Яразлетаюсь во все стороны, как сухие листья, которые гонит ветер. Моя голова раскалывается, как орех; не могу дышать – легкие не тянут воздух. Я отскакиваю от Майлза, ноги слушаются единственной команды, которую я могу отдать: беги. И я выбегаю с кладбища и мчусь по тропе в сторону Гейл, не обращая внимания на ветки, хлещущие меня по рукам.

– Мейбл, стой! Черт! – орет Майлз.

Но слишком поздно – машина уже отперта, я включаю задний ход, даже не захлопнув дверцу, и сшибаю несколько молоденьких деревьев. Верчу руль, пока машина не разворачивается лицом к дороге, ведущей из леса. Мне необходимо выбраться отсюда – не просто отсюда, а вообще из Уэймута.

За открытым окном оглушительно воет ветер – но вдруг до меня доходит, что это вою я сама. Майлз выкрикивает мое имя; я вижу его в зеркало заднего вида, а еще через минуту он остается где-то далеко. Мне необходимо двигаться. Я просто не могу остановиться, потому что, как только остановлюсь, начну думать про имя на надгробном камне. Имя на надгробном камне. Из моего горла снова рвется вой, который должен разодрать этот мир на части. Машина, миновав деревья, вылетает на дорогу. Я не могу, не хочу, не буду. Я покидаю собственное тело.

Мимо серо-зеленым расплывчатым пятном проносится, съеживаясь на глазах, остров Уэймут. Какой же он, оказывается, маленький – всего за несколько минут можно проехать от края до края. Я не останавливаюсь у своего дома, не смею оторвать взгляд от дороги и подумать, куда и зачем еду.

Впереди сквозь густую дымку проступает мост Леты. Со стороны он выглядит как обычный мост из стальных деталей и тросов, но впечатление обманчиво. Он весь насквозь – с опорами и настилом – пронизан железом, бумагой и солью. Современная конструкция скрывает множество сюрпризов.

А, да, точно, Гали умерла. Гейл пролетает по мосту, и вода с шин капает в реку под ним. Меня окутывает туман – пока я пересекаю границу между островом и большой землей, маскировка работает в полную силу. Покинуть Уэймут гораздо проще, чем попасть на него.

Как только машина съезжает с моста, туман мгновенно рассеивается. Глянув в зеркало заднего вида, я обнаруживаю на том месте, где должен быть мост, лишь тесно стоящие деревья. Уэймут прячется от любопытных глаз, и место, где я оставила свою любовь, боль и горе, словно растворяется в воздухе.

А я оказываюсь совсем одна в реальном мире. И моя сестра мертва.

Нервно вцепившись в руль, я веду петляющую Гейл по двухполосному шоссе в сторону Глейс-Бей. Другие машины пока не встречаются; в этих местах довольно безлюдно. И гораздо прохладнее, чем на Уэймуте, – это снова напоминает мне, что наш остров заключен в своего рода климатическую капсулу. Пытаюсь включить обогрев, а в голове крутится: «Гали мертва, Гали мертва, Гали мертва».

– Прекрати! – громко шепчу я себе, пытаясь задвинуть как можно дальше в подсознание черные тучи, которые начинают клубиться в голове.

Пока машина выбирается из долины, я размышляю, когда же, наконец, мое безумие и отчаяние улягутся на дно, дав мне покой. Есть ли вообще дно у колодца моего горя? Или мне предстоит падать в него бесконечно?

Съезжая на объездной путь 112, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и мельком ловлю свое отражение. Боже, какая жесть. Веснушки – как темные пятна на бледной коже. Нос и щеки все в разводах от плача, под покрасневшими глазами – фиолетовые синяки. Волосы сбились в жгут на плече, уголки рта запеклись. Я тру кожу под глазами, чтобы вид был не такой безумный, но это все равно что пытаться склеить разбитую машину медицинским пластырем. Затем поднимаю взгляд на дорогу и с воплем ударяю по тормозам. Посреди шоссе, прямо у меня на пути стоит светлый олень. Шины дымятся, машину заносит вбок… но столкновения удается избежать. Гейл замирает, вся в дыму от горелой резины, а я таращу глаза на оленя, застывшего всего в нескольких футах от бампера.

Олень в ответ смотрит на меня, потом, дважды взмахнув длинными ресницами, в несколько прыжков скрывается в лесу, который тянется до самого Уэймута. Дым рассеивается, вокруг – никого. И ни звука.

Тишина меня добивает. Я с криком падаю головой на руль и горько всхлипываю. Ее нет. Давно нет. Моей Гали. В одну из последних поездок, когда я проезжала по этому мосту, она еще была жива. В Глейс-Бей тогда устраивали карнавал. Я помню, как в зеленых глазах сестры отражались огоньки с колеса обозрения, как на щеке у нее темнело пятно от орехового печенья. Каждый раз, пересекая мост, мы безумно волновались, а потом разочаровывались.

Я выключаю Гейл и кладу дрожащие руки на приборную панель. Гали мертва. Снаружи начинается дождь, и завораживающий стук капель приводит меня в чувство.

– Так нельзя, – громко произношу я.

В смысле, какого черта я тут делаю? Что я здесь делаю? Мне надо вернуться домой и помириться с Гали. Она простит меня за то, что я ненадолго сбежала, и все снова будет хорошо. А Майлз… ну, Майлз… поможет.

Мне уже помогали с этим… и не раз. В памяти всплывает одна из последних попыток Джеффа и мамы помочь мне увидеть правду.

Мы с Гали болтаем на веранде. Она сидит, обхватив ноги длинными руками, свесив на коленки копну растрепанных золотисто-рыжих волос.

– Ее здесь нет, – говорит Джефф, медленно выходя из дома. – Помнишь, что сказал доктор, с которым мы общались онлайн? – Я закатываю глаза, но он продолжает: – Глядя на Гали, беседуя с ней, ты общаешься с отражением своего горя. Это называется галлюцинация при переживании утраты. Это довольно редкая форма галлюцинации, при которой образ любимого человека помогает сохранять душевное спокойствие. Знакомый образ смягчает горе и дает возможность постепенно привыкнуть к мысли, что любимого человека больше нет. Но тем не менее…

Мама берет меня за руку.

– Но, милая, такие галлюцинации могут стать источником стресса. Человек застревает в прошлом. Ты очень любила сестру и сейчас общаешься с ней настолько активно, что твое состояние находится где-то между переживанием зрительной галлюцинации и патологическим горем. Мейбл, это вредно для тебя.

– Не слушай этих дураков, – бормочет Гали.

Она права. Я кидаюсь в свою комнату, чтобы не слушать их. Не хочу знать, что ее больше нет. На середине лестницы падаю на колени и закрываю руками лицо, а когда поднимаю голову, Гали снова рядом, сидит на ступеньках.

– Все в порядке. Мы будем вместе. Так проще.

– Я должна им верить.

– Зачем? – вздергивает бровь Гали. – Они не понимают, что нам с тобой нужно. Нас только двое. И только так: пока я здесь, ты не одна.

Я прижимаюсь к ней с покорным вздохом. Тело сестры знакомо мне, как свое собственное. Ее немножко цитрусовый, с капелькой пота запах. Огрубевшие ступни. Слегка скошенный левый резец. Я поклялась себе, что никогда не забуду ни одной мелочи.

И я решаю оставить все как есть. Решаю оставить Гали.

Я со стоном прижимаюсь лбом к рулю; он пахнет пластиком. Дождь за окном машины усиливается; на меня сыплются тени капель.

Вспоминается другой случай, когда со мной пыталась поговорить Нора. Мы сидим у нее в комнате; она рассказывает, что моя сестра умерла, и ребята в школе перешептываются, глядя, как я с ней разговариваю. Действительно, все, кроме Норы и Слоуна, шепчутся и обходят меня стороной. Эдмунд косится тайком, Поупы открыто насмехаются.

Я бегу домой, к маме, распахиваю дверь в ее комнату.

– Мейбл? В чем дело?

Подбегаю к ее кровати, и при виде моего убитого лица ее собственное искажается от горя.

– Боже, милая. Тебе кто-то сказал.

– Гали?

Это единственное слово, которое я способна выдавить из себя. Мама тянется ко мне.

– Да, Гали. Любимая моя девочка… Тебе ее так не хватало. Все будет хорошо, Мейбл, правда. Мы найдем тебе помощь. Настоящую помощь.

Но утешение от ее заботы и материнской любви внезапно сменяется гневом.

– Ты найдешь мне помощь? Ты? – Мой голос дрожит от ярости. – Да ты даже с кровати встать не можешь! Мы внизу, а ты у себя наверху дожидаешься, когда умрешь… как папа. – Мать вздрагивает. – Папа сражался бы за нас, он бы не сдался! Если бы не Джефф, мы остались бы совсем одни. Ты бросила нас. Вернее, меня. Ты бросила меня. Ради этого. – Я показываю на бутылки у кровати.

В маминых глазах вспыхивает обида, но она не спорит.

Я хочу Гали. Я не хочу Гали.

– Мейбл, послушай. Невозможно объяснить, что происходит с человеком, когда он теряет ребенка. У меня как будто душу вырвали из груди. Я перестала быть собой. От меня осталась только часть. Я до сих пор помню ощущение, когда Гали оттолкнула меня той ночью. Я постоянно чувствую ее тело в своих руках и только так могу забыться.

Но я больше не хочу ее слышать. Вскакиваю с кровати. Мама беспомощно следует за мной к двери.

– Я уже давно говорю, что надо тебе все рассказать, и Джефф соглашается со мной, но мы никак не можем выбрать подходящий момент. Мы уже много раз пробовали объяснять, но ты снова и снова возвращаешься к Гали. Ты стерла воспоминание о смерти сестры, потому что очень ее любила, и мысль об этом для тебя невыносима.

Выскочив из маминой комнаты, я бегу по коридору, а Гали уже ждет меня на нижней ступеньке лестницы.

– Пошли смотреть кино, – говорит она, хватая меня за руку.

И снова все в порядке.

* * *

Я луплю ладонями по рулю, отчаянно желая ударить Майлза, этого мальчишку, который поднял мою боль, как муть со дна океана. Все мучительные мелочи, которые я скрывала от себя, всплывают на поверхность, и вот она, память о той ночи, когда Гали умерла. Воспоминание окрашено в два цвета: иссиня-белый цвет леденящего ужаса и густой, пульсирующий красный цвет крови. Сначала сквозь меня проходит иссиня-белый ужас – я вижу, как уволакивают по коридору нашего стража, отца Джеффа. Мама, с трудом удерживая на руках меня и Гали, кинулась прятаться в стенном шкафу у папы в кабинете. Ленточки наших ночных рубашек струились у мамы за спиной; а я впилась ногтями в ее шею с такой силой, что выступила кровь. Все вокруг завывало, весь мир завывал. И тут они поднялись по лестнице следом за нами. Я завывала не хуже их – так, как может вопить от ужаса маленькая девочка. Помню исходящий от мамы сильный, металлический запах страха. Она крепко обнимает нас с Гали, но мы медленно… соскальзываем… вниз, в холодную соленую воду.

Мама прижимает нас еще крепче, она зовет папу, а я цепляюсь правой рукой за ее волосы, как за веревку. Но Гали никогда, никогда никого не слушается. Она вырывается, тянется к папе. Закрыв глаза, я до сих пор могу ощутить мамину руку, которая прижимает меня с такой силой, что трудно вздохнуть. Другой рукой она отчаянно пытается схватить Гали. Остальные фрагменты воспоминания похожи на белые завитки дыма, поднимающиеся от костра. Я слышу громовой голос папы, который стоит, как скала, перед открытой дверью. Вижу, как он пытается оттолкнуть Гали назад, к нам. Его глаза широко распахнуты, как у загнанного зверя. Гали не слушается; она остается рядом с ним.

При виде папиного страха последние мгновения моего счастливого детства улетучиваются без следа. Гали визжит. Туман принимает формы многочисленных тел, и папа кидается вперед. В одной руке у него – железная плетка, в другой – топор. Только этого недостаточно.

Воспоминание, больно раня, безостановочно прокручивается в моей голове. Меня словно подхватило цунами. Я закрываю глаза – воспоминание здесь. Пытаюсь вздохнуть – воспоминание здесь. Не зря говорят, что горе подобно волне, оно накрывает меня с головой. Так вот почему я держу Гали дома. Реальная причина ее агорафобии заключается в том, что я придумала отличный способ, в том числе и с психологической точки зрения, сберечь ее в своем мирке, не вредя ни себе, ни окружающим. Для нее были очерчены четкие границы, за которые она не могла выйти. Просто гениально. Я смеюсь и плачу. Сколько раз я умоляла Гали выйти из дома вместе со мной, но она отказывалась и только злилась. В последнее время сестра злилась особенно часто – из-за Майлза.

Ведь он – самая большая угроза существованию Гали. Я провожу ладонями по рулю, пахнущему Майлзом. Опять я бросила его на кладбище, как и в прошлый раз. Неужели он по-прежнему хочет быть со мной, несмотря на мою воображаемую сестру?

Созданная, чтобы смягчить мое горе, Гали понимает, что появление Майлза заставит меня двигаться по жизни дальше. Я уже начала думать о будущем и перестала цепляться за прошлое, в котором обитает Гали. Теперь, когда у меня есть Майлз, мне предстоит выбрать только одного из них.

Мне становится тесно в машине; неприступная стена, которой я себя окружила, рушится, впуская реальность. Неудивительно, что я оставила Гали при себе, – на Уэймуте так просто вновь увидеть тех, кто умер. Я со стоном понимаю: то, что погубило сестру, помогло мне убедить себя, будто я смогу хранить ее рядом вечно.

Ветер стучит ветками по стеклу. Мои руки странно дергаются, как будто по венам то и дело пропускают ток от плеч до самых кончиков пальцев. Я вытираю горячие слезы, струящиеся по щекам. Становится все труднее игнорировать электрическое потрескивание в воздухе и непрекращающуюся головную боль. У меня ноют суставы в коленях и щиколотках, позвоночник и подбородок покалывает иголочками. Неужели это Гали так покидает мой ум и тело? Но она должна это сделать, потому что, оставив Гали жить в своем сознании, я потеряю все остальное.

Обхватив себя за плечи, я съеживаюсь на сиденье. Говорю себе, что ее кости – мои кости, ее ребра – мои ребра. Она по-прежнему здесь, у меня внутри. Сжимаю обеими руками голову. Кажется, я сейчас взорвусь от всех этих открытий, но эта мысль мгновенно уходит на второй план, когда мое внутреннее ухо улавливает громкие звуки. Окружающий меня салон машины становится далеким и нечетким, а я словно покидаю собственное тело. Каждый волосок на моем теле встает дыбом, в груди набухает ужас. Дождь все сильнее барабанит в стекло, и я вдруг понимаю, что слышу только стук капель: раз, два, три… Как будто старинные часы тикают, и так одиннадцать раз, а потом все по новой.

И тут же из-под меня словно вышибают сиденье, и я лечу спиной вниз, вниз, во тьму и бесконечность. Душа уходит в пятки, голова идет кругом. Дождь стучит все сильнее, и мое сердце колотится в такт каплям: одиннадцать, одиннадцать, одиннадцать. О господи, только не сейчас. Вот теперь я поняла, что это такое. Предчувствие ужаса.

Стрелки всех часов на Уэймуте сейчас показывают один-надцать, независимо от того, сколько времени на самом деле. И каждая частица моего тела чувствует предупреждение, улавливает погоду. Каждая клеточка, каждый мускул, каждая косточка поворачивается к Уэймуту.

Начинается Шторм.