Проходит минуты две, прежде чем мы можем снова говорить. У меня от усталости дрожат ноги. Ветер рвется в дом, швыряет в сад и о стены самые разные предметы. Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь успокоить колотящееся сердце – не хватало еще умереть в семнадцать лет от сердечного приступа, – и выдыхаю:

– Добрались.

Откидываюсь спиной на стену, вытянув перед собой ноги. Я жива и я дома. А снаружи… снаружи кошмар.

– Мейбл, ты вся в крови!

Джефф так произносит мое имя, что у меня сжимается сердце; в его голосе панический ужас мешается с гневом, а гнев со страхом, – так мог бы вести себя родной отец.

Страж поворачивает к себе мое лицо, чтобы рассмотреть порез.

– Где тебя черти носили? Уже утром все приборы показывали приближение Шторма, но стражи решили убедиться в этом на сто процентов, прежде чем поднимать панику. Хотелось дать жителям острова еще несколько минут нормальной жизни, но это было ошибкой. Я страшно зол на тебя. Умоляю, ради бога, больше никогда меня так не пугай.

– Мне известно про Гали, – говорю я. – Майлз рассказал на кладбище.

Джефф умолкает, но почти сразу поднимает на меня глаза – виноватые, полные слез.

– Я знаю, что ты пытался объяснять. Много раз.

– Когда ты сегодня пропала, сильнее всего я испугался, что уже не смогу рассказать, как жалею об этом. Обо всем. О Гали и твоем отце, о том, что нам казалось проще не спорить и не расстраивать тебя.

Я растерянно смотрю на убитое лицо Джеффа.

– Но это моя вина. Я сама ее оставила, – шепчу я.

– Нет, нет, – качает головой Джефф. – Ты ребенок, а я взрослый. Мне следовало лучше стараться, чтобы вернуть тебя в реальность. Ты права, я пробовал, но тебе так не хватало Гали, а я после ее смерти был готов на все, лишь бы облегчить твои страдания. Собственную жизнь отдал бы, чтобы вернуть тебе сестру, но это было не в моих силах, а мой отец не сумел спасти твоего. Я воспринял это как провал и поэтому позволил тебе оставить Гали. Это казалось самым меньшим, что я мог для тебя сделать.

Никогда не видела Джеффа таким – он всегда был для меня ходячей загадкой, ни разу не признал, что ошибся в чем-либо. А как он мог признать? Страж стал нашей единственной опорой без права на ошибку.

Джефф смотрит на дверь у меня за спиной.

– У нас еще много дел. Потом… – начинаю я, но он меня обрывает.

– Нет. Сейчас. Мы говорим о том, что очень важно, а потом может оказаться слишком поздно. – Эти слова словно удар под дых. – Я помню утро, когда ты спустилась на первый этаж, весело щебеча, впервые после очень долгого перерыва. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Шторм унес твоего отца и Гали, и за все это время ты не сказала ни слова. И вдруг ты снова смеешься и словно держишь кого-то за руку, кого-то невидимого. Горе опустошило тебя, но внезапно к тебе вернулся огонек жизни! И ты была такая довольная и даже счастливая. – Джефф садится. – Прошло часа два, пока я догадался, с кем ты болтаешь и в какую параллельную вселенную перескочила. К этому моменту все уже закрепилось. Ты решила, что оставишь нашу Гали. А ты, Мейбл, сила, с которой приходится считаться.

Мне вспоминается Майлз, наши слившиеся в поцелуе губы, море вокруг нас. Мейбл, Шторм – это ты.

– Видя, как ты счастлива, мы с твоей мамой решили тебя не трогать. Мы оплакивали смерть твоего отца, и тогда это казалось всего лишь маленькой поблажкой. Мы не поддерживали тебя, но и не спорили. Так прошел год, потом два. Если мы пытались с тобой поговорить, ты впадала в отчаяние, а потом возвращалась в прежнее состояние, и нужно было начинать все по новой. У нас так ничего и не получилось, потому что ты каждый раз переживала смерть сестры так, будто она случилась только что. Это была такая боль. И мы… прекратили попытки, ведь не думать о том, что сделал с нами Шторм, было гораздо проще, если прикинуться, что все в порядке. – Джефф страдальчески морщится. – Гали была нашим созданием не меньше, чем твоим. Избегая страданий, мы закрепляли твою боль, и со временем в нашем доме поселилась тайна. – Ветер рассерженно дергает дверь, проверяя засовы. – Мне следовало догадаться, что пробиться сквозь эту завесу тебе поможет человек со стороны: тот, кому хватит мужества выдержать всплеск твоего горя. Кроме того, тебе была необходима причина, по которой ты захочешь двигаться дальше по жизни. Нужен был Майлз.

Джефф смотрит так виновато, что я не выдерживаю и, морщась от боли, сжимаю его руки своими окровавленными ладонями.

– Ты мне тоже нужен! – резко перебиваю я. – Я боюсь, что ты бросишь нас, если станет слишком тяжело. От нашей семьи почти ничего не осталось, и, если ты уйдешь, наш дом рухнет. – Господи, судя по звукам, он рухнет прямо сейчас. Я заглядываю Джеффу в лицо. – Не хочу, чтобы ты покинул нас, как Линвуд. Или из-за меня.

Взгляд стража смягчается.

– Мейбл, я не брошу вашу семью. Никогда. Для меня самое главное в жизни – защитить наш дом и его обитателей. – В этот момент здание вздрагивает, поскольку снаружи о стену ударяется какой-то крупный предмет. Джефф морщится. – На Уэймуте гордятся своей храбростью, забывая, что истинная храбрость заключается в умении попросить о помощи, когда ты в ней нуждаешься, и не стыдиться принять ее от других. Вот это настоящая храбрость. И, Мейбл, сегодня мне точно понадобится твоя храбрость, потому что… я отправил твою маму подальше отсюда. А сейчас дай мне осмотреть порез.

У меня отпадает челюсть. Тем временем Джефф открывает поясную аптечку и начинает обрабатывать многочисленные раны, полученные, пока я добиралась домой от Кэботов.

– Извини, в каком смысле «отправил подальше отсюда»? – спрашиваю я с ужасом.

Джефф заклеивает мою щеку пластырем крест-накрест, затем смазывает обезболивающим дырку на ладони. Его взгляд спокоен, как всегда, но я впервые замечаю скрывающийся за этим спокойствием страх.

– Я принял решение за семью. Твоя мать не выдержит еще один Шторм, и она хоть и не сразу, но согласилась с моим решением. Я давно предполагал, что придется так поступить, но хотел оставить ей право выбора. Твоя мама активно помогала нам укреплять дом, но в ее психическом состоянии она просто не выживет. Последний Шторм отнял у нее мужа и ребенка. Откровенно говоря, она бы нам просто мешала. Было гораздо спокойнее отправить ее на большую землю, что я и сделал.

А ведь он прав. Все это время моя мама оплакивала смерть мужа и ребенка, а я жила себе, довольная и счастливая, в своих иллюзиях, даже не замечая глубины ее горя. Наоборот, я на нее еще и злилась.

Похоже, убитый горем человек становится до невозможности эгоистичным; иначе он просто не выживет.

Но сегодня не стоит злиться. Я потеряла сестру, а мама – ребенка, и ее тоже надо пожалеть; она этого заслуживает. Я сглатываю.

– Думаю, ты принял правильное решение. – Меня удивляет собственное облегчение, которое я испытываю при этих словах. – А я в моем психическом состоянии не стану угрозой?

Джефф подтягивает к себе мои голени и размазывает по ним какое-то антибактериальное средство.

– Нет. То есть у тебя есть проблемы с психикой, но ты хорошо и быстро соображаешь. Ты единственная Беври, которая мне сегодня нужна. У нас получится защитить дом вдвоем. Потом твоя мама вернется, и тогда мы вместе начнем всё сначала, причем гораздо удачнее, чем в прошлый раз. Мы проживем боль вместо того, чтобы закапывать ее поглубже. Майлз нам поможет.

– Хорошо, – шепчу я, чувствуя, как становится легче на сердце. – Но мне нужно спросить у тебя что-то… про Майлза и меня.

– Уже поднимается большая волна, и солнце садится с каждой минутой. – Джефф умолкает, слушая сирену. По-прежнему два коротких гудка. – Ну ладно. Они еще не явились. Я тебе точно говорю, Мейбл, мы продержимся эту ночь, а когда наступит утро и встанет солнце, уедем отдыхать туда, где тепло, пляж, полно загорелых людей и напитков с маленькими бумажными зонтиками.

Я хохочу; это самое лучшее, что он когда-либо мне говорил.

– За маленькие зонтики! – Мы чокаемся воображаемыми бокалами. – А что нужно сделать сейчас?

Джефф поднимает меня на ноги.

– Я уже опустил противоураганные ставни и открыл дождевой шлюз. Пока мы разговариваем, вода вокруг дома должна уйти и освободить место большой волне. Мы подготовились – гораздо лучше, чем твой отец в прошлый раз. И все же всегда можно сделать что-то еще. – Джефф прищуривается. – Иногда большой волны приходится ждать часами. В 1916 году между ураганом и волной прошло почти десять часов. Но в некоторые годы этот промежуток составлял всего несколько минут, так что надо быть наготове. И потом, этот Шторм мне как-то особенно не нравится.

Я чувствую то же самое. Может быть, это из-за нас с Майлзом?

– Как думаешь, Линвуд был прав? Ну, в том, что идет Великий Шторм. Бывает такое?

– Скоро узнаем. А пока тебе надо переодеться.

Джефф не отвечает на мой вопрос, но я вижу ответ в его глазах. Ему страшно.

Страж принимается плотно закрывать все, что еще не закрыто, а я снова вспоминаю то, что увидела в море Ужаса, – мертвых за Костяным барьером, пытающихся пробиться ко мне.

– Встречаемся на Облачном мостике. Я проверю все сверху донизу, а ты можешь посмотреть снаружи и внутри после того…

Я не успеваю договорить, потому что порывы ветра, то и дело ударявшие в дом, внезапно стихают. Мы переглядываемся, и я киваю. Джефф осторожно приоткрывает входную дверь и выглядывает в крошечную щелку.

Мир снаружи сильно потрепан. Ураган накидал деревьев через нашу железную ограду, изрядно помяв ее и прогнув во многих местах. Там, где стволы протащило по земле, остались глубокие колеи, как будто разъяренная великанша проскребла их когтями. Дуб, растущий возле нашего дома, стоит все так же гордо, поврежденный, но не побежденный, только на его ветвях повисло бледно-голубое платье, неподвижное, как женский труп. Не слышно ни птичьего щебета, ни жужжания насекомых, лишь валяются повсюду вещи, которых здесь быть не должно. Воздух такой тяжелый, что, кажется, можно зачерпнуть его рукой.

– Боже, – выдыхает Джефф. – Беги переодевайся. Скорее!

Сам он кидается к внешней ограде участка, чтобы установить дополнительную железную стену, активировать множество садовых ловушек и окончательно прикрыть веранду – все это можно сделать лишь после того, как утихнет ветер.

Я мчусь наверх, в свою комнату, перепрыгивая сразу через три ступеньки. В крови кипит адреналин. Сорвав с себя мокрую одежду, я швыряю ее в угол. Какая гадость – ногти и пальцы черны от грязи до самых костяшек, покрытых засохшей кровью. Когда я скидываю рубашку, от подмышек идет острый запах страха.

В шкафу на самой верхней полке всегда лежит черный вещмешок, предназначенный только для одной цели – там хранится моя одежда для Шторма. Я расстегиваю его и сдвигаю оберточную бумагу, под которой скрываются модные непромокаемые серые легинсы и длинная, плотно облегающая черная рубашка, тоже не пропускающая воду. Я втискиваюсь в них настолько быстро, насколько это возможно, и облегченно выдыхаю. Такая, казалось бы, мелочь, но, переодевшись в сухое, начинаешь чувствовать себя человеком. Хотя понятно, что это ненадолго. Вытаскиваю из коробки водонепроницаемые ботинки – модные и высокотехнологичные; раз в неделю Джефф заставляет нас – в смысле, меня, – бегать в них по дому, чтобы растоптались по ноге. Надеваю обувь и достаю со дна вещмешка водоотталкивающую куртку с герметичными швами.

Одевшись, беру со дна шкафа непромокаемый рюкзак с вещами, необходимыми для того, чтобы пережить эту ночь. Тут еда, вода, веревки, оружие, соль, батарейки для рации и даже противогаз. Насколько мне известно, мертвые не применяют химоружие, но кто знает? Сую руку внутрь, убеждаясь, что самая важная вещь – на месте, лежит с краю, закрепленная полоской липучки.

Никто не в курсе, что она у меня есть.

Затем я отжимаю мокрые пряди, скручиваю их в тугой пучок и скалываю шпильками; не хватало еще запутаться волосами в какой-нибудь ловушке. Многим даже не снилось то, что известно ребятам с Уэймута.

Я делаю несколько глубоких вдохов, но чувство отчаяния, сжавшее мое сердце на кладбище, когда Майлз поставил меня перед фактом, – кажется, что все это было тысячу лет назад, – никуда не уходит. В голове полный сумбур из-за Гали, но я не могу, не хочу думать о ней в эти минуты. Пожалею себя, как чуть раньше пожалела маму. Мне совершенно не обязательно обдумывать все немедленно.

Сейчас время битвы.

Проходя по коридору мимо маминой комнаты, я впиваюсь ногтями в ладони. Дверь слегка приоткрыта, и я, потянувшись, захлопываю ее. Какое счастье, что мама в безопасности. Я прижимаюсь головой к двери, желая ей спокойствия, которого сегодня ночью она будет лишена. В этот момент оживает рация.

– Говорит Алистер Кэбот. Начинаем перекличку домов.

Я слушаю, как рапортуют остальные.

– Дом Маклауд, рапортует Хиллари.

– Дом Никерсон, рапортует Слоун.

«Привет, Слоун», – думаю я.

– Дом Минтус, рапортует Джонатан.

– Дом Граймс, рапортует Вэн.

Я молча жду, когда все откликнутся. Мой народ. Мои друзья.

– Дом Поуп, рапортует Эрик.

– Дом Де Рош, рапортует Абра.

Мне так хочется услышать голос подруги, и остров выполняет мое желание.

– Дом Гиллис, рапортует Нора.

Я люблю тебя, Нора. Пусть с тобой не случится ничего не плохого.

– Дом Пеллетье, рапортует Виктор.

– Рапортует Фэллон, Дом Бодмалл.

Набрав в грудь побольше воздуха, я включаю рацию и спокойно произношу:

– Дом Беври, прием. Рапортует Мейбл.

В потрескивающем голосе Алистера слышится тревога:

– На данный момент семнадцать часов двадцать девять минут; никаких признаков большой волны. Вода равномерно поднимается, ветра практически нет. Священная черта надежно стоит; Дом Кэбот готов. Всем быть в боевой готовности, всем удачи.

Рация в моей руке умолкает. Пробежав мимо погреба, я спускаюсь в подвал, все проверяю, потом кладу руки на камни фундамента, которые странно, низко гудят. Я смахиваю пыль, чтобы коснуться надписи, вырезанной на камне моими предками, и думаю: «Я здесь. Будьте с нами». Проверяю дверь погреба (заперта) и укрепленные двери, ведущие во двор (были не заперты, но я их заперла). Я баррикадирую все входы несколькими слоями защиты: закрываю двери на замки и задвижки, припираю их камнями и перегораживаю железными прутьями.

Внезапно краем глаза улавливаю какое-то движение – и в ужасе отшатываюсь. Наверное, тысячи пауков, сбившись в огромный ком, бегут вверх по стенам, наполняя помещение тихим шорохом. Сердце сжимается еще сильнее.

Я тоже иду наверх, проверяя все на своем пути; выхожу на веранду, стараясь не думать о том, что она была любимым местом Гали. Сдвигаю в сторону деревянную панель в полу и нахожу серебряную пуговицу – это одна из последних официально принятых мер безопасности.

– Стоп.

Оглядываюсь – в дверях стоит Джефф, весь мокрый от пота.

– Нужно произнести слова, Мейбл. Это не просто ритуал. Это дополнительный слой защиты.

Он не знает, что я еще никогда не делала этого без Гали и что в одиночку я чувствую себя немного глупо. Держа палец над пуговицей, я шепчу:

Железо, бумага, соль, нити и серебро.

Храни своих предков – дому дари добро.

Да устоит дом, готовый к атаке.

После этого я вдавливаю пуговицу в пол и слежу за тем, как меняется веранда. Захлопываются железные ставни, встают на место двери. Под скрежет железных механизмов у меня под ногами дом закрывается, сворачивается, принимает оборонительную позицию. Изящные лампочки гаснут, и вместо них во всем доме с щелчком включаются мощные светодиоды. В измененном пространстве трепещут прикрепленные к ставням бумажки. Я замечаю на одной из них стихи любимой маминой японской поэтессы Леди Каса.

На стенах трепещут стихи. Мертвые ненавидят бумагу.

С потолка спускаются железные штыри. Мертвые ненавидят железо.

Я заглядываю в бочки с солью в погребе. Мертвые ненавидят соль.

Чувствуя себя настоящей злодейкой, хватаю наши солевые ружья; одно кидаю Джеффу, другое перекидываю через плечо. Ловушки открыты; тайные ходы и шкафы с секретом проверены-перепроверены. Загибаю пальцы на ходу: серебряные замки, железные рамы, железная ограда, железные ставни, железные ворота, серебряные нити, бумажные цепи, железная плетка… проверила, проверила, проверила. Замираю под витражным окном, и вращающийся свет маяка окатывает меня алым цветом. Дом готов, но меня все время гложет одна и та же мысль; она крутится в голове, как пластинка: их это не спасло, и тебя тоже не спасет.

Джефф хватает меня за плечо и указывает на лестницу.

Я без лишних слов начинаю долгий подъем к Облачному мостику.