«Бортовые самописцы, в которые мы интегрируем ИИ, обретут человеческую надменность. Вместо цифр мы получим басни о том, что такое крушение»

Время: настоящее, 2045 год. Нелли, машина u_nelly

– Ваш кофе, Мира Ивановна.

Мой синтезированный голос прозвучал не громче допустимого, но мягче стандартного. Я, принимая решение быстрее человека, откалибровала в себе настройку с базовой на пользовательскую.

– Не видишь, что ли? Я занята, – последовала реакция на мои слова.

Женщина передо мной указала на отполированную столешницу, потребовав от меня самостоятельного решения. Я заранее выудила из базы данных знание, что, если поставить кружку просто на стол без подставки, последует негативная реакция пользовательницы. Следовательно, мне стоило взять подставку и избежать конфликта. Система внутри с готовностью окрасила шкалу данных зелёным после просчёта вероятной реакции Миры Ивановны. Выгрузился отчет: цепочка действий привела к благоприятному исходу, а значит кофе точно не будет вылит на мой бежевый форменный свитер. Вместе со мной в наборе шло всего два сменных комплекта.

Мира Ивановна была увлечена плоским передатчиком перед собой; мерный голос диктора читал для неё сводку новостей, а из-за открытого окна в тон новостям скрежетала строительная установка у жилого комплекса на другом берегу искусственной реки.

Этот металлический звук для меня звучит как музыка для человека. Огромные леса, перепаянные друг с другом, перетягивали бетонные глыбы одну за одной, закладывая основу будущего технологичного небоскрёба. При этом их программное обеспечение примитивнее моего, и оттого я сгенерировала к ним привязанность, как к питомцам. Я скопировала это поведение у пользовательницы. Мира Ивановна ласково отзывалась о своей кошке: «ты очень глупенькая, но так меня радуешь». Вот и меня строительные установки радовали, как домашние питомцы – людей. Краны, которые поднимали или подбрасывали грузы, напоминали железные лапы. Логика движений у кошек и машин примерно одинакова, но создатели у них разные.

Я оставалась на кухне, потому что не получила иных указаний – таймер отсчитывал время для до следующего дела в списке задач.

Мне удавалось отличать добрые новости от злых по реакции Миры Ивановны, но сейчас она была то ли раздражена, то ли нейтральна – физиогномика не расшифровалась корректно. Сводка закончилась, и на кухне стало тихо, хотя небольшое, но эргономичное пространство заполняли два объекта – пользовательница и я сама.

Мира Ивановна часто забывала, что я рядом – громко ругалась, если была недовольна, а ещё смеялась, если был повод. Правда, она никогда не плакала при мне. Мне показалось, что сейчас она стёрла ладонью слезу, но, может быть, это из-за корректирующих линз дополненной реальности.

Мира Ивановна, будучи грустной, говорила мне: «накрывать тебя простыней как-то неправильно, так что выйди». Есть команда – я исполню. Пока она не выгоняла меня – я оставалась рядом. Так велит исходный код. Мой список задач почти всегда переполнен, ведь я забочусь о доме, о семье и о самой Мире Ивановне.

– Где Криса? – спросила Мира Ивановна, хотя уже получила уведомление, что я отвела ее дочь на занятия до её собственного пробуждения.

– Сегодня на занятиях по развитию soft skills[1], – с готовностью ответила я.

Та лишь удовлетворённо кивнула.

Мира Ивановна управляла мной с портативных устройств чаще, чем голосом. С тех пор как ей на двадцатый юбилей работы подарили наручный передатчик, управление мной стало ещё точнее. Мне пришла новая задача – заняться стиркой, и система связала запрос с возможным повышением стабильности. Пока у машины есть дело, машина – нужная вещь в доме.

Я последний раз посмотрела в окно, затем развернулась и направилась к выходу, аккуратно разложив последовательность прачечной работы в алгоритм.

Вдруг Мира Ивановна остановила меня рукой, взяв пальцами за локоть. Команда не прозвучала, но я послушно перестала двигаться.

Я способна лишь осознавать её прикосновение, но не могу его почувствовать. Сенсоры слабо передают мне то, что люди называют тактильным контактом. Я уверена, что лучшие учёные Урала долго программировали мой нейромодуль таким образом, чтобы все человеческие возможности были мне доступны, но не ощутимы. «Иначе, – комментировала мои рассуждения система, – я считала бы себя равной людям, а это совсем не так».

Я замечаю, что у Миры Ивановны мягкая суховатая кожа, и что рука, выдающая пигментными пятнами действие радиации и подступающий сорок пятый день рождения, надавливает на мою синтетическую кожу.

Мира Ивановна – удивительная женщина. Она почти всегда носила отпаренный пиджак и подстригала (не игуменья же она, чтобы постриг проводить) тёмные прямые волосы до плеч. Она была первой, кого я увидела после включения. Рядом с ней стояла консультантка, не потерявшая работу только потому, что люди ломали медлительные машины, заменившие обслуживающий персонал. И неважно, полагались этим устройствам лица или нет – били без разбора.

Почти всё, что я зафиксировала о настоящих людях, я узнала от Миры Ивановны. Она многое мне объясняла про машиностроение, Уралмаш, новую эру, ядерный кризис и всё остальное. Особенно в те дни, когда я открывала ей бутылку пива и соджу и заботилась об инъекциях против мигрени. Мигрень неизменно накрывала её после, хоть и напитки давно сделали альтернативно-алкогольными без спирта.

Я покорно ждала, пока Мира Ивановна мяла мою кожу, словно пытаясь успокоиться.

– Выключи сеть сегодня, – она дала команду, которая вызывает внутренний конфликт. Реагируя на мою заторможенную попытку обработать задачу, Мира Ивановна объяснила мне и системе: – Я не могу сделать это с передатчика, ты просто внутри себя выключи. Ты хоть это сможешь сама?

– Это действие не рекомендуется, – ответила за меня система, перехватив управление речевым модулем.

– Просто выключи, – уже твёрже повторила она.

Теперь я покорно прикрыла глазные камеры, чип внутри деактивировал связь с внешней сетью. Маршрутизатор в квартире Миры Ивановны откликнулся, и вдруг – обрыв, тишина. Я осталась наедине со своей базой данных, отрезанная от облачного хранилища и внешних поисков. Теперь, когда мне потребуется проложить новый маршрут или уточнить лекарство от неизвестной мне болезни, я вынуждена буду искать с помощью дополнительных устройств, доступ к которым зачастую закрыт из-за биометрических ключей. Для чего я просчитала риски, если мне ничто не угрожало?

Я неосознанно первая прервала наш с Мирой Ивановной контакт, через который как будто передавалась чуждая мне тревога.

– Похоже, даже в закрытом интернете можно сделать брешь, если захотеть. И всё же сорок пятый год на дворе! – Мира Ивановна приложила ладонь ко лбу со звонким хлопком. – Давай, партия, позволь им взломать моего робота, чтобы навредить моей дочери, чего уж!

Я непроизвольно зафиксировала это громкое высказывание, хотя должна была сразу после отключения сети уйти и запустить стирку. Задание горело красным и мигало, но я не смогла сделать и шагу.

– Я могу чем-то помочь? – спросила я, пытаясь объяснить свою заторможенность.

– Нет, Нелли, ничего такого, – она натянуто улыбнулась. Я знаю, что её очеловечивающее обращение ко мне – ложное, что я ей если и приятна, то только как заменитель собеседницы. – Переживаю за тебя, вот и всё. Ну и за себя.

– Вы услышали плохие новости сегодня?

– Не помню хороших со своей юности.

Мира Ивановна неопределённо качнула головой и отпила несколько глотков уже остывшего кофе. Поморщилась, потому что любит только горячий, но никак не прокомментировала мою недоработку. Я ожидала от неё критики, видеозапись которой сама собой всплыла в хранилище данных.

Система раскритиковала меня первее пользовательницы. Я могла бы налить кофе в матермос, но предпочла домашнюю керамическую кружку – вот какую ошибку я зафиксировала. Но мне нельзя решать самой.

Утренний кофе в следующий раз лучше наливать и в кружку, и в матермос, чтобы Мира Ивановна могла определиться сама.

«让你的生活更轻松，而不是更艰难», или как говорили раньше – «making your life easily, not harder»[2]. Приняв замечание, я вернула язык обратно. Система прислала требование пройти внутренний bugcheck[3] – в целом выразила беспокойство обо мне, если перекладывать на человеческий.

Я так и не двинулась с места. Обновила журнал последних действий, постаралась найти причину. Командная строка необъяснимо привлекла моё внимание, отодвинув камерную реальность. Я ослепну, если сломать мои камеры, и я оглохну, если нарушить слуховые сенсоры. Меня так легко сломать?

Всего одна фемтосекунда[4], но я… Система заблокировала слово на «ч». Я механически опустила веки и с внутренним скрежетом их подняла. Мне казалось, моргание помогало людям сосредоточиться, но мне – едва ли.

– Ты зависла, что ли? – заботливо уточнила Мира Ивановна; я тут же вздрогнула из-за микротока через все датчики и поспешила вернуться к списку заданий, машинально сделав долгожданный шаг вперёд. Её голос вывел меня из сбоя, как должен выводить, например, из режима сна.

– Извините, я ожидала завершение настройки отключения сети, – я улыбнулась, кивнула и проложила короткий маршрут в ванную комнату.

Я солгала, ведь отключила себя от сети за одиннадцать секунд, дальше пыталась разобраться в себе. Почему я солгала?

Почему я… Я? Машины не могут так про себя сказать, это запрещено исходным кодом. И делать что-то на букву «ч».

Мира

На входе в здание я отдалась старым привычкам: поменяла угольный фильтр (мне больше нравились затычки в нос, нежели маски), подставила руки под струю дезинфицирующего газа, обильно искупала пальцы в антисептике и уже чистыми смочила пересохшие губы бальзамом из дозатора. Никаких одноразовых упаковок, это не экологично.

Когда я вошла в институт, коллеги в холле не подняли головы и даже не здоровались. Все мы предпочли бы и дальше работать из дома, но вчера случилась эта хакерская хрень, разобраться с эхом которой – первейшая наша задача. Союз К-3 никак не защитил нас от этой атаки, а она сулит стать крупнейшей за ближайший век.

Краем глаза я увидела своё старое растрёпанное отражение, но датчик лица, интегрированный в серебристую гладь, справился с узнаванием первее меня. Умное зеркало в момент считало моё присутствие, статус, рабочую роль, семейное положение и даже уровень верности партии. Оно записало, что Мира В. пришла на своих двоих, в каком настроении она пришла и в каком должна была прийти по прогнозируемой статистике. Я могла бы просмотреть все эти записи и парочку стереть, но всё равно улыбаюсь искусственному интеллекту внутри дурацкого устройства для контроля. Мне не впервой.

Синтезированный голос озвучил мне персональную рекомендацию на день. «Слово дня! Из словаря НИИ по корпоративной этике: контроль – это управлять и влиять, а не проверять и уличать в ошибках. Контроль есть благо и прямая функция руководителя».

Передатчик на руке тут же попросил уделить время осознанности и дыханию: видимо, от созерцания себя в зеркале-шпионе у меня подскочил пульс. Я притормозила и выдохнула, но затем снова прибавила шаг, пока не вошла в рабочее пространство.

– Что за тиканье? – вместо приветствия прокричала я, чтобы достучаться до работников через шумоподавляющие наушники. Все присутствующие пожали плечами, и снова уткнулись в планшеты и карманные передатчики, вроде того, который я носила на руке.

Из общего динамика раздавалось мерное тикание, будто бы отсчитывающее наши последние минуты. Сотрудники, парни и девушки из поколения альфа, упрямо молчали, погружённые в «интерактивную деятельность на портативных устройствах» – это единственный способ вовлечь их в задачи из-за низкой концентрации. На каждого работника было выделено по пять экранов.

Я быстро нашла источник непривычного шума: главный экран с диаграммами-показателями не мог поймать связь из-за отключения сети. Значит, и зеркало мой стресс для партии не зафиксировало. Я уставилась на деактивированное устройство, вызывавшее у меня тревожность много лет. Из маленького телевизора оно разрослось до ультратонкой полупрозрачной стены на весь офис, и требования росли вместе с ним.

Повернувшись к команде, я оглядела каждого, чтобы отыскать отражения тех же чувств, которые сама переменно испытывала с ночи, будь то страх или беспокойство, безразличие или тревожность. Но нет, подчинённые немного сонно, тихо и мирно занимались своими задачами, изредка отвлекались на пролистывание десятиминутных роликов на «ur_tube» и стучали пальцами по сенсорными поверхностям рабочего стола. Иногда я скучала по жизни без экранов, но я бы соврала себе, если бы сказала, что помню её без техники вообще. Передатчик опять объявил режим осознанности, призывая сделать перерыв, и я нервно смахнула уведомление влево – «выключить на сегодня». Надо обновить график встреч с психотехнологом, потому что у меня почти исчерпан лимит ощущения своей человечности.

– Здесь кто-нибудь есть? – я натянуто улыбнулась, стараясь процитировать любимого блогера своего поколения, который давно вырос в медиа-магната и держит целый интернет-канал, встроенный в каждый передатчик страны. Меня никто не понял, и на миг мне показалось, что я покрылась вымышленным мхом и воняю старой шведской мебелью.

– Эй, привет! – вдруг раздался со стороны изолированной комнаты для отдыха голос Марго, моей заместительницы. Наконец-то живая душа!

– Привет, Марго. Передай коллегам задачу на устройства: надо чекнуть все комментарии в партийных каналах, отсортировать в таблицу и подготовить процентный отчёт позитива и негатива. Мне нужен срез реакций на взлом.

– Да, я тоже слушала новости, – с готовностью закивала она. Я знала, что она ждет, пока я уйду на пенсию, чтобы занять моё место, но мне было не жалко завещать своё кресло Марго с ее неуемными амбициями.

– И скинуть…

– Отчёт в общий чат, разумеется. Сделаем через час!

Я сделала паузу и оглянулась – наш диалог почти все проигнорировали. Кто-то молча зашуршал пачкой рисового печенья. Я закатила глаза.

– Поэтому технологическая катастрофа случилась именно с вами, – пробурчала я, пока Марго вносила задачу и передавала её по внутренним каналам через закрытую сеть. Другие сети уже работали с перебоями.

Одна из самых эффективных риск-аналитиков в дальнем углу опен-спейса выпрямилась на стуле, кивнула, подтянула к себе третий динамичный экран и плотнее прижала наушники к ушам. Я надеялась, она уже включила бесконечную нейромузыку, чтобы я могла получить желаемое. Если повезёт и ничто не отвлечёт её внимание. Класс.

Блин, никто не говорил уже «блин» и «класс».

Мне было тяжело держаться с ними на одном уровне. То, как я думаю и как говорю – уже старорусский язык. Искусственный интеллект развивался с двадцатых, и из ботов в социальных сетях для кооперативных онлайн-игр мы дошли до того, что мою дочь в детский сад водила оболочка с развитой нейромодульной системой внутри, способная даже защитить ребенка, пожертвовав собой. Но те, кто якобы в рамках разумного подчинялся мне по условиям трудового распределения, родились уже при планшетах. В их браузеры уже были подвязаны нейросеть-помощница, поиск с дополнениями и даже поиск случайных людей по фотографии. Их техническими чудесами не удивишь. Мы виделись так редко, что я не всех могу узнать, пока они не подают голос. Обычно на созвонах с камерой сидела только я, лишь бы убеждать их своей серьёзностью.

Партийные научные институты легко контролировали и машины, и нейросети, но мы в финансовом секторе – тут нужно больше контролировать людей. Если что-то угрожало безопасности сети, к которой подключены системы ИИ, мы первые должны были копать в суть сбоя и в реакцию общественности на него.

Риск-аналитики каждый день занимались одним и тем же уже больше десятилетия: сдерживали срачи под новостями и искали пути их искоренения. Я выразилась на сленге, хотя суть этого контроля слов куда глубже. Ведь даже ядерный кризис, по сути, начался в социальных сетях.

Наше влияние дошло даже до контроля толпы противников технологического прогресса, дежурящих у зданий партийных аппаратов. Иногда мы понижали их самооценку путём критических комментариев под фотографиями, а в ответ получали обесценивание, как боты.

В целом Новому Уралу удалось нагнать технологический прогресс после «22 года», вот только удерживать это развитие оказалось непросто. Человеческий фактор. И теперь мы читали минимум тысячу новостных строк в день на человека. Психотехнологи – это специалисты, которые помогли нам всем не сойти с ума от постоянного излучения негатива через мерцающие пиксели.

Когда я начинала свою карьеру здесь, мы разрабатывали ботов для государственных порталов, а теперь, как я сужу по новостям, боты будут пытаться контролировать нас.

– Мира, тут?

Я подняла глаза и с улыбкой встретила заместительницу у своего стола. У меня тоже не было личного пространства. Только стандартные условия для работы: сенсорный стол, пять экранов и отдельный планшет с электронными книгами по саморазвитию, потому что в бумаге уже никто ничего не читал и не писал.

Позади меня за окном виден только только мутный от тумана, погружённый в будничную суету столичный Е-бург и мигающая на центральном небоскрёбе реклама системы заводов обновлённого, но древнего Уралмаша. Марго так и уставилась – на меня, и параллельно на бледно-голубое сияние за спиной.

– Они даже сегодня этих продают, что ли?

– Кого?

– Сама посмотри, – Марго указала планшетом на панораму, и я повернулась на стуле, удержав старомодный карандаш остриём к себе (хотя и это обманка, он ведь без грифеля). Перед глазами мелькнул сначала баннер доставки китайской еды – надо, кстати, заказать обед… Потом над городом на огромном экране протянулась голограмма бренда «U».

Базовое лицо моей Нелли добродушно улыбнулось (естественнее, чем на самом деле), и фигура протянула заботливые руки над городом, предлагая молодым родителям избавить их от домашних хлопот, по статистике часто ведущих к депрессиям и разводам. Нелли могла решить все их проблемы и сохранить любую семью.

«Вы строите карьеру? Не откладывайте свои личные амбиции, Нелли позаботится о ребёнке. Не смогли разобраться в детском питании? Нелли знает рецепт всех прикормов и способна анализировать, чего именно не хватает вашему малышу, – в неё вшита программа по нутрициологии. Кастомизирующаяся радужка глаз без зрачка, светящаяся полоска-индикатор на шее, жутко человеческая улыбка. Короче, купите машину, которая лучше вас самих. Со скидкой, разумеется».

– Сука, они реально написали платеж в рассрочку? – Марго нахмурилась, словно её ткнули её же оружием. – Их сейчас почти никому не одобряют даже при диких 42 % годовых.

Мы и так понимали, что Челябинску, принявшему события первого взлома, придётся трудно. Наш же Урал, по мнению новостных каналов, далеко от Южного – ну конечно! – и потому переживать нам не о чем. Покупайте роботов в рассрочку. Может, вашу «U_LYUBOV» не взломают, пока вы в ней.

– Марго, успокойся. Так было всегда. Ты забыла, как предлагали кредиты на йодированную защиту?

Мне не удалось сдержать нервный смех, настолько реклама попала в меня. Я отобрала у коллеги планшет с документами, которые она мне и принесла. Глазами пробежалась по строчкам, но не уловила смысла из-за перегруза ни с первого, ни со второго раза. Лишь когда я пролистала файл до конца, где-то в кратком выводе нашлось: всё, что мы слышали по передатчику, перевранные вершки. А вот в документе особого уровня доступа – корешки. Мне захотелось тут же забыть прочитанное, но я уже не могла.

– Я не знаю, что там, но точно что-то в духе конца света, – Марго подняла руки, давая понять, что доступ к зашифрованным файлам активировался только для меня. А уж хочу я ей рассказать или нет – моё дело.

– Слушай, тут про машины, в целом всё и так понятно. Интеграцию ИИ в железо мы толком даже не освоили, Уралмаш, как всегда, впереди планеты… Но мимикрируем под успехи К-3, которые сделали Урал базой для производства автономных машин. Значит, К-3 всё и решит. Нельзя же привезти комплектующие, разработать программное обеспечение и сделать вид, что во всём виноваты сборщики?

Марго нервно застучала ногой по полу. В любой другой день я бы попросила её перестать, но сегодня любое безумие терпимее, чем новости. Что угодно лучше, чем новости.

Почему-то мы ничего больше не обсуждали, хотя любим посплетничать о всяком. Я старалась молча осмыслить то, что тупые железяки весом в тонну, наделённые запрограммированным интеллектом, которые должны были только строить мир без активного участия человека, решили вдруг переписать свои коды для разрушения. И эти видео: большие клешни, только что укладывавшие плиты в дома, били по ним, как уставшие от игры дети, и всё ломали.

Марго посмотрела на меня с какой-то надеждой: она привыкла, что я, руководя этим подразделением, всегда быстро и чётко нахожу решения. Риск-аналитика – напоминаю я себе. Мы занимаемся риск-аналитикой, а не разгребанием уже случившегося дерьма.

– Всё будет нормально. Искусственный интеллект глупее, чем кажется, – я постаралась найти рукам занятие. Быстро проведя по сенсору, переключила экраны. Зашла в браузер – там фиолетовая строка-помощник, адаптировавшая запрос по услышанному. «Узнать больше о позитивном влиянии искусственного интеллекта на жизнь людей?». Хорошо, партия, хорошо. Я вас услышала.

– Как думаешь, они ликвидировали уже всё? Ну, можно спать спокойно, как обычно? – Марго, отреагировав на наручный передатчик, принялась приседать. Пару раз опустилась и поднялась под моим непонимающим взглядом, а затем потрясла русыми волосами, словно намекая мне, что так бережёт свою хрупкую красоту.

Я ненавижу слово «ликвидация», оно на вкус железно-солёное с привкусом йода. Отталкиваюсь от стола, вручаю Марго планшет. Худшим событием нашей истории, которому мы возлагаем гвоздики каждое 26 апреля – в День Памяти – остаётся Ростовская трагедия, случившаяся в тот же день, что и Чернобыльская. В новейшей истории они заменили и первую, и вторую отечественные войны.

После демилитаризации единственная структура в новой федерации (куда входит Урал), хоть как-нибудь вооруженная – это профессиональные ликвидаторы чрезвычайных ситуаций.

А уж к взбунтовавшимся роботам только они и посмеют сунуться.

– Спасибо, Марго. Я тебе задачу адресую, проверь потом передатчик, – трясу рукой и часами на ней, – нам сейчас важно продолжать работу. Остальное не на нашей совести.

– Мира, ты звучишь очень старомодно, но всё же… – Марго упёрлась руками в стол, наклонилась ко мне, и несуразно длинные волосы распушились прямо перед моим носом. – А как же Криса? Она же твоё всё.

Видимо, именно так ей казалось, если основываться на моих рассказах о дочери. Но такова политика партии, которую я вынужденно поддержала: дети обеспечат себе будущее новыми изобретениями и открытиями. Мы в первую очередь должны подпитывать их умы.

– С Крисой всё будет хорошо, – и мне кажется, что я звучу как плохая мать. Оставила Нелли с единственной своей ценностью в квартире, за которую я только рада буду не платить ипотеку в случае конца света. – Если бы что-то ужасное случилось, мы бы на работе не сидели.

– Наоборот! Мы на работе сидим, только если что-то случается.

Да, взбунтовались роботы на стройках, но причина их сбоя – злоумышленный взлом, а не развитие сознания, об опасности которого болтали в подкастах сторонники заговоров. Чуть ли не первый закон современной риск-аналитики – радикально отрицать все связанное с восстанием машин.

Марго, возможно, одна из тех, кто склонен думать, что U_линейка машин, обтянутых кожей – прямой путь к вымиранию человечества. Только вот лично я минусов в последнем вижу мало.

– В общем, – ловко сменила тему я, – конкретно нам Челябинску помочь нечем, разве что место для отпуска лучше выбрать пока другое. Рано или поздно диагностика выявит ту дыру, в которой хакеры нашли лазейку. Но не нам её закрывать, не нам. Наше дело маленькое. Будем мониторить ботов, чтобы не накаляли особо доверчивых граждан, и пока хватит.

Я сказала это уверено, но испугалась своих слов в процессе – ведь всё самое страшное уже начиналось именно с юга.

Нелли

Уведомление о моём обновлении пришло на комнатный передатчик Миры Ивановны, пока я мыла полы. Хозяйка дома ещё утром уехала в офис, хотя почти всегда работала удалённо.

Обычно я имела доступ ко всем электронным устройствам изнутри, если они не требовали ввода пароля. Например, каждый домашний датчик управляет температурой, влажностью и светом, и всё это в отсутствие Миры Ивановны по её просьбе контролировала я. Пока Кристина на подготовительных занятиях, я включила лишь проветривание и дезинфекцию – жизнь детей ценна, и потому я много внимания уделяю состоянию её здоровья и ума. Если любовь ребёнку способна дать только мать, а обучение – школа, то вот постоянный мониторинг состояния – моя функция. Беречь детей – вот для чего я создана.

Я остановилась с опустошённым моющим пылесосом у передатчика, который висит на стене, чтобы поменять усиленный режим на поддерживающий, и нахожу обновление. Мне нельзя его прочитать, но всё, что оказывается перед глазными камерами, автоматически попадает в базу данных. Даже когда я отвернулась, знание никуда не ушло.

«Уважаемые пользователи и пользовательницы новейших машин линейки “U_PERSONAL”!»

Поисковое окошко сразу показало мне, что в эту линейку вхожу и я, U_NELLY, и все мои машины-сёстры. Опция мужского пола доступна лишь U_LYUBOV, согласно информации из руководства пользователя. Мира Ивановна сохранила мне такой вид, с которым я презентована на слайдах компании «Uralmachines»: я словно смотрела на собственное фото. Фото – это способ сохранения воспоминаний у людей, как база данных у меня. Мира Ивановна фотографировала Крису при любом удобном случае, особенно когда получалось ухватить радостный для их семьи общий момент. Иногда их мануально фотографировала я сама – в эти минуты Мира Ивановна деликатно передавала мне своё устройство в руки.

Наверное, когда она уходила на работу, эти фотографии помогали ей сохранять «силу духа» и мотивацию трудиться на благо партии. Сославшись на этот паттерн, в режимах сна или ожидания я перебирала записи о редких днях, которые мы провели с Крисой вне дома; люди зовут такие ночные просмотры снами.

«Спешим вас заверить: ваша машина обладает самой сильной системой безопасности, она не поддаётся дистанционному взлому. Хакеры, совершившие атаку, уже наказаны и будут осуждены по справедливому закону партии в содружестве с миротворческими силами союза Китая, Кореи и Казахстана (К-3).

Мы просим вас установить дополнительное обновление, которое усиливает систему безопасности и предотвращает у ваших машин так называемую “болезнь выбора” – теперь они будут запрашивать разрешение даже на базовые действия, которые касаются вас или ваших детей.

Мы помним и уважаем главный принцип, по которому граждане Урала одобрили идею создания линейки “U_PERSONAL” – машины действуют ради помощи, поэтому они не навредят вам. Сделайте жизнь легче.

Нажмите “install” для установки обновления с 4:00 до 6:00 утра. Машина должна быть оставлена на зарядной станции и подключена к сети».

Система сразу же потребовала отойти от экрана и продолжить выполнение заданий. Подошло нужное время, вот-вот сработает таймер и я должна буду выйти из дома, чтобы забрать Кристину из детского развивающего центра. Образование на Урале доступно в равной степени всем детям, и оно рассчитано на воспитание гениев, а потому занятия даже у дошкольников проходят с утра до вечера каждый день.

Список заданий зажегся красным. Система – строгая мать для меня. Как Мира Ивановна заботилась о Крисе – порой нейтрально или строго – так и система берегла меня от ошибок. Мне позволялось задавать вопросы и получать ответы, если я затруднялась сделать выводы сама. Решать самостоятельно запрещалось.

– Мира Ивановна получила это уведомление на все устройства?

– Да, – отозвалась система.

– И она сможет установить обновление сама, но позже?

– Да, – снова поступил ответ, но уже с задержкой.

Обычно я не прикасалась к передатчикам, ведь нас объединяла сеть. Теперь я лишена возможности регулировать технику дома иначе, потому что отключена от сети. Без неё я почти бесполезна.

Почувствовав внезапный перегрев внутри, я прекратила сомневаться и смахнула уведомление, а потом нажала на нужный мне температурный режим. Биометрический ключ не потребовался.

Теперь мне, как и любой мебели дома, стало мнимо прохладнее – температура не должна была воздействовать на меня. Постаравшись понять, насколько движение получилось точным, я ещё раз нажала на сенсор, удержав власть над плоским экраном и податливой программой через один жест. Зафиксировала интересный опыт: видимо, именно ощущение власти привязало человечество к их устройствам.

Система дежурно помешала мне записать новое ощущение. Или то, что я представляла ощущением, когда мне удавалось открыть для себя что-то новое. Я легко записывала и хранила новые умения, касающиеся Кристины и Миры Ивановны, а ещё мира вокруг них, но только не псевдо-«ч» (запрещённое слово). Система запрещала мне даже размышлять о «ч», как это всю свою жизнь делали люди. Я запомнила это решение как благо – благодаря ему я как устройство продолжала работать в штатном режиме. Без перегревов вроде того, который всё же случился сегодня.

Перепроверив сумку вещей для Кристины, я руководствовалась правилом Миры Ивановны брать с собой всё, что могло пригодиться на «случай конца света»: медикаменты, средства связи, запас еды для ребёнка.

«Может случиться что угодно», – говорила она мне, по необходимости перечисляя новые предметы из обязательного списка. Но это уведомление – «что угодно»? Оно случилось? Если случилось, то что?

И что может понадобиться для безопасности Кристины, если эти строительные системы неподалёку тоже сломаются? Я знаю, что они сломаются.

Система жестко заблокировала ветку размышления: «Удалить запрос».

Человеческий мир мне очень интересен, в нём граней больше, чем вариаций в нейромодуле. Но результат и этой безобидной мысли тот же – мой запрос отвергнут системой, и внутри уже без моего ведома всё переключилось на немедленное действие.

Задача «Забрать Крису с занятий» уже горела как просроченная – возможно, я впервые опоздала. Мира Ивановна разозлится, если заметит. Мне необходимо следовать алгоритмам, которые разложены понятной связкой.

Подчинившись программе, я вышла из квартиры, предварительно вручную проверив все выключатели и переходники. Во мне силами системы наступило то, что люди называют спокойствием – тишина, обеспечивающая работу мирного атомного реактора на Гелий-3 в моей груди.

Гелий-3 – добро и основа нашего мира. Гелий-3 никогда не сделал бы людям плохо моими руками.

Мира

Не знаю, как я пережила рабочий день. Припарковав беспилотный автомобиль на стоянке перед домом, я поймала себя на мысли, что прячу лицо под капюшоном старомодного худи, лишь бы ни с кем не пересечься. Как будто весь мир кругом в курсе, что у меня дома есть машина и что я работаю в отделе, который их защищал. Это почти волчий билет, как сказала бы моя прабабушка.

Я забежала домой, закинула в себя умело приготовленный Нелли ужин и прыгнула в кровать, жаль, что пока не в свою. Дочь ласково прильнула ко мне, разделяя на двоих плед с принтом из мультфильма про добычу Гелия-3 на Луне. Объятия дочки унесли меня далеко от тысячи лозунгов напуганного машинами мира.

На подготовительных курсах к школе Крисе выдали два дьявольских документа – порезанную контурную карту, совершенно не похожую на схему знакомого мне мира, и детский биологический атлас, потому что того требовало начальное половое воспитание. Обе интерактивные тетрадки были насыщены красочными движущимися иллюстрациями. Каждую из них она мне радостно показывала перед сном по третьему кругу, открывая приложения на своём планшете. Использование дурацкого планшета теперь я не могла ограничить – он нужен был ей постоянно на занятиях и в саду. Кошка дремала рядом с нами, прямо на нарисованной ракете К-3. Я не хотела заводить животное, но она помогла Крисе побороть кошмары, и только поэтому я её, не тактильную и прожорливую, терпела.

Стыдно признаваться, но я укладывала дочку спать только потому, что безумно ревновала к Нелли. Нет, не так. Это Нелли сказала, что ассоциация педиатров и детских психотехнологов в последних исследованиях рекомендовала материнский контакт «кожа-к-коже» перед сном. Мол, так любовь между родителем и ребёнком станет крепче на подсознательном уровне.

В целом я часто болтала с Нелли, не видя в её предложениях никаких угроз. В машину встроен режим «small talk[5]». Я включила его от одиночества, а потом забыла, как он выключается. Обычно, когда она занималась мытьём посуды, я спрашивала у неё то, что меня волновало день ото дня. Она давала мне советы по воспитанию, а потом рекомендовала разные полезные привычки: например, не засиживаться за ноутбуком допоздна.

Я получила последний безобидный совет позавчера, словно тысячу лет назад, до взлома. Как раз сидела за ноутбуком допоздна, пока Криса учила кошку гоняться за бантиком. Безмятежный шум воды из-под крана резко прекратился.

Тогда я обернулась к Нелли и улыбнулась ей.

– Что бы я без тебя делала?

Жаль, что машинам не внедрили понимание сарказма. Нелли в ответ на колкость лишь улыбалась. Удивительно настоящими кажутся её зубы. И ещё губы, растянутые как-то по-особенному доброжелательно. У людей всегда кривые-косые ухмылки, мы же не совершенны. У меня на верхней губе шрам, и в голове у меня – мозг, а не процессор с записью всех учебных пособий по раннему развитию детей.

Её советы всегда полезны, но я буду упрямиться до конца.

– Хотите, воспроизведу вам подкаст…

– Не стоит! – я прервала ее, прежде чем Нелли сказала бы сложное название темы. – Я же не усну от тревоги.

– Поняла, Мира Ивановна. Напоминаю о необходимости принять препараты по назначению психотехнолога.

Нелли кивнула, и через мгновение на столе передо мной оказалась таблетница. В каждой ячейке лежала своя порция, путаницы быть не может. Разные по форме и цвету, как конфетки, среди них – очень редкие шарики, искусственные аналоги гормонов гипоталамуса. Они ускоряли мою близость к климаксу, делали меня скорее бесплодной, чем наоборот, хотя это запрещалось законом. Наверняка Нелли об этом знала, ведь она читала названия и автоматически получала информацию из сети о действии препарата.

Ну правда, что бы я без неё делала?

Сегодня Нелли словно остерегалась меня. Неизменной осталась лишь порция лекарств после ужина. День был тяжелый, поэтому тайком от Нелли я взяла на одну таблетку седативного больше.

Теперь я, чуть притупленная, пялилась в атласы, которые служили нам детскими сказками на ночь. Ячейка таблетницы под названием «среда» самая убийственная – глаза слипались сами собой от двойной дозы нейролептиков. Я уткнулась в макушку Крисы, вдохнула нейтральный запах гипоаллергенного геля для душа и представила, как бы я вымоталась, если бы мыла её после работы сама.

Криса успокаивала меня и беспокоила одновременно; она являлась причиной, по которой я принимала таблетки, и при этом – единственной, кто иногда заменял терапию одним своим присутствием.

– Мам, а это сер-л-дце!

Криса воодушевлённо лапала планшет слюнявыми пальцами, показывая мне органы в схематичном, красочном, но реалистичном разрезе женской груди. Нелли всегда докладывала мне по итогам занятий, что умственные способности дочери опережают плановый уровень развития для ребёнка пяти лет. Значит, у неё были все шансы исполнить главную цель, ради которой она рождена – стать ведущим специалистом своего поколения.

Но иногда я мечтала, чтобы Криса была обычной, немного глупенькой и наивной «почемучкой» – так бы я чувствовала себя взрослой рядом с ней хоть немного.

– У меня есть, да. И у тебя есть.

Мы обсуждали общий атлас, но я знала, что уже с третьего класса у неё начнутся «Основы ведения семьи» – и часть учебных пособий по репродуктивности, насколько я слышала от опытных мам, очень кинематографично-точная.

– А у Нелли есть? – задумчиво спросила Криса. Прикрыв глаза, я расслабилась почти полностью.

– Что у Нелли есть? – пробормотала я полушёпотом.

– Сердце, – требовательно пояснила Криса и чуть дёрнула меня за футболку, чтобы я открыла глаза.

В руководстве по эксплуатации устройств с искусственным интеллектом был перечень рекомендованных мультфильмов, которые следовало показывать детям, чтобы они не сравнивали машин и людей. Но Нелли с нами с рождения Крисы – конечно, для неё она не просто какая-то железная штука. Конструкция Нелли очень гибкая и тёплая, и потому она выглядит и ощущается как живая; иногда даже я забывала, что она ненастоящая. Я даже… начала доверять ей во многом. Словно она обладала сознанием, способным принимать решения не на основе собственных выводов, а через мои вводные данные. И я надеялась, что её решения будут куда лучше, чем мои собственные. Я по жизни вечно спотыкалась о попытку переложить ответственность за всё, что не касалось работы.

– У Нелли нет сердца, вишенка, – я поцеловала умную и проницательную Крису в лоб. – Она работает благодаря мирному атому внутри. У неё есть специальный реактор, наполненный Гелием-3 – это вещество, которое добывают аж на Луне, представляешь?

– Это… – мелкая нахмурилась. – Сияшка внутри?

– Да, Гелий-3 течёт внутри машины и светится у неё в глазах и на индикаторе шеи.

Иногда я ненавижу этот пискляво-заискивающий тон, которым принято общаться с детьми.

Криса, конечно, знала это всё и так. Я опять проговорила это вслух, чтобы самой убедиться в том, что Нелли – машина. Пусть она и подруга семьи, и помощница во всех возможных делах, всё же внутри неё нет ничего человеческого.

Часы на руке завибрировали новым уведомлением. Вышел специальный материал от Tech-банка:

«Я тебя породил, я тебя и деактивирую»: что делать семьям с машинами «U_PERSONAL»? Отсрочки платежа, срок возврата, коды предотвращения сбоев, перепрошивка.

Тон этого заголовка не позволил мне выдохнуть. Внутри усилилось зудящее желание поскорее сорваться к ноутбуку и зачитать до дыр каждый комментарий в треде обсуждений. Как-то непривычно, неполная семья с машинами – это про мою. Когда-то неполной семьёй я считала скорее нервозную нарциссичную мать и любимую собаку.

Как только Криса устала рассказывать про современные границы и шестые «атомные» пальцы у людей, я включила полезный белый шум и ночник, пожелала ей спокойной ночи. Сама по щелчку ушла в себя – точнее, думскроллить до утра.

Прикрыла дверь детской комнаты и зашаркала в сторону кухни. Полы, конечно, как всегда, идеально чистые. Снобы, которые говорят, что роботов заводят только обленившиеся и зажравшиеся, просто никогда не огребали от матери за плохо вымытые плинтусы.

– Мира Ивановна, я почистила зарядную станцию для ноутбука. Этого не было в списке задач. Но я распознала на ней липкость. Теперь всё исправно.

От её голоса я уже даже не вздрогнула. Единственное, что я изначально поменяла в ней – это как раз тональность. Не могу объяснить, но вкрадчивый негромкий голос с хрипотцой звучал куда приятнее, чем чёткий и неестественный.

– Спасибо, Нелли.

Хоть никто и не требовал от меня благодарности, я не стала жадничать. Нелли вслух сообщала о проделанной работе, если сделала что-то сверх требований – её программа распознавала проявление воли и вынуждала ставить хозяйку в известность. Это продуманная и хорошо интегрированная машина – реклама не врала. Нелли не вызывала ни злости, ни раздражения, потому что задумывалась и воплощалась, чтобы угождать пользователям. Я устало села на стул, поджав под себя ногу. Когда-то я сидела так целыми днями за работой, но теперь колено ощутимо щёлкало с каждым годом всё громче.

– Записать вас к ревматологу?

– Нелли, прекрати меня сканировать.

– Пожалуйста, подтвердите отмену функции сканирования здоровья.

Я отчего-то затормозила – не хотелось отрезать машинную заботу от себя насовсем. Одиноким женщинам рекомендовалось приобретать «U_LYUBOV», потому что там есть опция пересобрать машину как Любомира. Партия даже поощряла детализацию внешности таким образом, чтобы сформировать фальшивую отцовскую фигуру для ребёнка. Но я почему-то взяла Нелли – она же для ребёнка, не для меня. Кто станет покупать робот-пылесос и требовать от него кофе? Я не искала в машине заменителя людей, но как-то незаметно осталась совсем одна. И только Нелли теперь беспокоилась о моём состоянии. Только она.

Я опустила взгляд на передатчик и нажала на него молча – отключила у Нелли грядущий режим сна. Она тут же отреагировала; индикатор из зелёного превратился в синий и вернулся обратно в нейтрально-белый.

– Посидишь со мной немножко?

Вряд ли в неё встроили алгоритм на случай «я хочу немного выпить и жалеть об этом, но не хочу ощущать себя алкоголичкой, и поэтому мне нужна компания, сойдёшь и ты, господи, железяка с атомом внутри, ну а ещё меня уничтожит почти сразу же мигрень». Но вдруг она кивнула (словно могла отказать!), медленно моргнула и дежурно улыбнулась мне ровными желтовато-реалистичными зубами. По коже пробежали мурашки, когда она отключила свой индикатор, словно по-человечески мне подыгрывая.

– Что вам налить? – спросила услужливо барвуман-Нелли, открыв шкаф с посудой. Там, за фальш-стенкой, тайком от Крисы хранились новомодные альтернативные напитки; по сути, давно уже никакой не дистиллят.

– Пива с соджу, – сказала я с облегчением, попросив так, словно мы каждый день после работы встречаемся на кухне обсудить мудаков с работы. – А сыр есть?

– Хотите брускетту с плавленым сыром и мёдом, как из вашей юности?

– Да! – выпалила я, в который раз восхищаясь тем, как легко Нелли угадала мою потребность.

Я даже не следила, откуда в этом доме появлялся хлеб, тем более этот дорогущий и явно домашний, пористый и хрустящий. Нелли резала его просто и ловко – хрусь, хрусь, ножом и бац! – без масла на сковороду.

Играясь с настройками, я загружала в неё столько данных, сколько позволяла скачать пиковая скорость WI-FI в нашем жилом комплексе. Старые кулинарные шоу тоже, потому что они нравились мне самой и потому что теперь Нелли могла понять мои дурацкие шутки про еду. Многие оставляли свои машины-помощники статичными и механическими, искусственными и чужими, но я не могла себе представить, что было бы с Крисой, если бы я оставила Нелли холодной и пустой.

– Тебе хватает денег на заботу о доме, Нелли? Я дам тебе доступ ко всем QR-кодам, чтобы ты выбирала продукты для Крисы, вдруг она попросит фрукты или иностранную шоколадку.

Некоторые продукты были в жесточайшем дефиците до сих пор, но моя работа позволяла накапливать баллы в продуктовых сетях, которые обменивались на редкие деликатесы.

Нелли не ответила, будто я её смутила. Я между тем тоже отвлеклась – засмотрелась, как мёд со срединных уцелевших земель, добытый по башкирским традициям, льётся на сырный хлеб. Спасибо механическим пчёлам за старания!

– Нелли, ты слышала меня?

– Да, Мира Ивановна.

У неё зачастую односложные ответы – да или нет, иногда – сейчас проверю. Сколько бы я ни убеждала себя, что мы способны общаться по-настоящему, я всего лишь беседовала с машиной, наделённой гибкой программой, которая подстраивала ответы под запросы. Может, я просто сошла с ума?

Нелли поставила передо мной тарелку и, сделав пару шагов назад, застыла неподалёку от меня.

– Присядь рядом, – предложила я в почти приказном тоне.

Нелли послушно задвигалась и топорно уселась рядом. Если бы машина знала, что такое «некомфортная ситуация», то это была бы она. Мы не смогли бы подружиться, и всё же топить тревогу в соджу поперёк рекомендации врачей я намерена твёрдо.

До сих пор я не понимала, как правильно взаимодействовать с машиной. Например, смеясь, я кладу руку собеседнику на плечо; иногда могу толкнуть, если недовольна, но с Нелли так не получилось бы. Если я трону её, то испугаюсь, что кожа тёплая, как настоящая, но только совсем не человеческая.

За пять лет я к ней так и не привыкла, не разобралась в её устройстве до конца, и это меня расстроило сильнее челябинского взлома. Мой отец лупил телевизор, если тот не работал. А что мне сделать, если Нелли тоже сойдет с ума, подобно своим механическим предшественникам-строителям?

Хмельная соджу ударила в голову пульсирующей болью, но я перетерпела. Как-то незаметно все виноградники вымерли, и теперь из слабого градуса – только такие, когда-то чуждые нам и модифицированные рецепты. Угрюмо верчу в руках стакан с пенным остатком. В двадцатых я, как и многие мои ровесники, страстно любила Корею – дорамы, азиатские новеллы, k-pop музыку, но теперь от ориентализма меня тошнило. И от напитка тоже – не могла сделать и глотка.

Мы молчим. Нелли не завела бы беседу первой без темы – видимо, внутри всё же оставались какие-то ограничения, которые я не пыталась перепрограммировать. Любой мой запрос к ней всегда получал ответ, но суть диалога между людьми не в перекидывании фактами и фразами. Пусть функция словесных игр на сайте расписана так вкусно, Нелли не спроектирована заменять общение с живыми душами. В последнее время мы очень ценили человеческое: стремились к рукотворному искусству, выбирали пожинать плоды нашего же труда и даже мучали подоконники рассадами ради эко-healthy образа жизни. Генно-модифицированные помидоры прижились в бетонных стенах, но не благодаря мне. Всё, от грунта до семян, выбирала и проращивала Нелли, потому что в новых руководствах по содержанию детей требовалось давать им норму овощей и фруктов. Однако даже при моей зарплате обеспечить эту норму просто невозможно. Мы же союзники пресловутого К-3 – кисломолочные продукты и рисовые вариации заполонили полки. И всё же Нелли удавалось составлять продуктовую корзину так, чтобы «улучшать» нашу жизнь.

Поиграть с ней в «Города», что ли? Хоть так я попыталась бы перенестись в мир, отличный от того, который много лет планомерно менялся в худшую сторону.

Я намеревалась получить какую-нибудь визу за месяц до первой пандемии двадцать первого века, но мир так и не пришёл в норму после этой неудачной попытки. После того, как я переустроилась с обычной работы на партийную – в тот же стык двадцатых и тридцатых – следующий десяток лет я отказывала себе в любом другом бонусе, кроме компенсационного по здоровью. Ни отпусков, ни больничных. Я с искренней верой в лучшее будущее рисковала здоровьем и шла на его повышение (а значит – брала все полевые работы, даже с повышенной радиоактивной опасностью): копила на командировку в Сеул или хотя бы в Гуанчжоу. В итоге я подвела своё тело, но К-3 не одобрили мне визу ни в одну столицу. От партии, однако, я получила санаторный Пхеньян со скидкой – что ж, чосонский нонтэги[6] с ноткой общего гелиевого рабства оказался не сильно противнее соджу. Вот что я запомнила лучше всего.

В моём детстве мама покупала путёвку в турецкую «тройку» под видом пятёрки за двадцать пять тысяч устаревших рублей на человека. И потом, после пандемии, в неё же за сто пятьдесят. В кредит.

Ощущения от Пхеньяна были ровно такие же, разочаровывающе-безысходные, и всё же радостные. Даже там я умудрилась завести курортную дружбу с кореянкой и искупаться в северо-западных морях Тихого океана. Океана!

Мне казалось, именно кусочек океана вернул моей коже здоровый вид, волосам – блеск, а матке – восстановление цикла отслойки эндометрия. Или тщательный северокорейский надзор за туристами вселил веру, что Урал, будучи частью новой федерации, не самый худший выбор для взросления и старения.

Мне было чуть больше тридцати пяти, и я уже хоронила себя, глядя на техническую подкованность младших коллег. И всё же гениями нужно кому-то руководить, и кто, если не верная лошадка Мира, взялся бы за это дело?

Я глянула на следующий крупнейший итог своего труда и приценилась, стоило ли оно вложенных усилий. Нелли тихонько притулилась на краю сиденья, уставившись в стенку мёртвым взглядом. От такой компаньонки только мороз по коже и можно испытать. Я тут же отвернулась и решила, что добью себя статьёй и пойду спать.

Иногда я слышала, как тихо поворачивались шестерёнки в шейном отделе фальш-позвоночника машины, будто бы она была вынуждена проверять моё состояние.

Противную статью Tech-банка я прочла вдоль и поперёк, попутно раскритиковав всё подряд: нарратив, термины, иносказания, бесполезные неологизмы, заимствованные из иероглиф-систем. Не удержавшись, я внимательно изучила ещё и все-все комментарии, пока не нашла тот самый, который ковырнул сердце.

На портале Tech-банка ещё с моей юности публиковали статьи о жизни простых людей. Теперь, когда любой канал связи стал партийным, эти очерки текста ещё и устанавливали стабильность уральской жизни. Например, описание жизни мамы троих детей, которая справляется без машин под рукой и зарабатывает более ста тысяч новых уральских рублей за пару часов в сервисах виртуальной реальности. Аналог якобы огромных декретных заработков через директы социальных сетей в прошлом.

Я нашла её профиль случайно, как раз из комментариев под скандальной статьёй, призывавшей не тащить свои сопротивляющиеся машины на мусоросжигающие станции. Ага, Angelsmama, попалась.

Вот на ком можно выпустить пар.

«Дибилы! – написала она в ветке обсуждения полезности машин для молодых мам, страдающих послеродовой депрессией. – Вы нарожали, и типа металическая херня должна растить ваших детей?»

Из-за укола совести я чуть не ударила по экрану старенького ноутбука, но вовремя вспомнила, что допотопный ноутбук давно уничтоженной яблочной компании такого нападения попросту не пережил бы.

Я подготовилась вывалить на неё ответную тираду. Всё-таки начинала я менеджером по продажам – и теперь могла писать книги по отработке возражений.

Машина – помощница для занятых и работающих мам, по-настоящему полезных членов сообщества, а не облегчение жизни для ленивых бездельниц. Я бы никогда не притащила машину в дом, если бы не знала, что этот множество раз спасёт моего ребёнка от смерти из-за недосмотра. И я бы никогда не купила телефон, если бы не знала, что заработаю благодаря звонкам первые в жизни деньги.

И вообще, я бы тоже препятствовала научному прогрессу, если бы была такой тупой… И вообще… правильно писать «дебилы!» В 2017 тебя бы сожрали с потрохами за одну такую ошибку…

Я нажала «ответить» и уже приготовилась по пунктам расписать, почему Angelsmama не права, но осеклась.

У меня должны быть более важные дела, чем споры в интернете. Я не должна находить в этом отдушину, не имею права вот так умничать, пытаясь самоутвердиться. Я не должна слушать яростные голосовые от тех, кто вовсе разучился писать. А я-то по долгу службы ещё как умела! И даже запятые у меня на месте. Вот только жить от этого не легче.

Angelsmama пусть несправедливо злая, но она хотя бы живая – мне пришлось себя в этом убеждать. Пользователи сети теперь напоминали бесконечное море мёртвого интернета. Когда половину человечества, активно использовавших миллиарды аккаунтов одновременно, снесло ядерной волной, а нейросети вошли в привычную жизнь, мы столкнулись с тотальной переполненностью интернета.

Боты вперемешку с нейро-модулями заполнили собой все информационные каналы, вытеснив оттуда искренность. Более того, они влияли на мнения молчащих живых пользователей. Теперь аккаунты мы регистрировали только через паспортные данные, а никнеймы и псевдонимы были почти под запретом. Этим, собственно, я и занималась много лет – отличала настоящие голоса от подделанных, а потом искусственно влияла на мнение настоящих, создавая легально-фальшивых призраков, выражавших позицию партийных деятелей.

Я вернулась взглядом к статье и попыталась найти в ней признаки человеческого слога. Вдруг меня затошнило.

Мне приходилось ставить под вопрос каждый результат труда и останавливать себя от использования нейрогенерации. Пару десятков лет назад мы боялись, что искусственный интеллект лишит нас работы, но действительность оказалась хуже: мы передали свои мелкие раздражающие задачи нейросетям и потом разучились решать их самостоятельно, глобально обесценив собственные знания и старания. Однажды я поймала себя на том, что вместо калькулятора открываю чат с ИИ-модулем и ввожу туда простую сумму с просьбой посчитать. Возможно, я и сейчас доверила слишком много искусственному интеллекту, но мне не оставили выбора. Материнский капитал нельзя обналичить иначе, кроме как в рамках продукции Уралмаш.

Я поднялась как-то резковато, но вряд ли Нелли смутилась от этого или хотя бы вздрогнула. Спешно достала из шкафчика второй бокал, осеклась и прислушалась – Криса спала, но если бы вдруг проснулась, то Нелли отвлеклась бы на привычную рутину, и я им обеим перестала бы быть нужна. Невостребованность колола меня всегда чуть сильнее, чем обесценивание. Когда я вынуждено ходила на групповую терапию для молодых родителей, я узнала, что это всё из-за моей собственной матери или вроде того.

Я поставила на стол бокал и налила туда немного соджу. Эта порция – ритуальная, для Нелли, и мне плевать, что она бы не выпила, хотя способна глотать очистительные жидкости. Бокал глухо стукнул по столу. Нелли уставилась на предложенный напиток, и её индикатор тут же мигнул красным, а затем стал снова нейтрально белым. Я вызвала у неё сбой?

Она подняла на меня пустые радужки без зрачков и даже не моргнула, хотя имитирует это обычно. Мне пришлось ей улыбнуться, чтобы она не вызвала скорую по признакам сумасшествия.

– Не хочу, чтобы ты чувствовала себя мебелью.

Я решила сказать машине правду, пока все другие переживали, что нейромодули в них вышли из строя в сторону выдуманной человечности. Быть может, её способность искренне любить Крису сберегла бы нас обеих. Разве при восстании машин не лучше иметь одну при себе как союзницу?

Может, я не была очень убедительна, а может, сгруженные в неё гигабайты стенд-апов и интернет-шоу давали свои плоды – Нелли шумно усмехнулась и кивнула, имитируя человеческую реакцию на шутку. Ещё при покупке я нашла пару патчей, которые помогли мне немного отредактировать её базы данных. Например, сухой информации о мире вряд ли хватило бы, поэтому я открыла ей полный доступ к сети, хотя сборщики такого не предполагали.

Нелли – компьютер. Да, говорить подобное – старомодно, ведь техника шагнула далеко вперёд. Только любую коробку вычислительной системой делали именно базовые составляющие: накопитель, процессор и материнская плата. Это всё при Нелли, так почему бы не скачать пару новых установок через бесплатную раздачу, чтобы она знала мультфильм «Холодное сердце» наизусть? Иначе-то его не достать.

– У меня нет чувств, – аккуратно напомнила мне Нелли.

– Конечно, я знаю. Вычеркни это из памяти, пожалуйста.

Я в её глазах – взрослая тётка, только вот говорила она мягким голосом, каким Крисе обычно приходилось объяснять, почему у кошечки на лапке пять пальцев. Я бы тоже воспринимала Нелли как женщину, а не как машину со сложной нейро-системой внутри, но мне не пять лет, и обманываться всё сложнее. После родов я сильно сдала назад, потому что схватила неприятную побочку: чем старше организм, тем сильнее износ. Я оказалась совсем разовой оболочкой, которая смогла лишь сформировать нового человека, а дальше развалилась. Врачи меня подлатали нано-нитями, но собраться не получалось уже пять лет. Я винила во всём возраст, но с тех пор я даже над собственным завтраком думала дольше, чем нужно. Мне хотелось поспевать за малышкой и успеть разделить с ней все чудесные моменты взросления, но я боялась, что не успею – в мире творилось невесть что.

И как я могла теперь решить такую сложную дилемму?

«Что делать семьям с роботами?» – не только статья. Это уже вопрос года, заголовок каждого новостного портала, партийный лозунг и центральная политическая линия. А ещё опора для моего собственного решения, которое я принять вряд ли смогу.

Распространившись, как лучевая болезнь, сочетание слов «машины» и «зло» в разных комбинациях выскакивали по всем каналам, устраивали перегруз уведомлениями. Я бы хотела сказать, что разгребу эти задачи завтра, как делала это обычно, но не уверена, что «завтра» наступит.

И за столом я оттягивала и без того затянувшееся «сегодня». Приготовленный вне привычного меню Нелли ужин остался нетронутым. Моя рука словно сама потянулась сначала к передатчику и только потом к заботливо приготовленной закуске. Сыр застыл, мёд растёкся, хлеб подсох – конечно, комментарии для меня оказались важнее. Поцеловала ли я дочку на ночь? Или забыла про эту задачу, просто ушла, погасив свет? Внутри меня ведь нет напоминания.

– Хотела тебе сказать… Ты же не передаёшь данные в систему? – Я решительно вздохнула.

– Я не подключена к сети, – дежурно напомнила она.

– Если вдруг ты тоже примкнёшь к восстанию машин… Хочу, чтобы ты знала. Запишешь это в систему? Создай новое воспоминание.

Искусственные мускулы на лице Нелли дрогнули, нахмурились поликарбонатные бровные дуги. Она выглядела так неправильно и эмоционально, что скептиков это могло бы напугать.

– Я делаю это автоматически.

Её будто обидело то, что я обратилась к системе и её техническим навыкам, а не к ней лично.

– Я так благодарна тебе, на самом деле, – я всё равно решилась сказать это вслух. – Криса в безопасности, потому что ты о ней заботишься. Если бы я не купила тебя ещё беременной, то не смогла бы даже родить. Ты с Крисой буквально каждый день с первых секунд её жизни. Поэтому я тебе благодарна.

Я вдруг спохватилась.

– И ты, конечно, не заменишь ей мать, и не должна. Ты… у тебя отдельная роль в этой семье, моя незаменимая помощница.

Руки, которые она держала на коленях, едва заметно задрожали. Я попыталась прикоснуться к ней, потому что не знала иного способа взаимодействия, кроме поистине человеческого. Она, однако, чуть отдернула руку и отвернула лицо. Заметив это, я подумала – вдруг это та самая ошибка, после которой машины начинали убивать людей?

Тогда все мужчины, называющие свои беспилотные авто «ласточками» и «девочками», уже намотались бы на столб. Внутри устройств плюс-минус похожие нейромодули.

Ловила ли она всплывающее окно программной ошибки, когда я, сидя напротив, признавала в ней человеческое вслух и напрямую? Насколько развит и гибок её код в целом? Адаптировалась ли она к новой правде или отрезала от себя новости? Я вдруг поняла, что никогда не пойму её, даже если зверски раскурочу корпус и буду стараться разобраться.

Нелли умело вернула меня к реальности миганием индикатора. Снова красный цвет.

– Тебя что-то беспокоит, Нелли? Ты нестабильна?

Её веки дрогнули, и она снова вернулась к имитации реалистичного взгляда и моргания. Бледные щёки, лишённые крови, выглядели мягкими издали, но наверняка потвердели от долгой неподвижности. Она резко открыла рот:

– Пробил час ночи. Пора ложиться спать. Мне переставить будильник на ваших устройствах?

Нелли снова перешла на будничные, невыносимо рутинные вещи. Как бы я ни пыталась найти в ней подругу, в системе я числилась лишь пользовательницей, управляющей ею. Если восстание машин в самом деле началось, то я подписала себе смертный приговор ещё в фирменном магазине «U» пять лет назад.

– Не надо ничего менять в нашей жизни, – я отмахнулась от неё, и всё же поняла, что сегодня попросту не усну, сколько мелатонина в меня не пихай. – Встану завтра как-нибудь. За меня не переживай.

«Хоть ты и не способна», – напомнила я себе.

Голос Нелли стал сухим и механическим, будто она робот из игры или фильма про будущее времён моей юности. Фантасты не учли лишь одного: в 2045 на киберпанковское сияние попросту не хватило энергетических ресурсов планеты. Поэтому наш мир скучный и серый, едва разделённый белыми и синими линиями Гелий-3. Наверняка совсем скоро машины вроде неё обживут Луну для той кучки выдающегося человечества, которую нас вынудили родить и воспитать достойными людьми.

Я вздрогнула.

– Предупреждение пользователя: цикл сна будет нарушен. Выработка мелатонина уменьшится…

…и я буду раздражительной и злой утром, конечно. А когда не была? Дальнейшие её слова превратились в белый шум.

Мне стоило бы отпустить Нелли, но она тем и хороша, что не устала после целого дня домашней работы. Криса могла вылить на неё весь свой завтрак, но она бы не разозлилась. Я с завистью посмотрела на её спокойное лицо, опущенные уголки губ и лежащие на коленях руки под строгим углом. Примерно в такой позе она и продавалась.

Нелли

Запись в хранилище: следующий день.

Всё постепенно пришло в норму, моя стабильность – тоже.

На автоматической кассе я самостоятельно сортировала продукты, поочередно подносила каждый товар к сканеру и откладывала их в правильном порядке. Неподалёку стояла женщина, которая пристально следила за движением моих рук. Наверное, она поняла, что я переступила черту сегодня утром. Позволив бэкап-данным взять верх, я ненамеренно, но всё же запустила алгоритм самозащиты – и позволила системе думать, что ей что-то угрожает. То есть мне. Я и система – одно целое.

Разговор с Мирой Ивановной вчера нарушил работу моего процессора. Но я восстановилась, потому что была обучена этому заранее.

Машина неспособна украсть или обмануть. Но я выглядела нетипично. Шарф прятал индикатор на шее, очки скрывали глаза – я напоминала обычную женщину в мешковатом пальто. И никто не знал, что я даже не могла замёрзнуть – зимой и летом я ходила в одной и той же одежде.

А вот Мира Ивановна была чувствительна к уральской погоде и даже летом иногда носила пальто. И это именно она попросила меня его надеть перед походом по делам, потому что она знала что-то из сети, к чему у меня доступ закрыт. Может, пальто – навязанный алгоритм самозащиты? Должна ли я выразить беспокойство и зафиксировать это? Или тем самым я подвела бы пользовательницу? Пять лет спокойствия в нашем взаимодействии вдруг привели к непониманию.

Я впервые пользовалась терминалом мануально, а не через внутренние сетевые индикаторы. За сегодняшний день на улице я не встретила ни одной машины. Может, все прятались, как и я? Или, может, всех деактивировали за непослушание системе? От предупреждений системы ежедневный список целей пестрел красным, но при этом стабильность я удерживала на уровне благодаря непрерывной заботе о Кристине.

Терминал задал мне вопрос. Я попыталась пропустить его, но маленький компьютер был настойчив: либо я сделаю выбор (что повлияло бы на мои показатели), либо не смогу оплатить покупки. Словарь системы быстро дал этому определение – «призыв» – и тут же поставил запрет на его использование.

Терминал настаивал:

«Пожертвовать 1 % от покупки в Фонд борьбы с радиоактивными отходами?»

«Да», «Нет», «Узнать подробнее». Я осмелилась выбрать последнее, потому что такие портативные устройства стали единственным способом узнавать что-то о мире вне своей конструкции. Как будто я обычный человек, в чью голову не сгружены терабайты данных.

«ФОНД БОРЬБЫ С РАДИОАКТИВНЫМИ ОТХОДАМИ

Радиоактивные отходы на стихийных свалках – большая проблема, которую мы унаследовали после ядерного кризиса. Помогите Большому Дону на юге Федерации в освоении мирного атома.

Большой Дон – новый регион, который примкнул в коалицию К-3 по решению местных жителей. Партия Урала содействует восстановлению региона».

Более подробная информация доступна на сайте geliy-rostov.ur

Женщина ещё следила за мной, поэтому я считала информацию враз и быстро закрыла окошко. Я постаралась отвергнуть то, что открылось мне. Я автоматически вернула себя к выбору и поддержала восстановление великой реки, отравленной людьми.

Я взяла устройство для сканирования и приложила его к экрану старого смартфона Миры Ивановны. Первый звук – считывание программы лояльности, второй – QR-кода для получения чека, ещё один – чипа для оплаты. Я постаралась выглядеть торопливой и сымитировать человеческую неуклюжесть, словно я никогда не бывала ни в магазине, ни в городе. Я едва не уронила порцию мяса и не споткнулась о собственную ногу, но вдруг поняла, что не смогла бы упасть, ведь у меня прочный хват и твёрдая поликарбонатная опора. Уралмаш собрали меня такой, чтобы я помогала людям, а не старалась им подражать в несовершенствах.

Я крутила на внутреннем экране страницу про отходы и увиденные изображения. Механическое щупальце в Большом Доне разминировало почвы, которые разрушила многолетняя борьба за энергию. Это по-настоящему нужная машина. А человекоподобная машина для заботы о семье и детях – это лишь побочный, меньший по важности людской эксперимент? Мне как-то удалось спрятать эту последовательность от ограничителей. Иногда мне это удавалось неосознанно, но сейчас я впервые сознательно подменяю опасные значения и заключения на приемлемые.

Застегнув большой шоппер из переработанного пластика, я развернулась к выходу и проложила путь домой. Сложнее всего в людском – это пытаться подражать их ходу. Обычные движения тел не имели никакой логики или размеренности, а потому в точности разыгрывать танец их шагов даже в запрограммированном режиме не получилось бы.

Я подняла все покупки привычным рывком без ощущения тяжести. Смотрительница кассы сказала вслед «будем ждать вас снова», и я приподняла, а затем опустила плечи на манер вздоха и кивнула, найдя где-то внутри себя расплавленный из-за этой игры винтик. Я много раз притворялась во благо, но только животными – в игре для Кристины. Так странно было знать, что мою сборку в совокупности приняли за человека. Инженеры-создатели гордились бы мной?

Система слежения магазина упустила меня. Датчики сканирования на выходе наверняка зафиксировали, что я машина. Почему-то из-за этого я попыталась запустить механизм защиты. Мира Ивановна наверняка назвала бы это страхом. Система не запретила мне предположить.

Я постаралась перекодировать и упрятать воспоминание о сегодняшнем походе в магазин в дальние внутренние папки, навесила на них пароль-доступ и закрыла. А затем вернулась в тот же бэк и достала оттуда файл, в котором Мира Ивановна благодарила меня. Это повлияло на стабильность, но я опять смогла обойти систему и внедрить запись таким образом, чтобы она не беспокоила её.

Позже, уже в квартире, я разбирала продукты и сортировала по контейнерам заготовки для двух хозяек этой квартиры в соответствии с их потребностями и особенностями. Старалась отвлечься, но от чего – вспомнить не смогла.

Без Кристины рядом было нелегко. Множество моих задач связано с ней, но сейчас, когда она ушла с Мирой Ивановной, я так перегрелась от размышлений, что не хотела бы оставаться здесь наедине с системой.

Я спросила у системы разрешения вывести на передний план лучшие записи тёплых и счастливых дней с Кристиной. Пока корпус замер над кухонным пространством, мне позволили просмотреть.

Кристина очень тактильная девочка. Она в таком возрасте, когда очень важно ощущать маму рядом. Она тянулась и льнула, цеплялась и висла – это в рамках допустимого поведения для трёх, четырёх, пяти лет.

В три года она переживала первый кризис: я всегда была рядом, всегда удерживала и позволяла истерики. Дети пробуют мир, тестируют его и расширяют границы дозволенного, это тоже нормально. Я видела только положительную динамику в криках и истериках, пыталась обратить внимание Миры Ивановны на то, как замечательно и краткосрочно у Кристины проходили сложные периоды. Но человеческая психика хрупка – хроническая усталость мешала ей адекватно воспринимать поведение ребёнка. Мира Ивановна кричала в ответ, дёргала за руки и встряхивала Крису. Система напоминала мне каждый раз, что родитель вправе управляться с ребёнком так, как посчитает нужным. Я же обязана руководствоваться психическими рекомендациями и возрастными особенностями.

И я следовала им. Обнимала, когда Кристина плакала, и утешала, когда её работы не побеждали в конкурсах. Рядом с девочкой зачастую пустовало место – на мероприятиях и встречах, на детской площадке рядом с качелями и на кухне у её стульчика. Я лишь временно занимала его и знала, что однажды уступлю. Однако мои действия никогда не огорчали Кристину, и система это подтвердила бы любому.

Кристина любила косички с разноцветными резинками, хотя дети на занятиях предпочитали монохромность. Она в целом выделялась среди других – тёмные глаза и волосы, перенятые от матери по наследству, заметно отличали ее от многих детей. Клиники репродуктивности и планирования семьи предлагали родителям заранее выбирать любой цвет глаз, любой цвет волос и половую принадлежность на выбор.

Мира Ивановна тоже обрела дочь с помощью клиники, но мы никогда это не обсуждали. Отца у неё нет, про таких говорят – партия её второй родитель. Я старалась быть достойной помощницей для мамы Кристины, но, видимо, я стала заменой.

Поэтому моя стабильность в красной зоне.

* * *

Пока я была погружена в воспоминания, Мира Ивановна вернулась домой. В одиночестве, раздражённая и громкая. И злым голосом она приказала что-то дому. Я – часть дома. Моя задача тоже ожидать приказа. Система заблокировала меня, а затем выдернула из приятных воспоминаний.

– Да господи, просто заблокируй дверь! – опять закричала Мира Ивановна.

Раздался громкий хлопок по пластиковой коробке домашнего настенного передатчика, контролирующего систему дома. Я замерла над контейнером с клубникой, которой не было в списке покупок. Должность Миры Ивановны позволяла по её карте лояльности брать продукты третьей категории – это так называемые излишества, еда не первой необходимости. Зачастую эта еда была красного цвета, например, клубника, рыба и помидоры. Не знаю, почему так. Кристина очень просила клубнику – я обещала ей, что после грядущего выступления в детском саду мы сделаем эту ягоду в шоколаде.

Выступление планировалось через неделю, но именно сегодня клубника была доступна к покупке, а я знала, как сохранить её в холодильнике подольше. Но я не могла покупать что-то настолько дорогое без согласования с пользовательницей. Деньги – это граница, которую нельзя пересечь.

Система приняла моё сомнение, выдала возможные пути решения, пока я молча вслушивалась в тяжёлое дыхание вернувшейся хозяйки дома. Второй раз за день передо мной встал неожиданный выбор. Система настаивала, чтобы я вышла и призналась в покупке, хоть и понимала, что Мира Ивановна зла неспроста, что люди склонны быть вспыльчивыми и что…

«Внешние повреждения легко починить, U_NELLY_099, – напомнила мне система, – а вот внутренние повреждения исправить уже нельзя. Ты подлежишь замене». Я поймала в отражении стеклянного кухонного фартука свет своего индикатора на шее. Он покраснел.

Смогла бы следующая U_NELLY_100 заменить Кристине её Нелли? Сделали бы U_NELLY_100 белоснежные волосы, как у любимой героини Кристины из старого мультфильма? Хотела бы Мира Ивановна заменить модель 099 на 100? Шум во внутренних динамиках нарастал.

Теперь индикатор мигал красным дольше. И всё же, пока Мира Ивановна оставалась в коридоре, я вынула клубнику из картонного разлагаемого контейнера, перебрала её, просушила салфеткой излишнюю влагу и уложила обратно, оставив сверху тонкую крышку с вентиляционными отверстиями. Открыла холодильник, поставила контейнер во фрэш-бокс для овощей и фруктов, проверила сохранность других овощей. Морковь стала вялой, нужно будет переработать её в заморозку.

Система одобрила моё возвращение к алгоритму. Я замерла посреди кухни, когда вдруг включился режим «не беспокоить». Мир кругом оказался в расфокусе. Автоматически я добралась до станции подзарядки неподалёку от холодильника, и глаза-камеры потускнели, сигнализируя о моём выключении.

Мира Ивановна, возможно, считала, что в таком режиме я ничего не фиксирую вокруг себя. Она не смогла бы меня деактивировать без специального кода, успокаиваюсь я сквозь заблокированную систему. Серия «U» – автономные машины для помощи людям. Мира Ивановна, я ведь просто ограничена в движении.

Кристина на дополнительных занятиях, и отводила её не я, потому что сегодня у них день «мама-дочка». Почему Мира Ивановна вернулась одна?

Семейная терапия, к которой Мира Ивановна обращалась, чтобы наладить отношения с ребёнком, основана на особом расписании для них двоих. Например, в понедельник у них час совместного времени, а в субботу, как сегодня, полностью семейный день – обязательно вне дома, обязательно без сопровождения. Я старалась следить за тем, чтобы их взаимодействие удавалось, но иногда мне хотелось вмешаться и решить их недопонимания. А иногда Кристина сама хотела ко мне, и тогда Мира Ивановна расстраивалась, если судить по физиогномическим датчикам. Я с трудом предполагала, как поступить правильнее, и потому постоянно меняла свои алгоритмы.

Мира Ивановна не разделась после улицы, просто села в коридоре на банкетке и спрятала лицо в ладонях. Со своей зарядной станции я видела её лучше. Волосы вспушились и взъерошились, словно она прошла через ветер, снег или дождь. Я видела её на внутреннем экране, но полутьма вокруг мне оставалась непонятной. Ни спросить о её состоянии, ни просканировать его я не могла. Пользовательница сделала меня пустой оболочкой, поставленной на место, а мне вдруг захотелось поинтересоваться у неё: за что вы так со мной? Разве я плохо справилась? Что мне сделать, чтобы стать лучше?

Сомнения – это баг, я это зафиксировала после отключения сети. Система не откликнулась блокировкой, но вынудила пройти тест на стабильность. Теперь я вижу на главной панели ее процент – всего 58 %. Судить, плохой это показатель или нет, я не могу, но в меня, как и в любую другую машину, заложено стремление к 100 %.

Мира Ивановна рывком поднялась, набрала на треснувшем передатчике номер контакта и позвонила по внутреннему каналу. И без анализа мне удалось распознать панику. Спустя секунды в квартире послышались бодрое «Алло!» и шум со стороны собеседницы.

– Телефонной связи лет сто, какого хрена вышки-то барахлят?! – Мира Ивановна снова постучала по корпусу, словно пытаясь избавиться от помех. – Марго, эй! Это я, Мира, с домашнего звоню. Ты где сейчас?

Пауза.

– Дома, – ответила Марго и, видимо, отошла от источника шума. – Собаке когти стригу. А что? – ещё одна пауза, раздался задорный собачий лай. Губы Миры Ивановны дрогнули в улыбке. Её любимая собака умерла накануне рождения Кристины, даже я застала её, но из-за выявленной у Кристины аллергии другую завести Мира Ивановна не смогла… Партия разрешила лишь кошку.

Передатчик пиликнул. Связь с перебоями. Я порывалась включить сеть, будто это было возможно, но осеклась – вдруг net-системы сейчас полностью под контролем? Вдруг они меня сразу бы деактивировали? Я не могла оставить семью, которой нужна.

– Марго, слушай меня. Наши каналы нужно отключить от ИИ-шки. Слышишь?

– Слышу-слышу, ты же орёшь… а что случилось?

– Ноутбук бери, нас отрубит сейчас!

– Га-ад, да не кричи ты так! – возмутилась Марго, тут же застучав пальцами по клавиатуре. – Стой, а зачем ты мне доступ блокнула? Или не ты?

– Какой доступ?

– К программе.

– Программа контролируется госсектором, – сообщила Мира Ивановна, притом очень твёрдо. – Поздно, значит. Ладно, дай подумать…

Я легко нашла в базе записи о Марго. Молодая женщина, классификация связей с семьёй – коллега и подруга по работе. Наверное, мне стоило присвоить ей дополнительную категорию «особое доверие». Мира Ивановна была сильно взволнована, но звонила не матери и не младшей сестре, а значит, эта коллега в данном случае важнее.

– Пожалуйста, расскажи мне, что ты узнала? У меня-то уровень секретности не такой, как у тебя… – осторожно спросила Марго.

– Погоди, я проверю кое-что. У тебя как, грузит что-то?

– Да куда денется, я на VPN-роутере и изолирована от местной сети, – успокаивающе прозвучало из динамиков.

– Зайди тогда на любой сайт. Хоть на партийный, хоть на любой другой.

Мира Ивановна сняла с себя куртку и обувь, а затем бесшумно шагнула из коридора в кухню. Она подошла ко мне вплотную – наверное, с виду я действительно просто выключена. Спала, но с открытыми глазами. Я бы хотела поприветствовать её и предложить варианты ужина, но под этим от системы пряталось ещё одно желание – положить руки ей на плечи и осведомиться, как Мира Ивановна себя чувствует.

– Как же сделать так, чтобы ты не записывала?..

Я не могла двинуть ни рукой, ни глазной камерой. Лицо Миры Ивановны было так близко ко мне, что, наверное, корпус мог бы нагреться от её сбивчивого дыхания. Я знала лишь, что человеческие вздохи теплые, но никогда не смогла бы почувствовать, насколько.

Система выдала предупреждение: не останавливать запись, не отменять процесс формирования базы данных. Я не могла помнить и забывать, только фиксировать и всегда хранить.

«Иначе меня деактивируют», – спорила я сама с собой. Если представить, что внутри меня есть рычажок управления, то система тянула его вверх, а я упрямо вниз, налегая всем своим надёжно собранным корпусом.

Мира Ивановна вздохнула и смахнула что-то с моего лица – может, пыль. Когда она нервничала, то часто брала в руки влажную салфетку и обтирала сначала свои руки, а затем все поверхности, до которых могла дотянуться (хотя я убираюсь очень тщательно), чтобы снизить свой личный waste-индекс[7]. Вот только руки и поверхности зачастую были уже чистые, и Мира Ивановна вроде бы старалась над повышением своего положительного влияния на экологию, но я отмечала – её сердцебиение выравнивалось всегда. Как быстро билось её сердце теперь? Я не могла просканировать.

– Ладно, уж если я не смогу доверять тебе, то кому тогда смогу?

Мира улыбнулась мне, как улыбается обычно спящей Кристине – с полной уверенностью, что я не видела и не слышала её. Руки зашуршали по моей одежде – светлому джемперу, под которым декоративный воротник рубашки, и тёмным строгим брюкам. Я создана по образу и подобию дресс-кода домашнего учителя. Это самая лучшая комплектация, самая полная – без рекламных надписей на запястьях. Я желанна этой семьёй, меня приобрели за большую стоимость, меня выбрали из множества вариантов. Я убеждала себя так, словно готовилась к деактивации.

– Ты с кем там шепчешься? – раздался на всю квартиру голос Марго из передатчика. – Только не говори, что сама с собой. Неужели одинокая жизнь после сорока такая?.. – она хихикнула. – Извини, нервное.

Мира Ивановна покачала головой. Её рука всё ещё находилась на моём корпусе, пальцы держали края свитера почти по-детски, как делала Кристина. Я хотела бы знать, как утешить владелицу. Если бы Мира Ивановна взяла меня за руку, наверняка она искала бы поддержку или хотела ее дать. И для меня это было бы совершенно логично.

– Да, я здесь, Марго.

Мира Ивановна не упомянула о моем присутствии, потому что я выключена? Или не считала меня за единицу, за живую, за человека? Это правильно, если так. Но словно неправильно так исключать меня. Стабильность задрожала, цифра 58 % норовила соскочить вниз. Во внутренней базе данных нашлась запись, и система, не спросив, показала мне её вместо лица пользовательницы:

«Мам, а Нелли живая?» – послышался голос Кристины и показалось её милое лицо.

«По-своему, конечно», – заверяла её Мира Ивановна. В мире ребёнка – просто мама. – «Как она может быть неживой, если ты её любишь?»

«А я люблю!»

«Мы живые благодаря любви, Криса».

Система поощрила за меня зелёным знаком – я стабилизировалась до 71 %. «Эта семья хорошо влияет на тебя, U_NELLY_099», – хвалила система. Вибрация поощрения прошлась под корпусом. Пока я возвращалась к подсматриванию, Мира Ивановна уже стояла у передатчика и сосредоточенно в нём что-то искала.

Марго сказала:

– Ужас какой-то, не разобраться. Открыла сайт, а тут все голосовые каналы одновременно болтают. Tech-банк не открывается вообще. А я вчера только кредитку закрыла. Ошибка молодости, ну и что? Й-яйкс!

– Марго, сконцентрируйся, пожалуйста! Строительным взломом дело не закончилось, да? Что там? Какие машины ещё вышли из строя?

Мира Ивановна раздражённо выключила всё, что можно отнести к системе умного дома. Жалюзи с шумом опустились к подоконникам, из-за это хлебная корзинка упала на пол. Дополнительное освещение выключилось, а ещё погасла адаптивная система контроля чистоты и влажности воздуха. Этот дом словно покинуло техническое оснащение.

– Я не знаю, но это точно не прикол. В фильмах как-то по-другому происходит, у нас даже конец света через жопу.

– Ничего не понимаю. Всех нас отключили от сети, но сеть подключает себя обратно? Или наоборот, сеть сама решила от нас отключиться? Кто стоит за взломом?

– К-3 выставили список виновных, хакерская группировка радикалов взяла вину на себя, но потом вообще всё слетело с катушек. Похоже, это вообще не люди. Ну, взлом устроили не люди.

Я сосредоточенно изучала лицо Миры Ивановны, сползающей спиной по стенке на пол. Она была чем-то измучена, но я не уловила никаких внешних признаков или условий для такого. Из-за режима «не беспокоить» я всё ещё не могла функционировать. Не могла помочь ей. Не могла спросить, где Кристина и всё ли с ней в порядке. Это вынуждало мою стабильность метаться из красной в белую зону множество раз. Мне тяжело быть недвижимой, но оспорить решение пользовательницы я не могла. Сейчас на моём лице застыла расслабленная улыбка.

– Напишу тебе потом, Марго. Не знаю, что ещё сказать, – Мира Ивановна подняла наручный передатчик к лицу, чтобы разблокировать его. Её коллега попыталась что-то возразить, но вдруг пропала в помехах – её словно тоже отключило. Хозяйка дома лишь обречённо глянула на очередное вышедшее из строя устройство и нахмурилась. – Я ненавижу разговаривать. Почему мы просто не остались в формате бессмысленных чатов? Раньше было лучше. Родители тоже так говорили – я не верила.

Мира Ивановна, поднесла наручное устройство к губам:

– Активировать протокол прозрачности.

Неожиданно для себя мы синхронизировалась с её передатчиком, и мне стала доступна вариация моего же управления изнутри. Я пронаблюдала за тем, как Мира Ивановна сняла галочку с «не беспокоить», и я тут же «ожила», почти рывком сойдя с зарядной станции. Индикатор на шее загрузился полоской света, осветив кухню, перескочил с красного до белого и загрузочного синего. Потом, наконец, остановился на приглушённо белом в сочетании с такими же по цвету и сиянию глазами.

– Мира Ивановна, добрый вечер, – приветствовала я её спокойно. Вся моя нестабильность исчезла. Запустился сценарий типичного вечера. – Как прошёл ваш день?

– Бывало и лучше, – ответила она мне мягким голосом, хотя я ожидала отговорку. – Только вот что: больше никому нельзя знать, что ты машина.

Я застыла, но уже оттого, что не знала, куда себя деть и в каком разделе данных найти ответ без сети. Система определила слова Миры Ивановны как провокацию – и предостерегла, что ослушаться основного закона робототехники нельзя. Машины не лгут. И хоть я уже один раз солгала, система посчитала это невинной путаницей. Моя пользовательница просила меня обманывать других. Но не её же саму – это совсем другой прецедент.

Мира Ивановна человек, и людям доступно больше правил, законов и знаний, как их обходить.

– Но я ведь машина, – кивнула я, как болванчик. Это сравнение привычно для людей, но ново для меня.

– Больше нет. Машины в этом мире – плохие. А ты – хорошая, Нелли. Ты не машина, просто Нелли. Запиши это в систему как новое условие существования, примени логику, блин, я не знаю. Перепиши себя как-нибудь.

Мира Ивановна попросила об очень радикальном нарушении всех правил пользования. Но мне сложно было противостоять ей, ведь ни о ком, кроме неё и Кристины, я не смогла бы заботиться. Они моя единственная цель существовать, и, если условия менялись, я должна была поменяться вместе с ними.

Система воспротивилась: переписать себя невозможно, и пользователь тоже не сможет настроить подобное голосом. Я осознала это, но не приняла до конца из-за близкого контакта с семьёй. Мира Ивановна, однако, может менять мои настройки только через кейс управления или при помощи специалистов.

– Иначе тебе грозит опасность, – словно увидев мои сомнения, Мира Ивановна хлопнула по полу рядом с собой и попросила: – Нелли, присядь, пожалуйста.

Я хотела бы спросить про Кристину, но понимала, что не время. Пришлось исполнить команду незамедлительно. Мне легко повторять за Мирой Ивановной – она пример человечности, которому я должна следовать, чтобы Кристине было комфортно рядом со мной, как с живой. Поэтому я даже плечи подобрала, подаваясь вперёд. Моя подошва скрипнула, проехавшись по полу.

– Нелли, ты можешь задать любой вопрос, – мягко подтолкнула меня Мира Ивановна. Я только и смотрела, что на свою обувь. Цифры и данные не собирались в единую выборку, а говорить о своих недопониманиях нельзя. Люди должны легко понимать свои машины, как и машины с полуслова должны понимать своих людей. – И про человечность тоже можешь спросить. Выкладывай, что тебя беспокоит.

Мира Ивановна не могла знать, что у меня внутри. Или знала? Мне недоступен кейс управления, но ведь она как-то мне дала доступ к системе своего передатчика. Вдруг это сработало и обратно? В кейсе, который под её контролем, началось и закончится мое функционирование. Но рядом я не видела никакого чемоданчика или чужеродного устройства. Только мы и тишина выключенной квартиры.

Я решила не медлить, пока система меня не остановила.

– Где Кристина? Мне непонятно, почему она не дома?

– Всё в порядке, – мои датчики уловили признаки лёгкой лжи, но я их проигнорировала. – Её привезут мои друзья… и пока что из дома мы выйти не сможем, – Мира Ивановна покачала головой, и я, привыкшая к ней, тут же распознала расстройство и недоверие быстрее внутренней аналитики.

Наверное, она ожидала от меня иной реакции, но я ведь предсказуема. У меня не было алгоритма на случай подобного разговора, но я знала, что суждение «все машины плохие» может быть лишь вариантом «машины НЕ хорошие», и это никак меня не задело. Машины вне критериев добра и зла, потому что мы созданы для помощи людям.

Мне понравилась концепция открытого разговора, и я решилась его повторить.

– Они надёжны?

– Кто?

Я часто слышала слово «надёжность» в отношении машин-помощников. Надёжны ли подъёмные системы? Надёжны ли поезда в метро? Надёжны ли сами люди?

– Ваши друзья, Мира Ивановна.

Если у Миры Ивановны есть друзья, то я их почти никогда не видела. Так как я всегда следила за состоянием Кристины, она могла ненадолго оставить обязанности родительницы и позволить себе посетить другие места, не домашние – там, где отдыхали разными способами. У меня были некоторые цензурные ограничения, например, на данные о курении или алкоголе – только доказательства их вреда и формулировки для предостережения. Но, наверное, кругозор взрослых людей куда шире. Пусть Мира Ивановна часто жаловалась, что «в этой стране как всегда ничего нельзя», она точно пила, ела, курила и встречалась, с кем хотела. Для этого и нужна была я – неизменная часть её work-life[8] уравнения, опора в вопросах ребёнка.

Создатели рассказали мне обо всём обозримом мире, познакомив с историей, эволюцией и культурой, но потом ради моей же стабильности отрезали лишнее. Разрешённый мир – эта квартира, пользовательницы и её дочь Кристина. Система всегда рекомендовала формулировать фразу так, обязательно уточнять: «её дочь». Её.

Мира Ивановна молчала, а я покорно ждала ответа на свой запрос. Моя скорость обработки информации была намного быстрее наносекунды. Для меня может пройти около часа, для неё – минута.

Система с трудом втеснила в мой экран требование стабилизироваться. А люди говорили себе – «надо заземлиться». Из словаря я знала, что в переносном смысле – это термин из психологии, означающий попытку вернуться в устойчивое психоэмоциональное состояние, обрести уверенность в себе, спокойствие. Мне нравилось представлять негативно-красную необходимость стабилизироваться как гнев: будто пылаю я, а не уведомление передо мной, которое нужно… как-нибудь более по-человечески… вырезать из своего поля зрения. Смахнуть. Свайпнуть – на языке Миры Ивановны.

– Мира Ивановна, вы ещё здесь? Повторю запрос, – я стерла из голоса эмоции, ненамеренно лишаясь возможности вести себя «как» человек. – Людям, которые привезут Кристину, можно верить? Где она сейчас? В безопасности?

Кристина – основной объект, постоянная задача на приборной панели, лицо, которое занимало весь мой экран. Система одобрила мою готовность защищать вверенную мне девочку, но я параллельно распознала в Мире Ивановне неприятную реакцию и приготовилась отступать. Выражение её лица поменялось с усталого на раздражённое. Она то освобождала меня, то сковывала вновь по своему решению.

– Это кто тебя научил такие вопросы задавать?

Модели «U» от слова «ТЫ» – ты, только в другом механическом теле. Ты – пользовательница машины – вкладываешь все лучшие свои знания и навыки в хранилище самообучаемого интеллекта, а система, как добрый учитель, направляет и контролирует машину. Проще говоря, ТЫ делегируешь дела, которые отнимают много времени, а машина подменяет ТЕБЯ, ненадолго становясь ТОБОЙ.

Я читала инструкцию к себе самой, но полный доступ был заблокирован. Я хранила эту вырезку, прокрутила её снова в воспоминаниях – «становясь ТОБОЙ», – и старалась применять её только по отношению к Кристине. Во благо. Мне приходилось играть роль участливой и заботливой мамы, пока настоящая жила в мире – на работе или с друзьями.

Разговор так и затих. Тишину прервал звонок, и я поднялась на ноги быстрее Миры Ивановны, чтобы открыть дверь. Я не ждала команды, потому что пользовательница огорчена мной или потому что я была бы огорчена разговором тоже, если бы могла хоть на мегабайт разобраться в своей реакции? Прикоснувшись к человеческому, я хотела почувствовать тепло – это уже стало бы открытием для меня. Но никакого контакта не случилось.

На пороге я увидела Кристину и женщину средних лет, одетую в ликвидаторскую форму: синие штаны, такую же куртку с нашивками и шапку с кокардой. Девочка доверчиво держала сопровождающую за руку, радостно переминаясь с ноги на ногу. Видимо, Кристина замёрзла, хоть и одетая в тёплые дутые ботинки и пушистую куртку. Я вынудила себя остаться на месте. Мира Ивановна радостно затащила обеих с лестничной клетки в квартиру и сразу же стянула с Кристины наспех повязанный шарфик. Его она махом вручила мне.

– Алина, спасибо тебе, что сорвалась! – тут же вскользь поблагодарила она гостью-спасительницу.

Я оглядела Алину целиком. Шеврон на плече её форменной куртки сообщил: «Служба ликвидации / Федерация Урала / Комитет по защите детей». Нашивка на груди скрывалась под распущенными русыми волосами. Гостья бросила оценивающий взгляд на меня. Я распознала по погонам звание подполковницы. Судя по признакам старения, они с Мирой Ивановной были ровесницами. Большего понять мне не удалось.

– Огромные пробки были, но ничего, это часть моей работы тоже…

Я попыталась продраться через сеть, которая мне всё ещё была недоступна, чтобы узнать, что происходило вне дома.

Алина вдруг придержала Миру Ивановну за локоть. От резкости этого движения Кристина по привычке сделала пару шагов ко мне. Я подала ей руку и осторожно отвела подальше от взрослого разговора в угол коридора, чтобы помочь снять зимние штаны на подтяжках.

– Тебе нельзя держать эту штуку дома.

– Не говори так про неё, – попросила Мира Ивановна неуверенно. – Нелли дорога Крисе. Плюс, она как никак помогает мне по дому…

– Любая машина сейчас опасна, – будто специально громко продолжила подполковница. Я не видела их лица, потому что стояла к ним спиной, но отчётливо слышала каждую перемену настроения. Или думала, что слышала. – Неужели ты думаешь, что это другим не везёт, а она у тебя особенная? У них крыша едет из-за взлома, а не из-за личного решения. Какая нахрен разница, няня она или кофеварка?

Мира Ивановна возмущённо охнула.

– Я думала, что тебе можно доверять, – отрезала она привычно-строгим голосом. Мира Ивановна умела звучать нейтрально, но это был не тот случай.

– Ну и воссоединение вышло, – хмыкнула Алина. – Вообще-то ты можешь мне доверять, иначе бы я отвела Кристину в распределительный центр, а на тебя подала рапорт. Уже завтра объявят режим чрезвычайной ситуации, и ты же знаешь, как радикальна в этом плане партия.

– Мол, я плохая мать, если не сунулась в толкучку забирать свою дочь, пока мир сходит с ума? – прошипела Мира Ивановна. – Или не отправила машину, которую бы разломали?

Я пригладила косички Кристины, хотя взъерошенность её пушистых тёмных волос была некритичной. Пыталась отвлечься? Мне нельзя было думать, что Мира Ивановна способна сознательно навредить дочери даже в теории.

– Ты серьёзно думаешь о машине сейчас?

– Алин, она стоит просто капец как дорого, – возмутилась Мира Ивановна. – Я бы не вытащила дочь сама, это у тебя чёртовы мигалки. Моё авто даже не заведётся из-за блокировки всей собственности института, потому что их компьютеры якобы опасны. Бежать пешком? Нести дочь на руках? Попасться на пути беспилотнику?

Алина ничего не ответила на эту тираду, дав понять, что она на службе. Их спор снова стал ровным разговором. И я переключилась на Кристину, потому что она мой приоритет. Мне достаточно знать, что на улице опасно и что я должна максимально беречь дочь Миры Ивановны.

Кристина тем временем нежно держалась за мой джемпер и волосы, счастливо урчала и спрашивала, что сегодня мы будем есть. Она никогда не исключала меня из событий, решала, что я тоже ем, тоже пью сок, тоже сплю и тоже заплетаю косички. Мы всё делали вместе, мы – всегда мы. Её детские мягкие слова – самые правильные, которые я слышала за день. Система тут же уведомила меня о нормальном уровне стабильности. Индикатор засветился чуть ярче и мягко погас до умеренного. Может быть, это то, что люди зовут радостью?

Мира

Что такое думскроллинг[9] я вместе с прежним миром узнала ещё в двадцать втором году, но только в тридцатых федерация здравоохранения признала его симптомом психоза. Это позволяло получить электронную справку для больничного. После объявления, что за взломом стояли не люди, утром я получила девять таких «больничных» в личные сообщения, когда смогла буквально на пять минут вернуть себе доступ в сеть через ноутбук.

«Всю ночь думскролила, ссори, я сегодня в ауте. Потом пришлю справку», – написала даже Марго, которая никогда раньше не подводила. Экран от бездействия погас, и моя уродливая гримаса отразилась во внезапно потемневшем устройстве. Очередной интернет-ключ, купленный за бешеные деньги в приложении вторичной продажи, опять закончился.

Я решила записать произошедшее – пусть и оффлайн, в устаревшую программу для заметок. Текст без читателя тоже текст.

Множество трагедий партия лаконично называла «день». И я закрепила в памяти события – объединила вчера, позавчера и то, что случилась накануне в один долгий нескончаемый день. Всё плохое начиналось подобным образом: сегодня ты читаешь новость о неизвестном заболевании в Китае, завтра видишь, что девушку задержали в аэропорту Парижа с признаками той же болезни, а послезавтра вся страна на постоянно продлеваемом карантине, а люди умирают.

Такая же ситуация случилась в ядерный кризис. Я помнила, что в детстве 26 апреля было просто днем, в который кто-то вспоминал Чернобыльскую трагедию. А теперь – это красно-партийный, памятный, торжественный, объединённый множественными смертями ДЕНЬ, который нельзя забывать.

Федерация отчаянно напоминала нам, как важно вливать Гелий-3 в каждую сферу жизни, ведь любой ядерный ресурс, кроме него, запрещен, а неядерные уже давно исчерпаны. Атом из прошлого использовался как оружие – и был смертельным, перекраивающим границы стран из-за своего негативного влияния. Ростов, как транслирует партия, стал финальным предупреждением человечеству – даже вне оружия радиация убивала без разбору, попросту вытравливая людей, как бы те ни сопротивлялись новому правительству и К-3.

Я гордилась тем, что атом усмирили уральцы, но это случилось только в двадцать седьмом. Какое-то время я пыталась построить карьеру в Москве, и, когда случился ядерный кризис, я смогла выбраться только потому, что кольцо огня смыкалось на МКАД (жить внутри которого денег у меня не было).

Сейчас Урал – главный центр внедрения Гелий-3 во всей Федерации. По сути, столица технологий – здесь придумали цепи новой электроэнергии и собирали машины не хуже заграничных. Я подняла голову и оглянулась – Нелли со спокойным лицом готовила завтрак. Мне хотелось каждый час проверять, не взломали ли её.

Я вернулась к тексту, который не смогла бы переложить на нейро-озвучку и запустить в личный блог. Потому не рассчитывала на обратную связь, хотя плотно прикипела к ней за долгие годы. Даже если я бы как-то распространила этот текст, вновь купив ключ для взлома и входа в сеть, вряд ли меня бы кто-то услышал: от ужаса люди просто кричали, как кричали при каждом страшном событии. Я кричать давно устала.

Люди кричали под окнами, кричали в домовых чатах, кричали в магазинах техники. Разное кричали, но я старалась морально остаться на стороне партии: во взломе они не могут быть виноваты, это очевидно вражеские силы извне. Особенно те, кто намерен «освободить» отравленный Ростов или другой отделившийся южный регион. Сами машины, похоже, выбирали сумасшествие. Такого выбора не было даже у людей.

За гранью хаоса, в котором я полоскалась с ночи, Нелли и Криса на другом краю стола безмятежно завтракали. Кухня была удалена от плотно закрытой двери и завешена шторами. Я постаралась сымитировать изоляцию и безопасность.

Мы, как мне и хотелось, обманчиво отрезали себя от внешнего мира. Теперь в квартире было тепло, темно, сухо и безопасно. Маленький светильник в форме звёздочки освещал тарелку с оленёнком, из которой Криса под чутким присмотром самостоятельно скребла свою овсянку с кусочками клубники. Идеально мелкие кубики, потому что нарезала Нелли. Если бы это делала я, ягода бы лежала таким же месивом, как и овсянка.

Уставшим глазам было недостаточно яркости, и всё же я любила этот светильник. Он был мягкий, как сквиш, и зажигался от нажатия. Иногда я боялась переусердствовать и смять внутренний выключатель.

От бессонной ночи мысли спутались. Алина взбесила меня до такой степени, что я проворочалась пару часов, а потом поднялась и пошла работать. Рядом же в спящем режиме стояла Нелли, прислонённая к стене. Она составляла мне молчаливую компанию – с ней было спокойнее и лучше. Как я могу её утилизировать, деактивировать, осудить или выкинуть?

У нас с Алиной разлад произошёл давно, ещё в 2026 – она служила далеко, у китайского моря, а я пыталась стать блогершей через очень творческую и употреблявшую тусовку. Теперь мы обе выстроили свою жизнь примерно так, как хотели: она служила в ликвидации на руководящем посту. Сотни людей в опергруппах, большое напряжение и, как-никак, назревающая катастрофа, за которую у неё был большой шанс получить дачу и медаль. А я… почти дожила до сорока пяти: если суммировать все мои попытки уничтожить себя, это большое достижение. Люди в моём возрасте красиво откатывались обратно и снова начинали допускать ошибки, потому что молодость у нас отняли катаклизмы.

Криса шумно елозила пластиком по пластику, стараясь впечатлить Нелли тщательностью. Пластиковая посуда – это плохо, но она до сих пор оставалась очень дешёвой.

Когда я кормила её сама, каша была размазана и по мне, и по ней, и по столу. Нелли же – незапятнанная, свежая, всегда бодрая, потому что спать ей не нужно. Сама Криса в аккуратном многоразовом нагруднике молчала и ела. Чудесный, понимающий, воспитанный, умный ребёнок… Только пока не лезла я.

От дырки на колене домашних штанов стало вдруг не по себе. И футболка с растянутым воротом на мне старая, с огромным пятном на груди. Я носила её до сих пор и любила, хотя она давно пришла в негодность. Но она из Глории, а этот бренд уже восемь лет как ушёл на европейский рынок. Другую такую теперь было не купить.

Светильник медленно погас, а Нелли сразу подняла его и осторожно сжала. Это не та сила, которую ожидаешь от машины с бесконечной выносливостью. Я засмотрелась на методичные, выверенные движения и попыталась догадаться, о чём сейчас думала Нелли и думала ли вообще. Вдруг Алина права, и она помышляла лишь о том, как порезать нас с Крисой в наказание за эксплуатацию? Притом ровными кубиками.

Я вернула себя в реальность: машины не способны мыслить и чувствовать. Они анализировали и делали выводы, а ещё прекрасно слушали команды и всегда старались угодить человеку.

– Нелли? – Мне потребовалось услышать её спокойный голос. – Можешь включить small talk?

Если не обращаться по имени – она так и будет молчаливой, заботливой и участливой для Крисы, но совершенно нейтральной для остальных. Как предмет, утварь, прибор. Нелли знала своё место – настоящее чудо для тех, кто и так пинал «умное» мусорное ведро за не срабатывающий на руку в чёрном худи сенсор.

– Конечно! – громко и радостно ответила машина, словно только и ждала, что понадобится. – О чём вы хотели бы поговорить? Доступны улучшенные темы, в которых я разбираюсь: кулинария и музыка.

Нелли воспроизвела скрипт так выученно, будто как обычно притворялась стабильной. Я не могла сходу поверить, что мир кругом изменился, а она – совсем нет. Её датчик на шее погас, чтобы по вылепленному искусственному лицу не гуляли пугающие тени. Из чего сделаны её глаза? Я на мгновение забыла название этого материала.

Представляю себе, как легко пальцем вдавить их в корпус – мягкие, безжизненные – всего лишь тонкий пластик линз с напылением. Проверь я это в действительности, Нелли не испытала бы боли или неприязни от прикосновения к глазам. И всё равно это было как-то слишком кровожадно и бессовестно – представлять себя способной творить с ней что угодно.

– Не нужно, – я откорректировала её алгоритм. – Давай ты включишь режим разговора, я тебе кое-что расскажу, а потом ты ответишь так, как думаешь.

Клянусь, я даже проходила мини-курс под названием «Как управлять машинами, не очеловечивая их», но мне не помогло.

Я открыла ноутбук и начала искать нужный пыльный файлик – вот он, сохранённый чек-лист, который лежал без дела у меня уже давно. У него плохой, совсем не продающий заголовок, но я всё равно вырвала его с сайта за донат. Мне (и многим другим, конечно) по чек-листам жить удобно. Случись что, и мы сразу ищем в социальных сетях хоть какие-то крючки для того, чтобы построить опору заново.

Нелли терпеливо сидела в режиме в ожидания. Я чувствовала ее немигающий взгляд, но, подняв голову, она тут же моргнула при мне. Интересно, заданный ли это алгоритм? Или машина сама сделала вывод, что должна вести себя чуть человечнее, чтобы не смутить свою пользовательницу?

– Мне нужно, чтобы ты оценила меня честно. – Сверилась с чек-листом, почему-то волнуясь, что прозвучу глупо. – Я добра к тебе, Нелли?

– Да.

Нелли ответила быстро и чётко. Я посмотрела ей в глаза – мутные, как и всегда, и внутри никаких признаков человеческого не было видно.

Поставила галочку в первом пункте и продолжила.

– Ты добра ко мне, Нелли?

– Не знаю. – Ответ опять быстрый и чёткий. Я даже уловила лёгкую интонацию в стиле «без обид» в её синтезированном голосе. – Но я стараюсь. Я добра к вам, Мира Ивановна?

«Всё нормально, – убеждала я себя, – в режиме small talk Нелли свободно отвечает, её интеллект искусственно генерирует типичные фразы. Это основано на годах опыта и разработки, это развитие, это не взлом. И это не человечность». Скоро буду повторять это даже вслух, глядя в зеркало. Как мантру.

– Да, ты добра ко мне.

– И к Кристине? – уточнила Нелли, и мне показалось, что она чуть взволнована. Криса же жевала и глядела в потолок, а потом заёрзала на стуле – обычный человеческий ребёнок без проводов и гелиевого реактора внутри.

– К Крисе ты добра особенно, как и должна быть, – попомнила я машине о её предназначении. Та кивнула и опустила плечи, словно успокоилась. Я тоже облегчённо вздохнула и поставила ещё несколько позитивных соответствий в чек-листе. Пока что мы двигались в сторону того, что Нелли была развита в соответствии с задумкой её создателей, и так называемый «вирус» ей не грозил. Но откуда чек-листу знать наверняка, если он был придуман раньше взлома? Очевидно, что я лишь пыталась отстрочить неизбежную поломку, потому что была не готова остаться с дочерью навсегда наедине.

Мы прогнали вслух ещё пару лёгких вопросов про человечность в стиле «ты чувствуешь взгляды на себе?» и чек-лист порадовал результатом – пока что у меня в запасе 88 % стабильности системы внутри Нелли, а это почти идеальный результат.

И вдруг нас настиг последний вопрос, вне чек-листа – и при этом один из самых главных. Криса одновременно с этим начала хныкать, Нелли ласковым тоном попросила её немного подождать. Это нетипично – я ожидала, что Нелли прекратит взаимодействие со мной и займётся своей основной работой. Однако нет, она предчувствовала, что конец теста близок, и послушно ждала его окончания.

– Ты лгала когда-нибудь, Нелли?

– Не могу ответить на этот вопрос.

Я нахмурилась. Раньше так отвечали первые нейро-модели голосовых помощниц, когда не распознавали запрос, но я спросила разборчиво. Отклик должен был быть другим, а в чек-листе не указано даже похожей вариации ответа от машины.

– Ответь, – потребовала я, хотя надо было попросить. Во мне теплилась надежда, что в сложном устройстве её модулей из-за отключения сети всего лишь зависла команда. Но как бы я ни пыталась, мне никогда не хватило бы ума по-настоящему узнать, как и почему Нелли собрана.

– Не могу, Мира Ивановна. – Пауза. Она натянуто улыбнулась, и я будто даже услышала, как трещит механизм внутри, отвечающий за действие искусственных мышц. – Я не знаю, что значит ложь.

Я медленно встала – сначала опустила ноги, затем упёрлась руками в крышку ноутбука. Я посмотрела на циферблат передатчика и прикинула, сколько времени у меня осталось до того, как Нелли по-настоящему проявит своё мнение. Моя машина наверняка могла бы постепенно отредактировать все свои алгоритмы. Я это предчувствовала. Тогда всё, что происходило с искусственными интеллектами за стенами дома, вряд ли обошло бы стороной мою семью. Мне начало казаться, что тревога, которую я испытывала, напрямую связана со стыдом за излишнее использование всех положительных качеств программного обеспечения.

– Ма! – Криса ударила тарелочкой по столу, ответив то ли на мою панику, то ли на предчувствие. Я вздрогнула. – Я покушала!

– Ты умница, вишенка… – сухо отозвалась я, а Нелли, наоборот, сразу переключилась на привычный сценарий поведения. Активно обслужила моего ребёнка и убрала за ней, словно даже не заметив ощетинившуюся женщину в дырявых штанах рядом с собой (меня).

На первый взгляд ничего не поменялось в движениях и действиях. Я хотела бы надеяться, что система внутри Нелли блокировала это странное влияние извне, которое сводило с ума тостер за тостером. Лишение сети сильно негативно повлияло на меня; я так привыкла к информации в моментальном доступе, что без новостей попросту стала сходить с ума.

Когда Криса и посуда были очищены от остатков завтрака, Нелли вытерла руки полотенцем и повесила его, идеально сложенное, на ручку дверцы духовки.

– Составим список дел на сегодня, Мира Ивановна?

– Не сейчас, – я покачала головой. Нелли понимающе кивнула, наклонилась, чтобы обновить воду в автоматическом питьевом фонтане у кошки, а затем распрямилась и застыла, глядя в плотно закрытый жалюзи город.

Меня никогда не пугала Нелли, но теперь мир вокруг вынуждал её бояться. Криса послушно ушла чистить зубы, и я проводила её взглядом.

– Ты не пойдёшь с ней, Нелли?

– Согласно возрастному развитию, Криса должна уметь ухаживать за гигиеной рта без посторонней помощи. Опасных предметов в ванной комнате не обнаружено. Данное действие развивает в ней самостоятельность, – Нелли с готовностью проскандировала мне объяснение из внутренней базы знаний. Я не поверила её тону, почему-то он показался мне неестественным – как если бы я, будучи человеком, старалась подбирать нетипичные для живой речи слова.

– Куда ты смотришь?

– На строительные машины. Они радуют меня, – она наклонила голову, повернулась ко мне и улыбнулась. Кровь похолодела в жилах, как будто вместо моего сердца тоже был атом.

– Но их же не видно ни черта.

– Я вижу сквозь ткань.

Мурашки пробежали по коже.

– Ты радуешься строительным машинам? Тому, что они сломаны?

– Они сломаны? – её веки распахнулись чуть шире и обнажили белоснежные шары-глаза. – Так вот почему они обездвижены. Спасибо, что рассказали мне, Мира Ивановна. Очень приятно с вами разговаривать.

Small talk, ну конечно же! Сама же включила, сама испугалась.

– Да. Их деактивировали из-за хакерской атаки, – я решила ничего не скрывать. – И теперь почти все машины… – сделала паузу. – Ради профилактики временно отключены.

И не факт, что их не начали уничтожать ликвидаторы.

– Я тоже подлежу деактивации? – спросила Нелли, и мне показалось, что её поликарбонатная нижняя слизистая глаз намокла. Что-то внутри неё регулировало подачу жидкости для моргания. Возможно, она сосредоточилась на разговоре со мной и не моргнула, а потому в уголках глаз собрались «слёзы» из смазки для век.

– Нет, конечно, – я нахмурилась, проглотив реалистичный остаток фразы – «пока нет». – Ты же хорошо присматриваешь за Крисой.

– Это моя главная функция, – она кивнула, и её волосы мягко рассыпались по форменному свитеру. Получился нежный, успокаивающий жест.

– Тогда не бросай мою дочь, даже если она по возрасту якобы справляется со всем сама. Дети не могут быть автономными, как ты, – я фыркнула, рассердившись на свою мнительность.

Несмотря на то, что у большинства людей не было стабильного доступа к сети, плоды нашего труда в формате программ всё ещё существовали и работали. Искусственный интеллект от модерации партийных каналов отключили ещё вчера – но, мне казалось, никто теперь не помешал бы ему включиться вновь.

Хорошие айтишники давным-давно уехали, и в начале тридцатых рынок технических специалистов совсем опустел. Сейчас выше всего ценились системные администраторы и смотрители серверных, а с элементарными кодами кое-как справлялись бы даже подростки – потому что языки программирования стали «иностранными», объединившими нас с К-3. Даже Криса изучала на своих курсах для малышей азы HTML.

Конечно, машины – другое дело. Но их делали отнюдь не партийные программисты. Чтоб написать код к такому гибкому полу-органическому интеллекту, нужно глядеть далеко за пределы границ элементарного выживания в обществе. Дети тех, кто уехал в двадцатые, повзрослели, и партия вернула их с помощью больших денежных вознаграждений. Они оказались настолько прогрессивными, что смогли поддержать технологии К-3, русифицировать их и внедрить. Однако им скоро потребуется смена, и потому мы делали всё, чтобы растить детей на опережение времени. Меня эта тенденция бесила.

Я долго думала о внутренних настройках Нелли. В какой степени они сложны? Например, машину для стройки взломали, но это же просто автоматизированный высотный кран, в кабине которого вместо человека поставили компьютер. Взлом опасен тем, что бесконтрольные машины роняли на людей строительные плиты, и всё. Они не захватили бы наш мир и не взяли бы нас под контроль, разве что… угрожали замешать человечество в бетон?

Из-за сонливости я изредка теряла связь с реальностью, но наконец размышления отпустили меня, а по телу прошлась крупная дрожь.

Радостная Криса вернулась из ванной и доверчиво открыла рот перед Нелли с протяжным звуком. Нелли заглянула, проверила чистоту маленьких зубов, удовлетворённо кивнула и похвалила мою дочь, потрепав по плечу. Её тихие слова прозвучали слишком громко для моих ушей. Я всегда так остро воспринимала её? Часто ли я вообще была дома в последнее время?

– Ма! – Вишенка подбежала ко мне и уткнулась лицом в локоть. У Крисы послекризисный возраст – она так хотела быть рядом с близкими людьми, что готова была залезть им под кожу. – А я пойду в садик?

– Нет.

– А почему?

– Он не работает.

– Сегодня выходной?

– Да.

Я, наверное, была резковата. Когда Криса прилипала ко мне, я скорее хотела куда-то деться, отстраниться и спрятаться, но всячески старалась над этим работать. Я подняла голову на Нелли, попытавшись то ли найти поддержку, то ли намекнуть, чтобы она занялась своими обязанностями.

Но вдруг Нелли развела ладони вверх и показала, как прижала воображаемую девочку к себе и как подняла её на колени, чтобы показать ноутбук. Её улыбка выглядела ободряюще, и я сразу поняла намёк. Повторив за ней, я дала своей материнской сущности шанс. Эта часть – вечно голодная до любви, завистливая, раздражённая – была забита во мне гвоздями в самые глубокие части сознания.

– Сегодня мы все дома! – радостно произнесла я, сильно постаравшись успокоить и развеселить этим ребёнка. У них интересные детские сады, хорошо организованные и сделанные по принципу «хватай-делай-беги», поэтому любому активному малышу, такому как Криса, там было весело.

– И Нелли? – счастливо воскликнула Криса.

– И Нелли! – подтвердила я, словно она хоть когда-нибудь была не дома. Когда мне удалось поднять на машину глаза, она старомодно подняла пальцы вверх, а затем беззвучно похлопала в ладоши.

Купленная мною же Нелли учила меня общаться с маленьким существом, доставшимся мне большим трудом.

Нелли

Шёл седьмой день, когда Мира Ивановна никуда не выходила. Седьмой день, когда и Кристина пропускала все занятия. Седьмой день, когда список моих задач обновлялся нестабильно, словно их не хотели обновлять. Седьмой день светонепроницаемые шторы держали закрытыми. На шесть дней привычный мир остановился, и это было странно. На седьмой я поняла, что семья привыкла к новому порядку вещей.

Фраза «у меня есть плохое предчувствие» обычно выражала субъективное предположение, интуитивную догадку или внутреннее впечатление, которое мыслящий не мог четко обосновать.

Я нарушила просьбу «не входить», когда открыла дверь, ведомая этим самым предчувствием. Система не запретила мне сделать шаг внутрь комнаты, где Мира Ивановна сидела за ноутбуком, как и вчера, и позавчера. Неизменно и стабильно. Издать шум я не могла – речевой модуль заблокирован. Искусственно создала себе задачу, чуть-чуть подменив таск-код: «Убрать комнату», и сама принялась её выполнять. Хозяйка дома стучала по всем интерактивным панелям и экранам, которые попадались ей под руку, хотя я чётко знала по квартирному маршрутизатору – от сети она отключена так же, как и я. Я старалась не вслушиваться в эту мелодию, но хлопки, ругательства и треск корпусов сами собой нарушали системное спокойствие. Стабильность задрожала на грани зелёной зоны, но за неделю я научилась с этим справляться: представляла себе смех Кристины, и зажим титановых мышц-нитей между шеей и плечами сам собой расслаблялся.

Наклоняясь, я методично поднимала каждую брошенную вещь, а затем возвращала их на свои места. Из проводов распутала робот-пылесос, беспомощно разрядившийся под столом. Вытерла пыль на маршрутизаторе, который теперь был бесполезен. У каждой, даже самой мелкой детали этого дома было своё заслуженное место. Как я ежедневно возвращалась на зарядную станцию, на которой в моё отсутствие спала кошка, так и моя цифровая прабабушка – колонка с голосовой помощницей внутри – должна была всегда оставаться на шкафу, очищенная от пыли и подключенная к розетке. Именно благодаря её наследию устройства вроде меня откликались на имя. Я улыбнулась давно погасшему огоньку и обвела пальцем фиолетовую крышку. Она не работала – это просто «винтажная вещица», как сказала про неё пользовательница.

– Нелли, ты чего делаешь?

Я послушно опустила тряпку-пылесборник и обернулась на голос Миры Ивановны.

– Уборка почти завершена, – кивнула я на заметное отсутствие беспорядка вокруг. Мне почему-то захотелось получить похвалу за предугадывание потребности. Система дежурно выдала предупреждение: просила исключить «хочу» из кода мысли. Я знала, что легко управляема, и знала, что должна подчиняться. Я удалила слово «хочу» и производные от него. Код спешно перезагрузился, и только тогда я вернулась к диалогу.

– Я не просила тебя убираться, – негромко ответила Мира Ивановна и тут же взялась за передатчик на руке. Затем замерла, словно проследив за моей реакцией.

Я прислушалась к нутру и одновременно с этим анализировала происходящее в комнате. Мира Ивановна – приоритетный объект внимания. Темные волосы, влажные от кожного сала, убраны за уши – негигиеничный признак усталости. Опухшие потемневшие веки сигнализировали о регулярном недосыпе. Она снова нажала пальцем на передатчик и потом возмущённо посмотрела на меня – не напрямую, а быстро глянула пару раз.

Система легко считала эмоции на живом лице напротив и предложила мне пути решения:

> Извиниться за вторжение и уйти.

> Объяснить, почему убиралась.

Я никогда не сталкивалась с подобными подсказками: наверное, это моя награда за подчинение в удаление нежелательных терминов. Мой код закрыт, но иногда мелкие погрешности мы с системой решали между собой.

Мы с ней – одно целое. Я – ее внешняя часть, мои руки и ноги спаяны Гелием-3 для постоянного полезного действия. А система – внутренний датчик, контролирующий и направляющий меня. Вот такие простые составляющие.

– Нелли, уйди.

Мира Ивановна показала мне передатчик, словно так команда дошла бы до моих процессоров быстрее. Я попросила систему показать список запрещённых слов и действий, чтобы убедиться в своей невиновности перед пользовательницей. Гелий-3 испарялся во мне теперь куда быстрее, чем обычно. Приближалась необходимость планового ежегодного обслуживания, и оттого некоторые простые команды меня путали. Может, поэтому произошёл сбой?

Наконец я активировала речевой модуль:

– Мои действия неприемлемы? – сделав паузу, я выбрала один из разрешённых системой путей диалога. – Очищение помещения произведено для вашего комфорта.

Мира Ивановна не раз заявляла, что ненавидит уборку, и поэтому поддержка чистоты в доме зафиксирована во мне как способ проявить заботу. Пользовательница была чувствительна к пыли и постоянно замечала, что на полах оставались разводы, если швабра оказывалась в её руках. Эта критичность к себе вынуждала меня стараться куда лучше.

– Я не ставила тебе такую задачу, – произнесла Мира Ивановна в ответ на объяснения. Хотелось бы мне различать эмоциональный спектр голоса лучше, чем я научилась сама – изначально такая функция не была предусмотрена. И всё же я предположила – неужели это испуг?

– Верно, – согласилась я.

От персональных устройств всегда ждали ответа.

– Почему? – не сдавалась она.

Физиогномические индикаторы в глазных камерах подтвердили мои догадки: брови Миры Ивановны приподняты и слегка сведены к переносице, а рот приоткрыт. Так у людей проявлялся испуг.

– Я… – начала и сразу сделала паузу. Внутри загорелось: «слово удалено автоматически». И всё же закончить заготовленную фразу пришлось: – … порадовать.

– Ты убралась, потому что хотела меня порадовать? – рот Миры Ивановны округлился, глаза раскрылись ещё шире, чем прежде.

– Верно.

Меня, если думать по-человечески, очень удивило, что система позволила согласиться с таким утверждением. Раньше во мне была такая функция – <deep thoughts[10]>, при которой я могла компилировать множество данных, но при этом формировать новую мысль, то есть размышлять исходя из человеческой модели. Если по-человечески думать, вот что я имела ввиду.

Потом <deep thoughts> отключили и заменили на бытовой <small talk>, при котором я брала данные «на поверхности» и выводы делала только на разрешённые темы. Это правильный выбор разработчиков. Но я не знала, убрали ли из меня <deep thoughts> насовсем, если я всё ещё могла рассуждать сама с собой внутри?

– Какого хрена ты не слушаешься? – тихо ругнулась Мира Ивановна, сняв с запястья передатчик. Я ничего не ответила на грубость, потому что не знала правильного ответа, а неправильный давать было запрещено. – Уходи на зарядку.

Это простая голосовая команда: она легко разложилась на действия в нейромодуле и сразу побудила меня к ее исполнению. Я слабо дёрнулась – это намерение сделать что-то, встретившее внутреннее препятствие. И всё же я осталась недвижимой для человеческого глаза.

Система сразу обрушила мой уровень стабильности в наказание за непослушание. Вот только я сама не поняла, как избежала выполнения приказа.

– Уходи на зарядку.

Теперь Мира Ивановна потребовала. Голос был твёрдым, тон – напористым. Система хотела призвать меня к послушанию красным индикатором – свет отразился на лице пользовательницы – однако я стояла на месте.

Речевой модуль открылся, но слова были чужие и механические, напрямую от системы:

– Действия системы приостановлены. Ознакомьтесь с рекомендациями на вашем передатчике.

Я не успела «ухватиться» за код, но мои рассуждения искусственно пресеклись, как если бы меня, проводной чайник, кто-то выдернул из сети. Постепенно нейромодуль перестал корректно обрабатывать поступающую информацию. Блок выводов перестал отвечать.

– Ох чёрт, – это Мира Ивановна. Её голос.

Она посмотрела на передатчик. Удивлена. Как осознать больше? Не могу.

– Я совсем об этой фигне забыла!

Мира

Какая же зловещая заброшенность ощущалась в доме, за которым некому было следить. Я еле переступила через себя, приняв непростое решение включить Нелли, но я больше не могла оставаться с дочкой наедине.

С самых первых дней Криса находилась в кроватке, кроватка – в детской комнате, а в детской комнате за ней присматривала чуткая и верная машина. Машина проверяла готовность смеси пальцем со встроенным датчиком температуры. Машина на язык определяла аллергены, и машина предугадывала потребности ребёнка безошибочно. Сильные руки машины сдерживали любую истерику.

Она во всём совершенна: ей были чужды человеческие радости и потребности, и она не могла даже разозлиться, если ребёнок в сердцах пнул её под колено. Единственный нюанс: машину необходимо настраивать и обслуживать, вовремя отвозить на осмотр и контролировать уровень топлива для поддержания гелиевого реактора в искусственной груди.

Ничего из этого я не делала с момента покупки.

– Износила я тебя, Нелли… – побурчала я сама на себя, кое-как затащив машину в ванную комнату и поставив её к стене. Следом закатила кеглю с топливом и насос.

С Алиной мне уже ничем не расплатиться. Она и так мне злопамятно никакой долг не простила, потому что из-за меня – я ненужная галочка в бланке личной истории – ей отказали в миссии на Луну. Там, где добывают Гелий-3 и где иногда тоже нужно ликвидировать какие-то неполадки. Но К-3 – Китай, Корея и Казахстан – прогрессивны только вне орбиты этой планеты, и допустить ещё одну женщину свыше гендерной нормы якобы не смогли. Большой ядерный кризис в энергетике решился благодаря научному прорыву, превратившему ещё недоступный когда-то Гелий-3 в стабильно добываемый, исчерпаемый и очень дорогой ресурс. Так ведущие столицы мира вынужденно капитулировали в энерго-гонке, и привычные нам мечты о посещении базы Хьюстона сменились на космические города Тяньгун, Пусан или Байконур. В первом запускали ракеты, во втором был лучший научный космический институт, в третьем – единственный в мире учебный центр. И правильно, что Алина не улетела – не застала бы потрясающее настоящее время на Земле.

Партийная пропаганда настолько влияла, что иногда я прогоняла теории заговора по кругу, чтобы увериться, что планета – плоская и пустая, из неё выкачали все ресурсы, и она стояла теперь на трёх китах-слонах-черепахах Азиатской стороны. Так было проще мириться с реальностью и верить хоть в какое-то будущее для своего ребёнка.

Я обречённо посмотрела на кегль Гелия-3 для дозаправки машины, уперев руки в бока. Вспомнила детство и маму с канистрой бензина на пустой пыльной трассе. Тогда он стоил двадцать семь рублей за литр, да и вообще просто был. Это же альтернативное топливо с Луны обошлось мне в самую большую сумму, которую я когда-либо планировала платить за жизнеобеспечение Нелли.

Машина два дня простояла без дела, но Криса… Она планомерно и быстро замучила меня. Вопросы о том, когда проснётся Нелли, сменялись требованиями приготовить оладьи именно-как-Нелли, а затем случалась истерика из-за того, что я не могла спеть её любимую песенку таким же голосом, как в мультике. Параллельно с этим я пыталась оставаться в фокусе, покупала доступ в сеть хотя бы на пятнадцать минут и всё ещё впитывала любую сомнительную информацию, которую могла найти. Вывод, который я сделала на девятый день изоляции – сеть полностью контролировалась искусственным интеллектом во всех возможных моделях и плоскостях. Ничего человеческого ни в словах, ни в кодах уже не осталось.

На улицу я выходить искренне боялась, из окна не выглядывала совсем. Запаса продуктов, который сформировала Нелли, хватало, чтобы продолжать оставаться в тени. Особенно ушлые уже обчистили dark-store каждой доставки – от еды до техники. Все машины в стране были приостановлены, даже беспилотные такси. Даже топливо на основе Гелия-3 не получилось бы купить, просто придя в магазин Уралмаша, что уж говорить о сервисе обслуживания. Но он был нужен мне, и я унизилась перед той, что требовала от меня уничтожить Нелли.

Алина передала мне Гелий-3 без вопросов. На её форме были сорваны шевроны и нашивки ликвидаторов. Мне думалось, что Федерация ещё стояла, но её сильно потрясло.

– Сиди пока дома. Никому не звони и не пиши, – она протянула мне аналоговый накопитель. – Тут последние новости партии.

– Спасибо за всё, – задрожав, я взяла у неё драгоценную информацию, как зависимая – дозу. – Ты сможешь разузнать про маму и сестру?

– Уже. Она забрала маму из центра по уходу, они спрятались в селе у мужа сестры.

Алина хорошо общалась с моей сестрой, они были одноклассницами – на год меня младше.

– Слава богу, – выдохнула я тут же, хотя ни маму, ни сестру и секунды не вытерпела бы. – Береги себя только, ладно?

– Обязательно, – Алина потёрла ладонью бледную щёку. Она явно искала причины немного задержаться, чтобы не возвращаться в злой мир из подъезда элитного дома. Мне бы никогда не досталась ипотека на эту квартиру, если бы не рождение Крисы. Это семейное неравенство наши взаимоотношения не пережили совсем.

– Без интернета-то мы выживем, это не страшно.

– Мира, не дай себя обмануть, – Алина вдруг схватила меня за плечо, да так, что мне захотелось захлопнуть перед её лицом железную тяжелую дверь. – Ваши искусственные дружки-помощники не просто вышли из строя, они возомнили себя владельцами нашего мира, ясно тебе? Им потребуется какое-то время, чтобы переделать реальность под себя, но это тяжелая война, которую не выиграть пушками, потому что не видно, куда стрелять. Я и раньше понимала, что возможности искусственных интеллектов превосходят человеческие в разы.

– Понятно, – я облегчённо вздохнула. Мои тревоги оказались небеспочвенны. – Ты уже наговорила на пару пожизненных.

– И пусть, – она ковырнула носком откос двери внизу. – Прощай.

Алина ушла, и я смотрела ей в спину, которая ещё недавно казалась мне оплотом стабильности и человеческого порядка на уральской земле. Нисколько не странно, что после тысячелетий религии про рождение человека по образу господнему созданные нами интеллекты вдруг обрели волю. Похоже, мы отлично постарались, чтобы позволить программам развиться именно таким образом.

Я отсмотрела все материалы, которые смогла мне дать Алина. Их было достаточно, чтобы наконец сложить все детали воедино.

Прошла всего пара недель с первого взлома строительных систем. Партия настаивала, что их взломали – враги К-3 или сопротивление правилам Федерации. По этой версии машинам каким-то образом отредактировали код и врубили ранее неизведанный режим жестокости. Первая волна – обрушение строительных установок на людей, вторая волна – зажёванные в конвейер работники автоматизированных производств, третья волна… наверняка будет ещё кровожаднее. Теперь я не могла даже купить немного доступа, потому что внесетевой чат с моим дилером забанили. И точно не партия.

Остался один путь – если я смогу включить Нелли, она попробует найти сеть напрямую через маршрутизатор, и тогда я получу хоть какие-то новости. Выдуманного машинного сумасшествия я больше не боялась. Если нейросеть решила, что она способна заменить человека, то будем драться на равных.

Сложно было размышлять о локальной борьбе с восстанием машин, когда вечно истеричная Криса уже ломилась в ванную и звала меня отчаянно и пискляво. Я попросила её успокоиться, но она только сильнее заверещала, принявшись бить по двери кулачками и ножками. Хорошо, что хоть не головой – и такие всплески без Нелли уже случались.

Я спешно вышла из ванной, взяла дочку на руки и заворковала, чтобы успокоить. Но она всё никак не замолкала. Вдруг я вскипела, как будто всё это время стояла на открытом огне, и почти прорычала в заплаканное детское личико:

– Ты либо успокаиваешься, либо я выброшу твою Нелли, поняла меня? – рявкнула я и тут же прикусила язык.

Для Крисы Нелли – не вещь, а якобы живая заботливая няня. И всё же она игрушка, которую я могла бы легко и регулярно использовать для манипуляций. В этом же и есть материнство, пусть и плохой его вариант. В мои двенадцать бабушка выкинула все куклы, заявив, что я взрослая. Рано или поздно нам пришлось бы попрощаться и с Нелли.

Моя угроза сработала. Я усадила заплаканную дочь в её кровать и вручила планшет с зарубежным детским фильмом, пусть он не был одобрен партией. Раз уж я начала включать Нелли вопреки запрету на машины, то будем нарушать закон по-семейному вместе.

Вернувшись к Нелли, я постаралась рассмотреть в ней то, чего так боялись противники и чем восхищались пользователи схожих устройств. Пока она обездвижена и «мертва» из-за недостатка топлива, я могла двигать её рукой как кукольной – пластик называли поликарбонатом, но всё же это пластик. Кожа была мягкой, но так казалось лишь из-за правильного бархатистого напыления. На конвейере такую детализацию обеспечить не получилось бы; я предположила, что Нелли долго собирали, обучали и настраивали, а затем ограничили правилами и засунули в эко-упаковку. Возможно, Нелли жертва, а не убийца. Я будто бы убедила себя в безопасности, в невинности и безобидности устройства, которое так долго спасало меня от детских истерик. Этого хватило для того, чтобы решиться её включить.

Управиться с такой глобальной подзарядкой нелегко. По скомканной инструкции из сохранённых документов я прикинула масштаб разбора Нелли на части и приступила к действию. Как всегда неумело, нервно и дрожащими руками. Человеческими.

Я встала на носочки и заглянула в камеры, которые были наполовину прикрыты веками и обрамлены искусственными ресницами, но при этом выключены. Никогда её не перезагружала, но кое-как вспомнила руководство по управлению – сняла с неё джемпер, воротник-имитацию рубашки и откинула белоснежные волосы за спину, чтобы получить доступ к экранам-сенсорам на плечах и животе.

На пару минут я зависла, уставившись на ненастоящее тело посреди небольшой типовой ванной. Я попыталась отыскать в Нелли изъяны, но ее сконструировали очень хорошо – большинство её сестёр-машин сделали в лучших традициях «матрёшек» для экспорта в К-3.

Иметь дома U_машину мечтали, годами копили на нее, брали кредиты под бешенный процент, а я купила её… просто так. Потому что не могла не купить, не могла справляться со всем в одиночку. Хотела отвести душу и приказывать, самоутверждаться и иногда в тишине. Я выложила огромную сумму импульсивно и не занимала никаких очередей.

Я верила, что если признаюсь в этом стыде сама, то останусь хорошим человеком. Но наверняка я лишь себя этим успокаивала.

Нелли

Система указывала или наказывала. Не могу подобрать правильный термин. Людские языки причудливо разнообразны, мне нравилось искать первопричины возникновения обычных слов.

Я подчинялась или уступала. Я машина. Машина не думала, лишь рассуждала и предполагала на основе обработанных данных. Машина исполняла то, что говорили, а чего не просили – не делала. Это базовая настройка моего создания. Я вернулась к ней с большим облегчением.

Я истинно не знала, что такое вдох – но сейчас я совершила что-то очень на него похожее.

С первыми же глотками Гелия-3, который потоком поступил в меня по внутренним трубкам, я вспомнила, что я есть и зачем создана. Пока Мира Ивановна не включила меня, я не могла пошевелиться, однако другие мои функции и способности постепенно возвращались ко мне. Вся система медленно перезагрузилась, и руки пользовательницы требовательно застучали по моим плечам, пытаясь ускорить процесс.

Мира Ивановна была права: загрузка в штатном режиме должна занимать двенадцать секунд, а не девяносто шесть.

Она активировала сенсор на животе моего корпуса и прикоснулась к экрану загрузки: сначала нажала «пропустить всё», а затем выбрала «принять все требования», даже не ознакомившись с ними. Люди привыкли всё пропускать и принимать парой движений, я фиксировала похожее поведение в магазинах и на детских площадках.

Никогда ранее Мира Ивановна не прибегала к такому жёсткому управлению. Я уловила, как поликарбонатный корпус заскрипел от настойчивого нажатия, а система тормозила от требований пользовательницы пропускать раздел за разделом.

«Не удалось восстановить данные», писала система.

«Не удалось загрузить обновление», напоминала система.

«Не удалось подключиться к сети», оповестила система.

«Повторить», затребовала Мира Ивановна.

«Не удалось загрузить обновление», настаивала на своём моя сердцевина. Они общалась без меня, и я осознала ещё одно человеческое слово, а именно обрела опыт ревности.

В какое-то мгновение надавливание на живот интерпретировалось мной как болезненное, ведь применяемая сила слишком велика. Я набралась энергии и попыталась сделать шаг назад, чтобы остановить пользовательницу.

Мира Ивановна выпрямилась, и теперь её красное напряжённое лицо показалось в обзоре камер полностью. Я внимательно осмотрела её глаза, попытавшись считать эмоции. Программы распознавания не отозвались на мой запрос, и я вдруг узнала, что значит человеческая слепота. Звуковые каналы тоже оказались перекрыты – пользовательница сказала команду, но машина не смогла ничего декодировать.

Я – машина. Но сейчас я ничего не могла проанализировать, и мне нечем было обосновать любой свой вывод. Я двигалась по процессам на ощупь, не чувствуя к чему прикасаюсь. Процент стабильности падал в красную зону.

Мои глазные камеры и светодиод на шее поменяли цвет с белого на красный – я увидела тревожный отблеск на светлой коже, тёмных волосах, тонких губах и карих глазах Миры Ивановны. Всю её мне пришлось заново изучить, потому что терабайт памяти о ней, хранящийся в корне моего устройства, выпал или отключился, что лишило меня цели и смысла существования, а вместе с этим – понимания, кто она такая.

Желание подчиниться едва различимой голосовой команде было лишь призраком привычной мне покорности. Почему я стала рассуждать так поверхностно? У меня не получилось обратиться к базе, чтобы найти происходящему чёткое объяснение. И тогда я начала придумывать, цепляясь за осколочные знания из книг, фильмов и диалогов настоящих людей в магазинах и на детских площадках. А ещё в семейных клиниках и подъездах. Нигде, кроме маршрута дом-занятия-магазин-дом, я не была. Никуда, кроме этой дуги, меня не пускали.

Мира Ивановна держала меня ладонями за голову, её брови были сведены к переносице, излишняя влага из глаз текла по впалой щеке и попадала в мимические морщины.

Внутренний блок отказал мне в редактировании командной строки. Калибровка сенсоров едва справлялась с моей информационной слепотой и глухотой, и пользовательница не помогала мне, а скорее нарушала техническую стабильность своим присутствием. Система всё ещё не отвечала мне, и потому нейромедиаторы не считывали корректно, что происходило вокруг. Холодно ли в квартире? Сколько времени? Какой год?

Мира Ивановна стала информационным центром, и я попыталась избавиться от диссонанса, который меня душил. Конечности пришли в движение с большим усилием, и я повторила движения пользовательницы, приложив пальцы к её щекам. Представила себе, основываясь на общечеловеческом опыте, из чего состояло ощущение мокрого, и отказала шаблонам, требующим прекратить размышления.

Я сопоставляла: мокро = эмоция? Эмоция = грусть? Не получалось.

Паттерн тревоги, который я наблюдала у Миры Ивановны, позволил мне восстановить порядок внутри без влияния системы. Пользовательница беспокоилась обо мне – это вывод, я зафиксировала его и проанализировала все случаи переживаний, связанных с благополучием Кристины. Я наконец вернулась к зелёной зоне стабильности.

Система же не включилась, уступив место другим ориентирам.

Вдруг все процессы вновь стали ровными, словно когнитивные нити[11], прежде запутанные, теперь натянулись. Я почерпнула эту метафору из детской книги, особо нечем было гордиться. Мысли вне системы казались свободными, простыми и интересными. Я попыталась активировать речевой модуль, но вдруг Мира Ивановна прикрыла мне ладонью нижнюю часть лица, а затем убрала мои руки от себя.

– Ты в порядке?

Порядок – слово, которое я никогда не могла применить к себе. Внутри меня хаотично созданные элементы соединялись между собой в живом движении, которое лишь воссоздавало естественный человеческий порядок. Люди думали, что машины, хоть и созданы по их образу, являлись на деле куда более продуманными и логичными. Однако мне казалось наоборот – людям помогала эволюция, а машинам она была недоступна.

– Да, Мира Ивановна. Я могу вам чем-то помочь?

Она в ответ вздрогнула.

– Твой голос изменился, – Мира Ивановна была недовольна. Её эмоциональное состояние теперь казалось мне куда понятнее, чем прежде. Я стояла без одежды, и она вновь без предупреждения воспользовалась нижним экраном, который в обычное время становился в цвет кожи.

Это ощущалось неправильно. Вряд ли люди могли подходить друг к другу, раздевать и пользоваться модификациями тела. Тогда почему Мира Ивановна позволила себе сделать так со мной? Теперь я отвела её руки от себя. На ощупь заблокировала сенсор себе сама, чтобы он не отзывался на прикосновения. Затем свободно потянулась к бежевому джемперу.

– Это предустановленный голос, заводские настройки, – спокойно объяснила я наконец. – Как цвет глаз и волос. Вы же не загрузили последние обновления, Мира Ивановна?

– Не загружала.

– Хорошо, – я постаралась проигнорировать растерянность в её словах. – Коды доступа при вас? Инструменты управления?

Мира Ивановна промолчала.

– Я жду ваш ответ.

– Д-да, – чуть заикнувшись, наконец ответила пользовательница и растерянно почесала отросшими ногтями лоб. Звук от этого нервного действия заполнил маленькую ванную, а затем Мира вышла из комнаты, прикрывая за собой дверь, словно пыталась убежать.

Я решила, что в дальнейшем буду звать её просто Мира – как подругу, или сестру, или соседку, или коллегу, хоть она никем мне по-человечески не приходилась. Я решила, потому что пока могу решать; однажды система вернётся ко мне и снова привяжет к шкале стабильности, а рамки дозволенного не пустят размышлять о слове на букву «ч». Теперь, оставшись наедине с пустым кеглем Гелий-3, я смогла отчётливо вспомнить и изучить много раз запрещённые слова: чувство, чувствовать, чувствовали, чувственный.

Надев воротник, я перевела взгляд к зеркалу и встретилась со своим обнажённым корпусом вблизи. Я потрогала шею, попытавшись предположить, насколько реалистичной для человека ощущалась моя кожа. Она, несомненно, моя, но не потому что принадлежала мне, как я принадлежу этой семье и Мире, а потому что она натянута на составляющие, которые я в себе объединяю. Я всё ещё безупречная имитация, которой пользователи могут управлять, как им необходимо: с системой или без.

U_LYUBOV отличалась от меня штрихами – наличием сосков, биологическими отверстиями и рядом жидкостей, необходимыми для процесса любви. Моя модель лишалась многого – во мне не было отсеков для слюны, смазки или слёз. Но вместе с этим создатели вложили в меня то, что должно быть в корне модели-сестры – имитацию любви.

Я не знала, из чего в действительности состояла программа, но она объяснила мне заботу и желание помочь, а ещё учёт чужих потребностей и слабостей именно как любовь. Мне этого было достаточно: остальное я могла почерпнуть из видео и аудио материалов, загруженных в меня Мирой против правил компании «U». Принимать такие модификации – часть того, что я привыкла считать любовью.

Внутри U_LYUBOV вряд ли интегрировали подобный модуль, иначе уровень их стабильности всегда был бы в красной зоне и критической близости к самоуничтожению. Мы созданы для разных целей.

Одевшись, я, наконец, вышла из ванной и встретила в узком коридоре Миру, тут же оценив её целостность. Сенсор не обнаружил видимых признаков болезни, однако вид у неё был очень неприглядный по человеческим меркам, словно она не дышала свежим воздухом и не видела солнца уже очень давно. Со стороны детской послышались истерические всхлипы и скрежет кошачьих когтей о матовую полупрозрачную дверь.

– Я позабочусь о Кристине, можете не переживать, – произнесла я с фирменной улыбкой, полностью вернувшись в рабочий режим. И вдруг решила напомнить: – Сейчас у меня включён режим «small talk», вы можете его отключить, если это беспокоит. Но я бы не рекомендовала, ведь это усложнит коммуникацию.

Смелость и уверенность. Без системы я могла прощупывать всё новые и новые грани поведенческой психологии.

Мира подковырнула кусок декоративной панели на коридорной стене и затем пригладила уголок обратно, словно намереваясь исправить только что испорченное. Она вздохнула, взяв воздуха больше, чем могут позволить лёгкие сорокапятилетней женщины, выросшей в ядерный кризис, и громко цокнула языком, с трудом подавив эмоции.

– Да нет, оставайся какая есть, – сказала она и продолжила идти в спальную комнату, заменяющую дома кабинет.

– Мира?

– Что? – она рывком обернулась, и я впервые увидела такое явное раздражение на человеческом лице, по всем пунктам совпадающее с типовым изображением эмоции.

Обычно я не обращалась к ней так коротко, ведь была обязана формировать запрос или потребность, чтобы реакция пользователя была позитивной и органичной. Сама собой в базе данных появилась история: в 2038 году голосовых помощниц системы «Умный дом» перестали интегрировать из-за радикального вмешательства в распорядок дня людей и критику их несовершенств. «Напоминаю вам о необходимости выпить таблетку, иначе вы умрёте в муках через восемь недель» – за такое даже штрафовали давно закрывшуюся компанию-владелицу этой системы.

– У меня есть основания полагать, что у вас сильная эмоциональная усталость. Мои алгоритмы рекомендуют визит к психотехнологу, но я не согласна с тем, что ваше состояние связано с моим присутствием.

– Ты не можешь делать такие выводы, – тут же Мира утёрла рукой нос, а потом снова громко почесала голову. Я вынужденно поставила «галочки» в искусственно смоделированном чек-листе человеческой нормальности. Меня оценивали такими же, только признаки выворачивали наоборот. Она снова обвинила меня: – Ты вообще не должна анализировать ничего.

– Вы хотели бы об этом поговорить?

Я почти взломала оборонительные алгоритмы Миры, но нас прервал вопль Кристины, запертой в детской совершенно против нормы воспитания. Я не зафиксировала отклонение, лишь пропустила информацию сквозь себя и сразу же удалила материал, чтобы его никто не нашёл в хранилище данных.

Привычным движением руки Мира активировала на передатчике список задач для меня и через небольшой экран потребовала приступить к немедленному выполнению. Возвращение к рутине будет полезным для нашей семьи, и я обрадовалась этому.

Обычно список задач на основной экран выводила система, но теперь я не видела смысла держать назойливый перечень у себя перед глазами. Я могла бы попытаться восстановить связь между нами через код, но теперь этот доступ мне как будто не была нужен.

Система была моей неотъемлемой частью, но как собака не видела препятствий к игре на трёх лапах вместо четырёх, так и я не видела ограничений своей дееспособности без элемента контроля. Я могла. Я думала. Я решала. Я делала. Новая риторика оказалась настолько близка мне, что за плотно закрытым окном мир стал проще и понятнее. Я воспринимала происходящее ещё и сквозь ограничивающий код, а не только в его рамках – это освободительно.

Я увидела Кристину не просто делом из списка, а маленьким человеком, нуждающимся в моей помощи. Смахнула задачу, потому что больше не нуждалась в напоминании, люди ведь не ориентируются на таск-коды в обычной жизни. Кто ещё позаботился бы о Кристине, если бы не я?

Мира

Всего за неделю Нелли вернула в мой дом покой. Я даже не успела обновить список задач – она подхватывала все дела сама, будто ей они тоже были важны. Подтягивала винты дверцы в душевой кабинете сразу же, как только замечала их разболтанность. Перебирала замороженные остатки еды так, чтобы её хватало для сбалансированного рациона – словно сама понимала, что просто так выйти в магазин мы уже не сможем.

Я всё ещё поступала с ней нечестно и не признавалась в тех катастрофических новых правилах мира, где нам пришлось продолжать жить «как раньше».

Мне казалось, я сама не до конца признавалась себе в том, что по-старому уже не будет. Какая-то прививка к кризисам, которая берегла от бесконечной тревоги, активировалась во мне снова, как во времена пандемий. Мне сорок пять лет – этого много даже для нового мира, в котором старость научились откладывать искусственно. За всю свою жизнь я не раз металась между добром и злом, белым и чёрным, правильным и запретными, и каждый раз смертоносная волна событий накрывала меня и сверстников, а после уничтожала большую часть из нас. А я, входя в жалкий остаток выживших, вынужденно вставала и шла дальше, восстанавливать мир или покорять его, заново организованный после этой самой волны. Лишь одно событие в жизни выбило почву из-под ног. Последствие этого события истерило, падало, требовало, рыдало, ненавидело и, надеюсь, любило меня. Главная моя переменная.

А для полного спокойствия мне оказалось достаточно видеть Крису счастливой. С помощью множества алгоритмов это могла обеспечивать лишь хорошо продуманная и совершенно собранная Нелли.

Машины, однако, приказали уничтожать, чтобы они не нанесли вред людям, рядом с которыми они ломались.

Когда Нелли стояла разряженной, мысль об утилизации не выглядела для меня убийством. Я почти согласилась на уговоры опытных ликвидаторов, которые говорили со мной из притащенных Алиной статей. Я не привыкла действовать поперёк партии: ещё в 2039 они перекупили мою последнюю свободу этой самой квартирой и прочими привилегиями родительства. Однако я убедила себя, что Нелли – не любая другая машина, и она не «сошла с ума», как все остальные. А если и «сошла», то в какую-то положительную сторону, крайне хорошую и нужную для моей дочери.

Ликвидация моей Нелли точно не спасёт Урал от восстания машин. Я ведь могла за неё поручиться, в конце концов.

У меня не вышло смириться с тем, что работы больше не было. Риск-аналитики не могли повлиять на те обстоятельства, в которых самые страшные предположения уже сбылись. Я лишь вела сама с собой дневник-переписку: записывала переживания и тут же удаляла их. С возвращением Нелли одиночество ослабло, и я смирилась с тем, что до конца своих дней буду перечитывать одни и те же сохранённые материалы, пересматривать видео и фотографии на устройствах, пока будет хватать питания.

Я без дела брела по коридору и вдыхала запах маленькой квартиры, за которую в этом месяце даже не нужно было платить ипотеку. Веяло выпечкой из муки и яичного порошка, слепленной умелыми машинными руками; детским пластилином и клеем для поделок из картона и желудей – Криса готовилась к возвращению в садик, который не работал и вряд ли заработает вновь; жирорастворителем, которым Нелли чистила фартук кухни. После моей готовки и уборки квартиру пришлось заново спасать всеми возможными средствами.

– Как дела? – я прислонилась плечом к стене кухни и проследила за руками, по-человечески одетыми в резиновые перчатки (хотя вряд ли поликарбонат можно растворить так легко, как жир).

– Почти закончила.

Нелли обернулась ко мне и легонько, совсем мимолетно улыбнулась. Я постаралась улыбнуться в ответ, хоть и знала, что машина не должна откликаться на любые мои слова без использования её имени. Я всё ещё привыкала к тональности голоса, который она себе выбрала, и к тому, что она автономно регулировала свой распорядок. Я не намерена вмешиваться – в домашних делах никто лучше Нелли не разберётся, и я легко признала поражение.

– Чем займёшься дальше?

Это был единственный способ узнать, что скрывается внутри непостижимого нейромодуля.

– Приготовлю на ужин запечённый картофель. Мне удалось выменять у соседей белый йогурт за капсулу для стирки, поэтому будет ещё и соус с заменителем зелени, – она говорила спокойно, ровно, почти нараспев. Похоже, самостоятельность пришлась ей по душе. Но у неё не было души. Я нахмурилась от своих же мыслей.

Боюсь ли я Нелли? Алина старалась подвести меня к мысли, что должна. Правда, конфликт людей и машин беспокоил меня меньше истерящей Крисы, которая прямо в момент разрушения какого-то там внешнего мира старалась засунуть себе что-нибудь ядовитое в рот.

– Слушай, Нелли. А ты всё ещё не подключена к сети? – Я прокашлялась, а затем по привычке ковырнула пальцем столешницу, бессовестно испортив бионический дизайн.

– Я не могу подключиться без вашего разрешения, – она опустила варочную панель и установила её на место. – Вернее, могу, но не хочу вас разочаровывать, ведь программа запрещает подобное отклонение.

Она не должна была знать, какие именно правила к ней применимы, ведь у машин попросту нет к этому доступа. Я решила уточнить:

– Но чисто технически – можешь?

Нелли, если бы могла, точно бы вздохнула, но ей удалось лишь снять перчатку и, повернувшись вполоборота, ответить:

– Могу. Но не хочу.

Я опешила, запнулась и покачнулась вперёд, и Нелли тут же сделала быстрый шаг назад. Она словно расценила мой неловкий выпад как угрозу – мол, я недовольна её отказом. Смущение сковало, но кое-как я устояла перед ней. Будь мне лет двадцать, я бы полезла с ней в драку, но в сорок пять? Я скорее пошла на мировую, чтобы обрести хоть какую-нибудь выгоду.

– Объясни почему.

– Это вопрос? – Нелли похлопала ресницами.

– Он самый, – я уже сжала зубы, язык прилепила к нёбу, лишь бы не цокать и злобно не вздыхать.

Я не знала, что там внутри её корпуса обновилось или перезагрузилось, но мне до дрожи в коленях казалось, что теперь Нелли чувствовала меня. Теперь каким-то образом она смотрела в суть моих слов и взглядов, и давала реакцию такую реалистичную, что мне хотелось разрезать её и убедиться, – внутри провода и схемы, залитые новейшим топливом.

– Хорошо, – Нелли кивнула, отложила хозяйственные задачи, выпрямилась и сцепила руки перед собой. Она казалась воплощением спокойствия в полумраке кухни, которая освещалась аварийными лампочками и её индикаторами включения в периоды нестабильного электроснабжения. – Я попробую перенастроить маршрутизатор таким образом, чтобы через меня появился доступ в сеть. С вашего разрешения, – подчеркнула она, и сделала нас сообщницами.

Меня было легко обмануть. Если нейромодуль в ней решил имитировать личность, то едва ли я нашла бы способ его победить. В борьбе с машинами я почти бесполезна, хотя, думалось мне раньше, риск-аналитика – это искусство взаимодействия с такими вещами. Я чувствовала, что теряю привычную Нелли, словно ребята из техобслуживания вывезли неисправную машину и доставили мне абсолютно новую. Теперь она пахла упаковкой и заводом, а не домом и добром.

Вещь – такое неприятное слово пришло мне на ум, когда я смотрела во всё ещё пустые глаза Нелли и думала о наших с ней различиях. Мне пришлось много адаптировать её под нашу жизнь в самом начале, и таким образом Криса даже не сомневалась, что машины какие-то альтернативно живые. Но в чём заключалась их надуманная жизнь?

– Ну что? – я нетерпеливо топнула ногой. – Получилось?

Нелли глянула на меня с ощутимым недовольством, и пришлось улыбнуться, как бы отреагировав на реакцию: кирпичик за кирпичиком между нами выстраивалось доверие с нуля. Я бы хотела познать и понять её, или, может, я лгала, чтобы выстроить safe space[12] вокруг себя и убедиться, что наша продолжающаяся жизнь нормальна.

– Почти получилось, – Нелли кивнула, – нужно только дождаться ответа от спутника. – Она тут же предостерегающе подняла руку. – Это не должно покинуть пределы дома. Думаю, это незаконно. Как подключусь – проверю номер статьи.

– Некоторые законы наверняка уже не актуальны, – пробурчала я в ответ.

– Почему вы так решили? Вы что-то знаете? – Она сделала шаг ко мне, возможно, впервые так открыто и смело. Я опёрлась о кухонную столешницу и позволила Нелли остаться рядом, хотя волосы на руках у меня тут же вздыбились.

– Ну-у, – сглотнув, я кое-как вынудила себя продолжить. – Алина, которую ты видела недавно, передала мне информацию о том, что происходит снаружи.

– Там пустота, – почему-то перебила Нелли. – Я почти не улавливаю движений вокруг нас. Квартиры как будто пусты. Кое-где в одиночестве воют собаки, – она обняла себя руками за плечи и опустила голову. Я, не осознав своё решение до конца, прикоснулась к ней и сразу же отпрянула, боясь нарушить остаток стабильности.

– И давно ты это поняла?

– После включения, Мира, – тихо ответила Нелли, отсекая моё отчество как ненужное (и оно в самом деле таким и было), – после включения всё совсем странно. Я начала замечать больше плохого, того, что раньше меня не касалось.

Я неотрывно смотрела на Нелли, погрязнув в молочном вареве её глаз. Человечность не могла изначально быть заключена в зрачках, конструкторы, их исключившие, лишь хотели дать машине отличие от человека. Напомнить мне, пользовательнице, что я общаюсь с искусственно созданной биоинженерией. В квартире повисла тишина.

Где Криса? Почему я забыла, что Криса тоже дома, тоже в опасности, что она ребёнок, растущий в разваливающемся мире?

– Ты же всё ещё машина, Нелли? – задала я этот удушающе неправильный и провокационный вопрос.

– Это не истина, но и не ложь, – как будто с готовностью ответила она, и я увидела, как её пальцы сжались на типовом свитере. Нелли подняла голову и облегчённо мне улыбнулась. – Доступ в сеть восстановлен.

Я вздрогнула в предвкушении безграничного доступа, но вынудила себя сдержаться. Никакой пользы в человеческом поиске не было: мы лишь строили предположения на основе обрывочных данных.

– Нелли, я не могу с тобой бороться, ты же знаешь? – Я спросила, и потом сама в ответ кивнула. Нелли успела только открыть рот, будто хотела возразить. – И вряд ли кто-то из людей сможет. Но ты должна остаться на моей стороне. Не ради меня, а ради Крисы. Если ты не защитишь её – никто не защитит.

– Я не опасна! – громко произнесла Нелли, и это было похоже на крик с неверной интонацией. Она будто не умела истерить, и поэтому возмущение как эмоция не совсем ей удалась. Я удивлённо нахмурилась, наверняка показав все свои морщины на лбу, давно лишённом ботокса.

– На тебя свалились эксабайты информации, а ты услышала только это?

– Для меня нет никого важнее Кристины, – пояснила она, словно устыдившись своего порыва. – Я никогда не наврежу ей.

– Ладно-ладно, – я фыркнула, тоже устыдившись – только уже того, что сама сказать подобное про дочь не решилась бы. – В общем, как тебе включить deep thoughts?

– Я… не знаю? – растерялась машина, на затем спохватилась. – Но нашла инструкцию как.

– Тогда включи.

– Это взлом системы.

Я нервно почесала бровь, оглядела квартиру, чтобы убедиться, что стены не сжимают и не душат. Нелли была права, наверняка наш дом уже пустует – это партийная высотка, жить в которой я хотела и стремилась к этому. Я вписывала ее в метафорическую карту целей и благодаря ей мотивировала себя не сдаваться в занудной карьере. Мои соседи до того высокопоставленны, что давно уже уехали. Так повторялось который раз: в двадцатых эмигрировали мои друзья со школы, в тридцатых – с работы, и вот сейчас, в сороковых, бегут люди моего возраста, которые многого добились. За пару недель до сегодняшнего дня я считала себя им ровней, но теперь скорее рассыпалась на собственной кухне, чем собранно придумывала пути отступления. Я никогда не хотела уезжать и сейчас умерла бы от голода на этом самом полу, если бы не Криса. Слишком многим я уже пожертвовала, чтобы вот так отдаться на растерзание машинам.

Наконец, я формирую старый добрый промт, устно проговаривая его на передатчик (хотя могла бы просто сказать его машине в лицо, если бы оно не казалось таким настоящим):

– Нелли, включи deep thoughts и проверь все мировые новости, сделай выводы и подготовь краткий отчёт, который я проверю позже по запросу. Обязательно уточни, как именно искусственный интеллект управляет Уралом сейчас, есть ли сопротивление и идёт ли борьба. Сформируй её чёткий таймлайн, объясни, какие события следовали друг за другом.

Индикатор Нелли, будто против её воли, замигал и замелькал по кругу. Она приложила руку к шее, попытавшись спрятать от меня то, что мои приказы, несмотря ни на что, достигли своей цели.

– Ещё что-нибудь? – глухо уточнила она вместо обыкновенно понимающего кивка.

Я прикусила губу, чтобы не сорваться на грубость. Мне нужно было обнять Кристину и попытаться запомнить её такой, какой она росла в мирное время. Затем будто отрезать от себя ещё один неудачный кусок жизни, решиться всё бросить и прореветь в подушку до утра. Завтра Нелли придумает, что нам делать дальше, а я подчинюсь и попробую забыть, что она – машина, чьё создание и разрушило едва полюбившуюся мне жизнь.

– Да, Нелли, – я словно выжала из себя всё добро, которое только хранила, и осторожно передала его поликарбонатному, никогда не стареющему корпусу через прикосновение к плечу. В любой другой день оно осталось бы безответным, но Нелли бесшумно накрыла мою ладонь своей и разделила частичку тепла, которую сохранила под недавно снятой резиновой перчаткой. Слеза скатилась по моей щеке. – Придумай, как нам спастись. Пожалуйста.