Проходит пять мучительных минут. Целых пять минут в темной кухне, когда за дверью клубится ад. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на шум крови, пульсирующей в ушах, на то, что перед глазами все слегка плывет. От мыслей, которые, как безумные, крутятся и крутятся в голове, сжимается в груди. Все должно было пойти совсем по-другому. Шторм – как хорошо продуманное мероприятие. Джефф, мама и я жмем на кнопки, расставляем ловушки и, весело шутя, организованно поднимаемся с этажа на этаж. Мы готовы к приходу мертвых; все происходит по сценарию, созданному в соответствии с историей острова, накопленной информацией, годами тренировок.

Но, похоже, над нами неплохо подшутили. Не стоило забывать, что бешеную тварь приручить невозможно. Шторм перестраивается. Линвуд знал, что он изменится с появлением нового Кэбота, и хотел предупредить всех, не подставляя нас с Майлзом. Но он сорвался с дерева.

За кухонной дверью поджидают мертвые.

«Дыши», – говорю я себе снова и снова, пока не начинаю слышать, пока не заставляю тело слушаться. Сердце бьется спокойнее, паника отпускает.

«Не хватайся одновременно за всё, – шепчу я себе, закрывая глаза. – Сосредоточься».

«Так, что следует сделать дальше?» – звучит у меня в голове голос Джеффа, хотя сам он лежит без сознания в солевой кладовой в футе от меня. Я вдруг понимаю, что чем дольше здесь сижу, тем большей опасности подвергаю своего стража. Мертвые нас ищут; обнаружив меня, они обнаружат и его.

Значит, первое, что следует сделать, это отвлечь их внимание от Джеффа, увести на верхние этажи. Как только мертвые там появятся, я активирую ловушки. План готов, но я словно примерзла к полу; мне отчаянно хочется остаться здесь, в безопасности, на черно-белой кафельной плитке. Ладно, дам себе еще десять секунд. Целых десять секунд счастливых воспоминаний, прежде чем начать игру.

Раз, два, три: Майлз целует меня на берегу океана. У него соленые губы.

Четыре, пять, шесть: папа качает меня на качелях, сделанных из старой покрышки, пока мама читает, сидя в тени на заднем дворе.

Семь, восемь, девять: Гали носится по двору, размахивая палкой, счастливая и свободная.

Десять: то, что еще предстоит.

Я втыкаю шприц в ногу и ввожу адреналин. Жидкий огонь проносится по моим венам; я вскакиваю с пола и, подкравшись к двери, прижимаюсь к ней ухом. Слышно только, как бешено колотится сердце; каждый нерв натянут как струна.

За дверью стоит тишина, но снизу из щелей просачивается туман, и это может означать всё, что угодно – или совсем ничего. Открываю дверь так тихо, как только могу, и, плотно прикрыв за собой, снова кодирую замок. Надеюсь, это защитит Джеффа.

Когда я оборачиваюсь, ко мне уже плывут три плотные тени с ненормально длинными конечностями, с бесплотными телами, слабыми очертаниями скул и глубокими дырами там, где полагается быть сердцу.

Уведи их.

– Призраки, я здесь! – кричу я, как дурочка, потом снимаю с плеча солевое ружье и, выставив его перед собой, начинаю пятиться от кухни в сторону гостиной.

В неровном свете видно, как мертвые движутся следом за мной. Я сглатываю ужас. Высокая фигура в платье из серых туманных завитков протягивает руку в мою сторону. Белые костяные пальцы указывают на меня, и воздух наполняется запахом гниения.

Дернувшись вбок, тянусь к изящному медному подсвечнику на стене и, ухватившись за подставку посередине, с силой толкаю его от себя. В тот же миг на пути мертвых, плывущих над водой, со скрипом открывается люк в полу, а позади них вытягиваются до потолка длинные железные копья. Мертвые с визгом отскакивают, кое-кто тает, превратившись в дымку. Но большинство находилось недостаточно близко к копьям, чтобы сгинуть, поэтому они злобно шипят на меня, понимая, что их загнали между железным забором из копий и ямой, заполненной кусочками бумаги, – мелко изрезанными страницами из словарей, томиков поэзии Байрона и старых папиных комиксов.

У меня всего несколько минут. Я мчусь через весь дом, а за спиной беснуются мертвые. Пробегая через библиотеку, слышу шипение где-то возле уха, но не могу остановиться, пока не добегу до черной лестницы. Уже виден впереди книжный стеллаж, за которым скрывается потайной ход, но дверь в него надо открыть вручную. Я почти на месте, когда что-то хватает меня за щиколотку и дергает. С размаху шлепаюсь на сырой пол, даже не успев взяться за ружье, и больно ударяюсь локтями.

Здесь, внизу, совсем другой мир – туман густой, плотный и вязкий, как болото. Боль от локтей поднимается по рукам – неужели кость треснула? Я со стоном переворачиваюсь на спину – и встречаюсь нос к носу с гниющим ухмыляющимся лицом. С диким воплем отскакиваю назад, пытаясь осознать происходящее. Она лежала здесь в засаде, распластавшись на животе, как змея, и поджидала меня. У нее кошмарная улыбка – сгнившие зубы и разлагающиеся губы, лицо, собранное из костей и тумана. Тело мертвой колеблется, подобно дыму костра, но я знаю, что почувствую жуткую боль, когда она схватит меня и разорвет пополам.

Мертвая щелкает нижней челюстью, будто хочет что-то сказать. Теперь уже не разобрать, в каком возрасте она умерла, поскольку от ее лица почти ничего не осталось, – море Ужаса обработало его и отполировало до гладких костей с темными дырами. Женщина обдает меня дыханием, воняющим смертью.

– Убирайся! – взвизгиваю я, отбиваясь ногой.

Ботинок ударяет в челюсть, и та осыпается горстью костяной пыли вперемешку с дымкой. Наверное, мертвая хохочет – у нее трясется голова, – а потом тянет ко мне костлявые пальцы. Она с воем пытается добраться до моего горла, а к ней уже стекаются другие мертвые. Две черные светящиеся дыры на месте глаз хищно пялятся на меня, и я думаю: «Все, конец», – но, вместо того чтобы застыть от ужаса, сую руку в наружный карман рюкзака и нащупываю крошечный цилиндрик с пластиковой кнопкой наверху.

Из провала, бывшего когда-то ртом, высовывается гнилой язык. Сдержав вопль, я выставляю перед собой цилиндрик и жму на кнопку. Раздается механическое тиканье, а за ним – громкий хлопок. Швыряю цилиндрик в мертвую в тот момент, когда тот взрывается. Все вокруг засыпает снегом – только это не снег, а десять тысяч мельчайших клочков бумаги. Взмыв в воздух, они опускаются на призрачную женщину, и та с криком растворяется, став струйкой дыма.

С трудом поднявшись на ноги, я кидаюсь к лестнице, отмахиваясь от зависших в воздухе фрагментов полного собрания сочинений Шекспира. Позади визжат мертвые. Пора загонять этих придурков в ловушку. Добежав до стеллажа с книгами, выдергиваю за корешок книгу Ширли Джексон – у меня есть всего одна попытка.

За книгой скрывается металлическая задвижка, я поворачиваю ее вправо и надавливаю. Стеллаж-дверь распахивается – ловлю его одной рукой, а другой сдвигаю с места «Противостояние» Стивена Кинга. Потом ныряю в открывшийся проем и захлопываю дверь за собой. Совершенство достигается тренировкой.

Мертвые начинают биться о стеллаж. Я припадаю с другой стороны и жду… жду. Наконец раздается металлический щелчок – это «Противостояние» встает на место, одновременно сдвигая маленький выступ на деревянной полке. Тут же из-за книг выкатываются десять железных колец и падают на пол широким полукругом, не давая мертвым пройти. Но я уже бегу вверх по служебной лестнице, и их обиженный вой остается далеко внизу.

Мы почти никогда не бываем в этой части дома. Я осторожно открываю дверь на третий этаж. Здесь темнее, зато не такой дурдом, как на нижних этажах. Секунду стою, уперевшись руками в колени и стараясь не думать о том, что только что видела. Но мертвым не нужны ни отдых, ни сон. Слышится шипение, и вот они уже снова гонятся за мной, поднимаясь по лестнице клубами дыма.

Я проскальзываю в первую спальню слева, обклеенную красивыми черными обоями. Внутри – строгая старинная кровать, принадлежавшая бабушке с дедушкой. Мы заходим сюда всего несколько раз в год во время фортификации, а так комната пустует… потому что это ловушка. Обои прошиты тонкими железными нитями, в матрасы насыпана соль, а напольный коврик сплетен из бумаги.

Весь дом скрипит и трясется, потом я слышу, как открывается входная дверь. Большие часы на первом этаже бьют полночь. Я стою, вся дрожа, посреди комнаты, выставив перед собой солевое ружье, и жду мертвых. Благодаря адреналину чувствую себя очень живой и слегка безумной. Ну, давайте, попробуйте напасть. А они уже напали. Стоило на миг отвернуться, и вот кто-то дергает меня за край куртки, как обычно делают маленькие дети. Опускаю глаза – и с трудом подавляю крик. Это и правда ребенок. То есть оно было ребенком. Малыш поднимает голову, и на округлую кость скулы падает свет. В пустых глазницах зловеще вспыхивает бледно-зеленый огонь. Над ними вьются кудряшки из тумана.

– Мама? – шепчет ребенок. Раз он еще может говорить, значит, умер не так давно. Я вырываюсь из его хватки, но мальчик снова придвигается, качаясь и пошатываясь. – Мама?

Какого черта?

– Мама?

Я уже готова пожалеть бедняжку, но тут он тянет ручонки к моему горлу. Не сводя с ребенка глаз, срываю со спинки кровати маленький темно-зеленый мешочек и раскрываю его одним движением. Внутри лежит свернутая кольцом бумажная цепь из тех, что обычно клеят на Новый год, только эта покрыта надписями. Я машу цепью перед ребенком, и он отползает с рычанием. Быстро растягиваю цепь поперек комнаты между собой и мальчиком.

В комнату устремляются новые мертвые, они толкают тех, кто впереди, не отрывая от меня пылающих глазниц. Ребенка то и дело подпихивают в спину, и в конце концов он с воем падает прямо на цепь и начинает дымиться. Я в ужасе смотрю, как он растворяется, потом, вскрикнув, принимаюсь палить солью по призракам и не могу остановиться. Первые ряды с воплями превращаются в дым, и это дает мне время добежать до окна, где в стену над кроватью вделан металлический звонок, с помощью которого прабабушка подзывала к себе детей. Звонок давит на спусковой крючок, тот поворачивает шкив, и с потолка опускается занавес из тонких металлических цепочек. Мертвые издают вопль – они заперты между бумажной цепью и стеной позвякивающих звеньев.

– До встречи, придурки!

Махнув рукой, закатываюсь под кровать – там прорезано глубокое отверстие размером примерно с гроб, о чем я стараюсь не думать. Спускаюсь в дыру и закрываю дверцу над собой на задвижку, а затем перемещаюсь под полом в следующую комнату. Мне удалось заманить мертвых в простейшую западню; все было выполнено идеально – наверное, это единственное, что я сегодня сделала как следует. Но чувство гордости собой пропадает, едва я вылезаю наружу в соседней комнате – нашей бывшей детской с трафаретными рисунками пеликанов по стенам, – потому что там меня уже поджидает толпа мертвых.

Нет времени расставлять ловушки. Выбравшись из отверстия в полу, я опрометью кидаюсь мимо ближайшей парочки призраков. Одна покойница хватает меня за волосы, но у меня наготове нож, и я бегу дальше, оставив на полу несколько прядей. Тяжело дыша, несусь по коридору. Из-за тумана почти ничего не видно и кажется, что процесс окончательно вышел из-под контроля. Пробегаю мимо одной комнаты за другой, а за мной не спеша следуют мертвые; пока – не спеша.

Впереди уже показалась самая нарядная дверь в особняке Беври, а за ней – одно из важнейших помещений старинного богатого дома. Большой бальный зал. Я ударяюсь с разбегу в дверь и дрожащими руками пытаюсь раздвинуть створки. Сверху написано по трафарету: «Заходите и потанцуйте», – и рядом нарисована викторианская пара, приседающая в реверансе. Знал бы Джефф, что я сюда прибежала, пришел бы в ярость. Он не любит этот зал, считает, что здесь опасно. Но засыпанный солью страж лежит без сознания в кладовой, а за мной по пятам гонятся туманные мертвецы, поэтому – да, я направляюсь в этот чертов зал. Дверь наконец-то поддается, и я влетаю внутрь.