Я иду по бальному залу, тихим дрожащим голосом напевая старые уэймутские гимны – все, что приходят на память. Знакомые с детства красивые мелодии должны успокаивать, но мне от них становится только страшнее. И все же я продолжаю напевать, потому что нужно, чтобы они услышали. Чтобы зашли потанцевать.

Под потолком затянутого дымкой зала смутно поблескивают две большие люстры. На стенах – лепнина в виде кленовых листьев и обои с таким пестрым геометрическим узором, что больно смотреть. Но это сделано нарочно – кричащий рисунок маскирует тонкие железные прутья, размещенные вдоль четырех стен. Прутья тянутся от пола до потолка, а также через весь потолок и под натертым до блеска деревянным полом; они установлены даже на большие окна в конце зала. Бальный зал – это клетка, которая лишь выглядит как старинная, роскошно оформленная комната.

Я замираю посреди тихого пыльного зала, где не раз пряталась, когда не хотела видеть пьяную мать. В углу у окна стоит одинокий стул, на котором приятно устроиться с книгой. А в детстве мы с Гали катались здесь на роликах под музыку американских рок-групп и Джефф орал, чтобы мы немедленно это выключили. Я вспоминаю, как ношусь на роликах, как все тело пульсирует под музыку «Аэросмит». Продолжая напевать, направляюсь в дальний конец зала, к большим окнам, и тут слышу, как дергается ручка двери – раз, второй. Это специально так сделано, чтобы мертвые думали, будто дверь заперта, – на самом деле она просто тугая. Наконец створки медленно отворяются, и меня охватывает страх, зато мертвые очень довольны, что настигли добычу.

Это я, я их добыча.

В дверной проем врывается волна тумана и разливается по залу, как река, как адреналин по венам. За окнами шумят сражения, которые сейчас идут по всему Уэймуту. Мертвые начинают окружать меня. Я стараюсь не смотреть прямо на них, но это сложно, поскольку они передвигаются иначе, чем мы. Их трудно отследить. Живые люди ходят целенаправленно, а мертвые плавают без цели и смысла. То скользят по полу, то подлетают вверх, то резко падают без видимой причины. У них нет костей и мускулов, которые управляют телом. Это сбивает с толку, и я никак не могу скрыть ужас, наверняка читающийся на моем лице.

Господи, до чего же они омерзительные и жуткие.

– Беври… – шипит один из призраков, разевая черную пасть. – Дом Беври. Последний дом.

Мертвые продолжают заполнять зал; их уже сотня, а может, две? Трудно посчитать, поскольку они то и дело сливаются, потом снова разделяются. Их не ограничивают ни земное притяжение, ни четкая форма. Двое могут слиться воедино, потом разделиться на три фигуры. Я с такой силой стискиваю зубы, что боль отдается в челюсти, а потом в голове. Ненавижу их, ненавижу безгранично, и я запру их в этом бальном зале. Если у меня получится, они останутся здесь до тех пор, пока солнечный свет не обратит их в пыль.

Я добираюсь до дальнего конца комнаты. Там в пустую раму вставлен серебряный рычаг. Берусь за него, и от ощущения прохлады и тяжести под рукой становится спокойнее. У меня получится. Мертвые склеиваются в одну кошмарную массу. Я жду, когда они все соберутся, когда набьются битком. До меня доносится сбивчивое, отрывистое шипение:

– Беври, дом, остров, девочка, мост. Первый и последний. Кэбот.

Мост. В этот момент от стаи отделяется призрак – женщина на четвереньках; ее голова свесилась набок, крестьянское платье развевается, словно она все еще находится под водой, ее волосы колышет невидимое течение. У нее нет одной руки и половины лица, но она мчится ко мне с огромной скоростью, практически галопом, и жутко рычит, широко раззявив рот.

Я ударяю по рукоятке, и створки дверей захлопываются, разрубая пополам несколько призраков. Железные прутья с громким треском выступают из деревянных борозд, перекрывая выход, стены и потолок. Становится видна клетка, и призраки, поняв, что их перехитрили, издают дружный вой. Им отсюда не сбежать, а вот я – сбегу. Меня охватывает гордость – все получилось, я их поймала. Конечно, далеко не всех, но очень многих. И теперь пора уходить.

Я оборачиваюсь к большому окну у себя за спиной. Его задвижки запираются на очень простой замок, который я с легкостью открывала тысячу раз. Когда он отпирается, железные прутья сдвигаются вбок на рельсе ровно настолько, чтобы мог пролезть человек. Мне остается только проскользнуть в щель и снова запереть замок с той стороны. Мертвые останутся внутри, а я снаружи. Плевое дело.

Надеваю рюкзак и отпираю замок. Он щелкает, и я берусь за прутья, чтобы сдвинуть их. Только… прутья не отодвигаются, и окно не открывается. Нет. Как так? Нет? Не веря себе, снова дергаю прутья, но они не шевелятся. Скуля от отчаяния, я смотрю на верхнюю рельсу. Все ведь так просто. Все проверено. И вроде ничего не сломано; непонятно, почему они не двигаются. Но они не двигаются.

Тут до меня доходит, и я опять издаю стон. Замок открыт, все работает, не хватает одной мелочи: должен повернуться другой рычаг с противовесом, расположенный перед входом в зал. Я, зажмурившись, лихорадочно трясу прутья. Может, рычаг заклинило. Или он сломался. Или… Я придушенно вскрикиваю. Мама, черт бы ее побрал. Будь она здесь, обязательно проверила бы рычаг; а мы забыли. Слезы льются ручьем; меня охватывает ярость, раскаленная и стремительная, как ядерный взрыв, и тут же проходит. Я не могу злиться на нее прямо перед смертью. Потому что я сейчас умру.

– Нетнетнетнетнетнетнет! – кричу я, ощупывая рельсу, потом дергаю прутья так, что, кажется, плечи сейчас выскочат из суставов.

Шарканье у меня за спиной все ближе. На какой-то миг призраки растерялись от моего истеричного вопля. Им непонятна жизнь – но не настолько, чтобы не убить меня.

Но сейчас они снова надвигаются со всех сторон. Между нами всего десять футов… ближе… пять футов… они уже на расстоянии вытянутой руки. Выхватываю из кармана рюкзака горсть крупной соли и швыряю перед собой и стеной полукругом; это задержит их на минуту-другую. Но это все. У меня больше не осталось ни оружия, ни ловушек. Позади – стена, а впереди – толпа толкающихся мертвых, и деваться некуда. Говорил мне Джефф: «Не дай загнать себя в угол». Какая же я дура. С моих губ срывается крик отчаяния и ужаса. Все кончено.

Я сползаю по стене и закрываю лицо ладонями. Мертвые придвигаются все ближе; скоро я стану одной из них. От этой мысли меня охватывает дикий страх; я боюсь надвигающейся боли. У меня вырывается стон. Я совсем одна – и умру одна.

Зажмурившись, жду, когда костлявые пальцы разорвут меня на куски. Мое трясущееся тело обвивает туман, голова начинает раскалываться. И тут что-то касается моей руки. Но это не холодные, полусгнившие кости; я ощущаю теплую кожу, а потом чья-то ладонь сжимает мою руку. Мне знакома каждая складочка, каждый бугорок на этой ладони.

Я открываю глаза и вижу перед собой Гали.