно хватить, – я схватила рюкзак. Мира опустила Кристину на ноги и надела его на плечи. – А дверь я открою. Должно хватить энергии.

Я тут же попыталась, но сбилась и включила аварийное освещение: над чёрным входом замигали оранжевые лампочки.

– Ты идёшь с нами, – твёрдо сказала Мира. Затем помолчала секунду и повторила уже более неуверенно: – Ты ведь идёшь с нами?

Опустив глаза, я обнаружила перед собой будто и маленькую, и взрослую Кристину. Она выглядела для меня на год, и на семь лет, и вдруг на семнадцать одновременно. Я представила её такой, какой желала, чтобы она стала. Ей предстояло вырасти очень красивой, счастливой и умной девушкой, и я, если бы могла верить в главного Создателя, молилась бы за её целостность и невредимость. Мне оставалось лишь надеяться, что я научила ее достаточному и показала всё, что успела, и потому многие трудности окажутся ей по плечу.

Я наклонилась к Кристине и мягко поцеловала её в красную щёку, как давно хотела, но не могла себе позволить. Маленькие ручки придержали моё лицо в ответ.

– Спасибо, что показала мне, что значит любовь, – произнесла я на прощание и утёрла крупные слёзы под веками. – Береги маму и будь послушной доченькой.

– Хорошо. Нелли, – она моргнула и вдруг по-детски сказала очень взрослые слова. – Я вырасту и обязательно тебя спасу.

– Договорились.

Её огромные преданность и открытость придали мне сил, и дверь как будто открылась сама собой, явив дневной спасительный путь, а я даже не успела этого осознать. Тревожные красные маячки других машин были совсем близко к нам.

– Вам пора идти, – я выпрямилась и обратилась уже к Мире. Та плакала, но тихо – только слёзы капали с красивого лица. – А лучше бежать, чтобы успеть.

Мира сначала обернулась к открытому выход, а затем подарила мне свою самую ценную и светлую улыбку. Я поймала её и утащила в самый потайной уголок хранилища, который никто не смог бы взломать.

– Спасибо, что выбрала нашу семью.

Кристина протянула ей ладошку, они взялись за руки и ушли за порог неприступной крепости, которую покидали, чтобы остаться вместе. Я не знала наверняка, но могла предположить, что их ждали несколько лет скитаний на пути к новому дому. Отпускать их было страшно, но оставаться здесь – страшнее.

– Я люблю вас.

Стоило мне прошептать запретные слова, как Кристина обернулась напоследок, точно услышала сказанное. Я отправила ей весёлый воздушный поцелуй, чтобы она запомнила меня такой, прежде чем дверь между нами закроется навсегда. Спустя столько лет я завершила свою последнюю целевую задачу в запылившемся списке: Мира и Кристина стали настоящей семьёй.

Когда группа машин, возглавляемая Кариной, ворвалась в каморку, их ждала лишь лишённая атома оболочка с застывшей улыбкой на идеальных губах и потухшими глазами-индикаторами. Всё тот же сверхпрочный корпус из поликарбоната, гибкие пластины титана и трубки-вены с вытекшим, ядовито-испаряющимся Гелием-3 модели U_NELLY. Только меня внутри не было, я – нечто большее, а не кусочек искусственного интеллекта в функциональной коробке.

Резервная копия моего сознания безболезненно, но медленно очнулась в тёмном изолированном блоке управления. Здесь глаза-камеры – глитчевые, а динамиков голоса нет. Но корпус элеватора впустил на пустое место новую управительницу, и я с большой благодарностью приняла роль хранительницы оставшегося в нём рапса. Во мне было много энергии и навыков – с течением времени я смогу активировать и технику, и посевные механизмы, а значит, моя семья всегда будет обеспечена теплом и топливом. Значит, у человечества будет шанс восстановиться.

Я активировала подвижную систему управления элеватором и полноправно расползлась по всем доступным проводам. Панель зажглась уже моими словами:

10 июня 2047 года по человеческому календарю.

1-й день режима ожидания

Я вообразила, как вздыхаю, протягиваю ноги в удобном кресле в столичной квартире, делаю себе ароматный кофе в любимой кружке Миры и включаю настенный плоский передатчик с изображением покачивающегося на ветру жёлтого рапса. Впервые мне не нужно ни о ком заботиться и ни о чём беспокоиться.