Владимир Коньшин с самого детства проявлял интерес к точным наукам. По совету учителей родители даже перевели его из обычной школы в физико-математический лицей. Он и там стабильно входил в тройку лучших учеников. Но со временем начались проблемы. Учителя жаловались на конфликтность подростка. Коньшин чувствовал собственную исключительность, и на этом фоне регулярно происходили стычки.

Обстоятельный разговор с отцом усмирил его пыл.

– Да я лучше их всех в сто раз! – кричал он.

– Вова, ты можешь быть самым гениальным физиком на свете, но, если не научишься взаимодействовать с другими, ничего в этой жизни не добьешься. Люди не любят, когда их тычут лицом в собственную глупость.

– Получается, мне что, врать им надо, что ли? Льстить, чтобы меня полюбили? Да мне это на фиг не надо!

– Не обязательно льстить. В каждом человеке можно найти что-то хорошее. Сконцентрируйся на их положительных качествах. Дай им понять, что ты их уважаешь, и тебя зауважают в ответ.

Именно тогда Владимир понял, что успешная коммуникация держится на проявлении эмпатии. Эту идею он пронес с собой через всю жизнь. И дела у него действительно пошли в гору.

Лицей он закончил с отличием и поступил в МГУ на физический факультет. Получил красный диплом, затем последовали аспирантура, степень доктора наук и, наконец, звание профессора.

Но главное событие в жизни Коньшина, по его собственному мнению, случилось еще на втором курсе. Тогда он познакомился с одной студенткой журфака.

Ее учеба и карьера сложились не так радужно, как у Владимира. Они сыграли свадьбу на третьем курсе, а уже к концу года Елена Коньшина забеременела. Пришлось взять академический отпуск, но, даже когда она вернулась к учебе, выдающегося журналиста из нее не вышло. Многое из уже изученного забылось, а быт закрутил так, что она еле-еле доползла до синего диплома, чтобы никогда больше не работать по специальности. Пока муж строил карьеру, некогда амбициозная жена стала обычной домохозяйкой. Это било по ее самолюбию.

Коньшин в семье души не чаял, но он настолько был увлечен работой в научно-исследовательском институте и получением своих степеней, что в упор не видел проблемы. Семья стала для него чем-то естественным, само собой разумеющимся. Пока жена молчала и тихо копила обиды на мужа, Владимир успевал заниматься еще и преподавательской деятельностью. Студенты его очень любили, ведь он все еще помнил главный урок детства: эмпатия и понимание других – ключи к успеху.

Коньшин был одним из первых ученых, которые заинтересовались феноменом Зоны. Всю жизнь он изучал физику, а тут появилось место, которое ее произвольно нарушает! Впрочем, он быстро понял, что от Зоны лучше держаться подальше. Поэтому ограничивался теорией и чтением статей коллег, которые все-таки осмелились там побывать.

Коньшин был на пике карьеры, ему казалось, что он покорил вершину мира, когда жена ушла от него, забрав детей.

– Алло, алло, Леночка, что происходит? – нервно тараторил он в трубку телефона. – Я вернулся с работы, а тебя нет, и эта эсэмэска… Ты серьезно?

– Серьезней некуда, Володь. Я устала так жить.

– Лена, о чем ты? У нас есть деньги, крыша над головой. Я дал тебе все!

Лена горько рассмеялась:

– Тебе так только кажется. Ты все у меня забрал. Я тебя и дома-то почти не вижу, ты приходишь только поужинать и поспать.

– Я работаю до ночи, чтобы обеспечить нас!

– Нет, Вов. – В ее голосе чувствовались слезы. – Ты работаешь до ночи, чтобы потешить свое безразмерное эго. В нашем доме только для твоего эго места и хватает. А от моего собственного уже давно ничего не осталось. Я стала твоей тенью.

– Слышала такую фразу: «За каждым великим мужчиной стоит великая женщина»?

– Слышала, Вов, слышала. Только я больше не хочу быть мученицей, которая жертвует собой ради твоего величия.

– Но… я же… я люблю тебя!

– А я любила тебя. Когда была юной дурочкой. Не волнуйся, Вов. С тобой всегда останется человек, которого ты любишь больше, чем меня. Больше, чем нас. Ты сам от себя никуда не денешься.

Елена положила трубку, и больше они никогда не разговаривали. О встречах с детьми договаривались в переписке. Она стала потихоньку строить карьеру – не такую успешную, как у Владимира, но все же. Нашла себе мужчину, с которым они разделили обязанности по дому. Он не был столь амбициозен, и потому смог дать Лене время на себя.

Но когда она в последний раз положила трубку, Владимир так и остался сидеть с телефоном в руках. Он уставился в стену, чувствуя, как наворачиваются слезы. Они наворачивались, но проплакаться не получалось. Никогда он еще не испытывал такого опустошения.

Он всю жизнь повторял себе: эмпатия и понимание. Но к жене не смог испытать ни того, ни другого. Как итог – она ушла. Потом, спустя какое-то время, он смог объяснить себе, почему так получилось. Дело в том, что никогда он на самом деле не испытывал ни к кому особой эмпатии. Его студенты – глупцы, подчиненные – непроходимые идиоты, а начальник – идиот еще больший. Он всю жизнь ощущал себя исключительным, а окружающих презирал. Все остальное было лишь манипуляциями, чтобы пробиться наверх. И вот ведь что забавно: самую большую манипуляцию он проделал над собой, когда поверил в собственное человеколюбие.

А с женой все было не так. Он самозабвенно любил ее, а потому был с ней искренен. Только она видела истинное лицо Коньшина. И оно оказалось уродливым.

Он сидел так и смотрел в стену очень долго. Может, десять минут или целый час – сложно сказать наверняка. Через несколько дней он набрал Лене – она не взяла трубку. Смог дозвониться до сына, однако этот разговор не принес радости.

– Мама говорит, что тебе пока нельзя с нами общаться, пап.

– Твоя мама там белены объелась, что ли?!

– Пап, прости, правда. Она типа хочет прийти в себя, все обдумать, а потом договориться с тобой, как мы будем видеться потом, после развода.

Коньшин вздохнул, пытаясь подобрать слова. А потом выдал:

– Ну и держись тогда за мамину юбку. Размазню воспитал на свою голову.

И сам бросил трубку.

С горя стал выпивать. Так продолжалось несколько месяцев. Ему казалось, что со временем должно полегчать, но становилось только хуже. Официальный развод добил его окончательно. В загс он идти отказывался, в суд тоже не явился, и их развели заочно. Пока жена разводилась с Владимиром, он продолжал пить.

Долгое время на поведение профессора закрывали глаза – все-таки не абы кто, а уважаемый человек. Но вскоре он почувствовал, что что-то в его жизни идет не так. Сначала дети отстранились. А потом его уволили из университета. Преподавание для Владимира было скорее отдушиной, так что он принял эту новость спокойно. Но потом его вызвал к себе в кабинет начальник из научно-исследовательского института. Этот дурак, который и в подметки Коньшину не годился, сидел как важная птица за своим огромным столом и всем своим видом выражал, будто ощущает неловкость.

– Владимир Алексеевич, вы всегда были очень ценным сотрудником, который обеспечил нам и гранты, и множество заслуг. Мы действительно очень вами дорожим. Именно поэтому я долго игнорировал проблему, надеясь, что она рассосется сама собой.

Коньшин оторвал от стола мрачный взгляд и уставился прямо в глаза этому идиоту. Голова раскалывалась.

– И что, не рассосалась? – язвительно спросил он.

– Владимир Алексеевич, простите, пожалуйста, но я очень беспокоюсь за ваше состояние. Вы пробовали обращаться к психологу?

– Я что, по-твоему, псих?

– Я не имел этого в виду. Дело в том, что при депрессии…

– Моя депрессия тебя не касается, Димочка, – перебил его Коньшин.

– Да нет, ошибаетесь. – Начальник сохранил невозмутимость и сделал вид, что пропустил мимо ушей неуместную фамильярность. – То, что с вами происходит, напрямую отражается на нашем предприятии.

– Если предприятие настолько зависит от моего душевного состояния, то проблема в предприятии.

– Кхм… Проблема в вас, Владимир Алексеевич, как бы мне ни было печально это констатировать. Честно говоря, я уже давно мог бы вас уволить за нарушение трудовой дисциплины. Но из уважения к вам не сделаю этого и сейчас. Вместо этого есть идея получше. Насколько я помню, вы интересовались феноменом Зоны. Я предлагаю вам перевестись.

– В занюханную лабу посреди ожившего леса? Спасибо, но я отказываюсь.

– Тогда, к сожалению, мне все-таки придется уволить вас.

У Коньшина задергался глаз.

– Ты шантажируешь меня и пытаешься сослать с глаз долой. Боишься, что я твое тепленькое место подсижу, да?

– Вообще-то пытаюсь сохранить вам остатки вашей некогда блестящей карьеры. Подумайте на досуге, Владимир Алексеевич.

Он подумал. И решил, что не хочет все терять. Ему, в конце концов, алименты платить надо. Существовать на что-то. Лучше уж Зона, чем такое позорное увольнение.

В Зоне, на удивление, его глаза вновь загорелись. Аномалии и артефакты стали пищей для пытливого ума Коньшина. А когда он понял, как можно использовать специфику Зоны, стал штудировать биологию.

В лаборатории его уважали за былые заслуги – надо же, такого большого человека прислали! К тому же он продолжал придерживаться привычного девиза: эмпатия и понимание. Только больше не врал себе. Теперь он отдавал себе отчет в том, что всего лишь манипулирует глупыми людьми.

Выпивать он продолжал, но понемногу и так, чтоб никто не видел. В Зоне профессор вновь стал ценным кадром и ощутил себя нужным.

Биология давалась легко, и вскоре он взялся за генетику. Помимо прочего стал каталогизировать аномалии: сначала разобрался с известными, а со временем ему стали встречаться и редкие, малоизвестные аномалии. Одна такая обнаружилась сравнительно недалеко от лаборатории: даже странно, что о ней никто не знал. Либо знал, но не распространялся. В этой аномалии человеческие организмы отказывались умирать окончательно.

Вовсю поглощенный изучением жизни и, в частности, человеческого тела, профессор задумал рисковое предприятие. Начал с животных, которые под воздействием аномального излучения мутировали в различных монстров. Коньшин намеренно отпускал их, чтобы посмотреть, к чему приведут его опыты. Потом он нашел заброшенный бункер, в котором кто-то, по слухам, некогда ставил сомнительные с этической точки зрения эксперименты. Коньшин этику нарушать не хотел, а потому стал забирать только тех живых мертвецов, что сами давали согласие.

Работать приходилось быстро: они слишком быстро подыхали. Коньшин был вынужден заручиться поддержкой пары коллег, которым можно было доверять. Сначала пытался понять, что происходит в организмах подопытных. А вскоре добился самого главного: продолжения жизни за пределами аномалии. Но возникали две проблемы: необратимые изменения, которые претерпевали подопечные, и недолгий срок жизни. Коньшин смог лишь немного продлить их существование вне аномалии. Для дальнейших исследований нужны были ресурсы.

И однажды все изменилось. В тот день один из помощников Коньшина постучался в дверь его кабинета.

– Владимир Алексеевич, можно?

– Да, Сашка, проходи, конечно.

Александр запер за собой дверь. Его взгляд неуверенно забегал.

– Владимир Алексеевич, вы знаете, я очень ценю нашу работу. И я сейчас не про официальную.

– Так, – заинтересовался Коньшин.

– Вы сказали, что нам нужно больше ресурсов, чтобы стабилизировать паланаров и сохранить им человеческий облик. И мне кажется, я смог найти человека, который этими ресурсами обладает. Он обозначил мне точку на карте, в которой будет ждать вас вечером. Сейчас покажу.

Это было рискованно с точки зрения конспирации, но до места встречи пришлось добираться на машине. Слишком далеко. Без сопровождения военных в Зоне и так опасно, а пешком – вообще самоубийство.

Странный человек в противогазе встретил Коньшина возле странного места, фасадом напоминавшего бункер, который ученый сам занял для своих экспериментов.

– Владимир Алексеевич, надо полагать? – спросил незнакомец.

Коньшин не стал жать руку, предпочел сохранить дистанцию.

– Так точно. А вы…

– Это не имеет значения, – ответил «противогаз». – Нас заинтересовала ваша работа.

– И вы хотите помочь нам стабилизировать паланаров и сохранить им человеческий облик?

– На пятьдесят процентов – да. Только стабилизировать. Мы достанем все необходимое, если вы уверены, что уложитесь в необходимые нам сроки.

– Со сроками никогда нельзя быть уверенным, особенно когда занимаешься такой экспериментальной работой, но… Слушайте, вы же просите меня делать из людей оружие!

– Именно. – Человек спокойно кивнул. – Вас что-то смущает?

– Это аморально!

– Аморально увольнять одаренного человека за ошибку, не находите? Все мы ошибаемся. Но представьте только, Владимир Алексеевич, как вы покидаете Зону и возвращаетесь в свой институт. Восстанавливаетесь в должности. С деньгами, которые вы заработаете, нет ничего невозможного. Да вам с той суммой, которую мы можем предложить, даже работать будет необязательно. Захотите заниматься исследованиями – просто купите себе научную лабораторию с полным фаршем и наймете штат. А теперь представьте себе еще вот что: как только мы получим стабильных паланаров, с нашими ресурсами вы можете попытаться сделать из них полноценных людей. Усовершенствованных. Или даже совершенных. Нам вы подарите оружие, а миру – величайшее открытие. Что скажете?

Коньшин заколебался. Маленький компромисс ради больших достижений. Ради той жизни, которую он потерял, и даже лучшей. Может, и Лена вернется?

– Думаю, можно попробовать.

– Рад слышать такой ответ, – сказал «противогаз». – А теперь позвольте показать вам наше скромное убежище.

Без особого энтузиазма профессор спустился за загадочным человеком. В конце концов, назад отступать было уже поздно.

Внутри он почувствовал себя странно. Стены будто завибрировали, а противогаз на голове странного собеседника исказился.

– Мы… мы что… мы в пси-аномалии? – Коньшин паниковал и жадно глотал воздух.

– Я хочу, чтобы вы увидели мир нашими глазами, Владимир Алексеевич. – Голос человека казался слишком басовитым, утробным. – Это будет полезно для нашего сотрудничества.

* * *

Владимир Алексеевич спокойно сидел в своем кабинете и готовился к предстоящей экспедиции. Он даже договорился о том, чтобы Антону Лямину, запуганному инженеру, которого недавно прислали с Большой земли, доверили самую ответственную миссию. Он этого заслуживает. В конце концов, Коньшин видел в Антоне отражение себя. Парень тоже попал сюда против своей воли, по несправедливому решению начальства.

Его отвлек от сборов звонок на КПК. Это был «противогаз».

– Алло? Простите, но сейчас не лучшее время…

– Сейчас самое время, – перебил его абонент. – Я звоню вам с предупреждением. До нас дошла информация, что ваша лаборатория работает над устройством, которое может спутать нам все карты. Персонал лаборатории будет уничтожен.

– Стойте! Что значит – уничтожен?! А как же мы? Мои люди?!

– Поэтому я вам и звоню. Вы авторитетный человек. Сделайте так, чтобы ваши люди выжили. Вы нам еще пригодитесь.

– Не только мои люди…

– Только ваши. Устройство должно быть уничтожено, а все, кто с ним контактировал, – ликвидированы.

– А как же сотрудник, которого к нам прислали? Он оказался во всем этом замешан случайно, дайте мне защитить его!

– Он представитель фирмы-разработчика, – отрезал «противогаз». – А потому от него надлежит избавиться в первую очередь. Позаботьтесь об этом, пожалуйста.

Коньшин тяжело вздохнул. Подобные решения даются нелегко, но цель оправдывает средства.

– Хорошо. Он погибнет вместе с остальными.

«Прости меня, Антон».