Втесной чужой одежде я подхожу к дому Поупов и чувствую, что глаза сами собой раскрываются все шире. Я не была здесь тысячу лет, но никогда раньше их жилье не выглядело настолько… зловеще. Это семья всегда умела трансформировать свою ярость в творчество, создавая блистательные и смертоносные предметы искусства. Кажется, что над домом навечно зависло темное облако злобы, но я уверена, что со смертью Линвуда оно стало еще темнее. Для семьи потерять стража – все равно что утратить душу.

Нора тяжело вздыхает.

– Это так грустно, – бормочет она, потом поворачивается ко мне. – Ты знала?

Я не могу отвести взгляд.

– Нет, но Джефф наверняка в курсе.

Дом Поупов выглядит как самая настоящая крепость. Раньше это был огромный, красивый крафтсмановский особняк из темного дерева, обшитый бледно-голубыми досками и с кроваво-красной дверью. Но теперь всю красоту портят чудовищные оборонительные сооружения. На месте сада вырос забор двенадцати футов в высоту с колючей проволокой по верху. Прямо перед фасадом появились насыпи из песка, заслоняющие чудесные розовые окна, которые в любом случае закрыты тяжелыми металлическими ставнями. Все вокруг такое острое, колючее, забаррикадированное и защищенное. Стальная сетка, каркасы генераторов, металлические провода, которые тянутся во все стороны поверх былой красоты. Конечно, все дома на Уэймуте – крепости, но тут что-то особенное.

От этого дома веет паранойей. Неадекватностью.

– Бедные Эрик и Корделия, – тихо произносит Нора.

Я сердито фыркаю, поскольку еще не готова простить Эрика за то, что он подверг Майлза опасности.

– Сложная семейная обстановка многое объясняет – и все равно не дает человеку права становиться мерзавцем. Попробуй справиться с проблемой сам или попроси помощи, но зачем же кидать новичка в море Ужаса? Можно горевать и при этом не причинять никому вреда, и не… не… – Я сбиваюсь, у меня начинают отчаянно стучать зубы, и в груди растет ком.

Что со мной?

– Эй, эй, стоп. – Нора сжимает мое плечо. – Ты в порядке?

Я прижимаю ладони к глазам. В ушах еще звенят вой и отчаянные стоны мертвых за барьером, перед глазами – их длинные когтистые руки.

– В порядке, – отвечаю я наконец. – Ну и денек. Вот уж не ожидала, проснувшись сегодня утром, что придется наблюдать, как парень, который мне нравится, тонет в море Ужаса.

– Так он тебе все-таки нравится? Хм, я так и знала. В смысле, теперь это, конечно, очевидно после того поцелуя, такого… влажного.

– Господи, Нора, прекрати. – Я шлепаю ее по руке.

Вместо ответа она меня крепко обнимает.

– Знаешь, ты такая смелая. Если уж не побоялась нырнуть возле самого моря Ужаса, значит, сможешь сделать все, что не решалась сделать раньше, посмотришь в лицо любой опасности. Ты способна вынести гораздо больше, чем думаешь. – Нора сжимает мои ледяные ладони, настойчиво глядя мне в глаза. – Мейбл…

Она хочет сказать что-то еще, но тут бесцеремонно встревает Эдмунд.

– Нора, ты идешь? – спрашивает он, глядя на нас сверху вниз.

Подруга никнет под его пламенным взглядом, как лилия, и момент упущен.

Распихивая всех, Эрик проходит к воротам и отпирает их серебряным ключом, висящим у него на шее. У него такой гордый вид, как будто его чудовищный дом – предмет всеобщего восхищения.

Как только открываются двери, мальчишки устремляются внутрь, и только Майлз остается вместе со мной на веранде. Эдмунд одним движением закидывает Нору на плечо и уходит вслед за друзьями.

– Хочешь, я тоже так сделаю? – смеется Майлз. – Подкину тебя на плечо. Помню, в каком ты была восторге, когда я нес тебя по лестнице.

– Когда я последний раз проверяла, обе мои ноги отлично работали. – Я качаю головой, но отвечаю без раздражения, наоборот, с нежностью.

Удивляясь самой себе, подхожу к Майлзу и убираю с его лица жесткие, просоленные пряди. Он застенчиво касается моих губ кончиком указательного пальца. Больше всего нам сейчас хочется остаться наедине, но тут ребята в доме начинают хором выкрикивать его имя.

– Майлз! Майлз! Майлз!

Он разочарованно выдыхает.

– Слышишь? Теперь я мужчина. Похоже, для того, чтобы пройти пубертатный период, достаточно достать оружие со дна океана.

Я обхватываю его кисти обеими руками.

– Слышу и очень рада этому. Еще час назад ты был такой… мальчик. Это очень отвлекало. – Я мягко прижимаю его ладони к губам. – То, что между нами происходит, кажется мне совершенно естественным, – так почему же у меня такое чувство, будто я разрываюсь пополам?

Майлз поворачивает мое лицо к свету.

– Слушай, может, встретимся завтра и поговорим? Пройдемся до южной оконечности острова или типа того?

– Там особо нечего делать. Торфяные болота, голые скалы и ручеек. На самой крайней точке пирамида из камней и детская могила. Но оттуда открывается красивый вид.

– Детская могила. Очень романтично. – Подавшись ко мне, Майлз касается моей щеки легчайшим поцелуем. – Значит, до завтра. У нас будет свидание, и мы сможем целоваться сколько угодно.

Между нами пылает пламя, но за ним я угадываю легчайшее дуновение страха. Почему?

На веранду выскакивает Слоун.

– Майлз, дружище, ты где? Мы собираемся выпить в твою честь. Эрик откопал в шкафу старый папин шотландский виски. – Он понижает голос. – На вкус – как просроченная чистящая жидкость, но ты ведь выпьешь вместе со своей командой, правда?

У Майлза презрительно вздергивается губа.

– Со своей командой? Не припомню, чтобы ты за меня так волновался, когда волок на пирс посреди океана.

Слоун не обижается на ледяной тон Майлза.

– Тут ведь дело не только в железной плетке, а в том, чтобы дать тебе понять, кто мы. Может, ты и не хотел это показывать, но смотрел на нас так, будто мы все здесь ненормальные. Так что считай обряд протянутой тебе оливковой ветвью и скажи за него спасибо. У тебя теперь есть такое же оружие, как у каждого мужчины на острове. – Тут Слоун переводит взгляд на меня и подмигивает. – И у одной монашки.

Я хмыкаю. Конечно, он знает.

– Ладно, я понял, – встряхивает головой Майлз. – Все равно это был отстой.

– Пошли уж, – ухмыляется Слоун. – Мейбл, ты последуешь за нами в дом с привидениями?

Мне обязательно нужно нарыть информацию про Линвуда, поэтому я пожимаю плечами, как бы в раздумье.

– Ну, если только ненадолго.

– Ты всегда ненадолго, но мы все равно тебе рады. Только держись подальше от Эрика, он в поганом настроении.

И Слоун захлопывает за собой тяжелую железную дверь.

– Пойдем?

Майлз протягивает мне руку, и, хотя я знаю, что скоро слухи о нас наводнят остров, позволяю сплести наши пальцы.

Пусть все знают. Тем более что ребята и так уже видели, как мы целовались на пляже.

Едва мы заходим в дом, как Майлза тут же утаскивает толпа, рвущаяся посвятить его в истории о том, как они сами ныряли за плеткой. Он с головой погружается в процесс братания, и я его теряю. Это идеальный способ отвлечь общее внимание: пока парни толкутся на кухне, я могу без помех искать ответы на свои вопросы про Линвуда. Хочу узнать хоть что-нибудь. При виде его тела во мне самой что-то изменилось, произошел какой-то сдвиг. И теперь ответы необходимы, чтобы понять себя.

Я иду в противоположную сторону от кухни и попадаю в таинственный коридор, огибающий заднюю часть дома. Вдоль стен стоят стеклянные кувшины с солью, окна заколочены досками. Внезапно впереди возникает ловушка – на проложенных прямо в коридоре рельсах установлен железный квадрат. Это, по сути, «железная дева», средневековое орудие пытки. Из железного листа размером с саркофаг торчат длинные железные спицы. Я представляю, как это работает. Стоит снять предохранитель, и «железная дева» заскользит ко мне по рельсам, разбивая кувшины с солью. Смертоносная комбинация из железных спиц и тучи соли мгновенно превратит мертвых в пыль.

Это гениально. Это смертельно. Именно в этом доме я когда-то получила ценный урок относительно ловушек.

Вспоминаю, как мы с Гали бежали по этому самому коридору, чтобы спрятаться от Корделии, которая что-то слишком раскомандовалась. Наши мамы пили в одной из комнат грибной чай и сплетничали про Пеллетье.

– Мейбл, сюда!

Я последовала за Гали в сумрачный коридор, а затем в комнату с портретами, где в углу располагалась кабинка лифта.

– Супер! – пискнула Гали.

Мы забрались в лифт, вместе закрыли дверь и замерли в темноте, хихикая в пухлые кулачки и представляя, как Корделия ищет нас повсюду и не может найти. Просидели так минут десять, а затем дверь резко распахнулась, и стало ослепительно светло. Вот только, подняв голову, я увидела не Корделию, а ее разъяренную маму с вытаращенными от ужаса глазами. Лилу Поуп схватила нас за руки и рывком выдернула из лифта, а затем отвесила каждой по пощечине. Гали вскрикнула, и мы обе попятились в полной растерянности.

Родители никогда нас не били.

– Вы что вытворяете? – зло, с резким французским акцентом спросила Лилу. – Вы же могли погибнуть! Почему вы здесь? Почему?

Корделия цеплялась за мамину ногу. Она не смотрела на нас; ее капризное личико кривилось от страха.

– Это же ловушка для мертвых! Вы что, ничего не заметили, глупые девчонки?

Лилу повернула маленькую серебряную задвижку на внутренней стороне двери – мы не обратили на нее внимания, но запросто могли случайно сдвинуть, – и дно лифта с грохотом отвалилось и полетело вниз.

– Посмотрите туда! – крикнула Лилу. – Обе!

Мы заглянули в шахту – там, на дне, торчали острые железные прутья. Мы действительно могли погибнуть – то есть обязательно погибли бы, причем в муках. Мама Корделии схватила нас за подбородки.

– Пора бы уже соображать, что на острове Уэймут не играют в прятки. Глупые девчонки. Айла, учи своих девочек выживать! – бросила она.

– А ты учи своих детей любить, – вскинулась мама, прижимая нас к себе. – И никогда больше не дотрагивайся до моих дочерей.

После этого случая она перестала разговаривать с Лилу Поуп, и с тех пор мы не бывали в их доме. Но вот я снова здесь, крадусь по чужому коридору и смотрю на конструкцию, которая способна в одно мгновение превратить меня в кровавую кашу. Некоторые вещи не меняются.

Передвигаюсь мелкими осторожными шажками, заглядывая в комнаты. В одной стоит огромное компьютерное кресло – значит, она принадлежит Эрику. А это, судя по винтажному мятному цвету обоев и потолку, вручную расписанному птицами, – комната Корделии.

Надо бы попросить ее оформить и мою комнату.

В коридоре есть третья дверь; она окружена облаком тонких железных прутьев. Комната Линвуда. Я оглядываюсь, убеждаясь, что вокруг – никого. Из кухни доносятся голоса мальчишек, время от времени заглушаемые пронзительным смехом Норы. Пройдя между прутьями, быстро ныряю в комнату и, нажав на старинную ручку, закрываю за собой дверь.

Оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание. Не знаю, что́ я ожидала увидеть, но точно не это. Комнаты Джеффа обставлены с изяществом и утонченностью, в них царит атмосфера старой библиотеки. Почему-то мне казалось, что у всех стражей должно быть так же. Но при виде жилища Линвуда у меня болезненно и тоскливо сжимается сердце.

Бедный Линвуд. Бедные Эрик и Корделия.

Своя комната должна быть убежищем, но это уже палата в сумасшедшем доме. Повсюду высятся кучи мусора и стопки «Реестра Новой Шотландии», по деревянному полу разбросаны экземпляры «Еженедельника Глейс-Бей». Там же валяется размалеванный черной краской ковер – из самого центра красивого гобелена расходятся черные спирали. На двери и стенах накарябаны варьирующиеся без всякой системы сочетания все тех же четырех цифр. Одну стену покрывает гигантская волна белой краски, на которой карандашом начертаны черепа с огромными раззявленными ртами. Меня передергивает. Я видела их сегодня под водой. Ноздри наполняет запах гниения, в глубине комнаты слышится легкий топоток – в этой затхлости наверняка живут крысы.

Я поворачиваюсь к кровати, на которой свалено всевозможное оружие. Железные палицы, солевые жезлы и ружья, топоры и мечи громоздятся друг на друге, как постиранное постельное белье. Единственный предмет в комнате, не затронутый общим безумием, – это подушка Линвуда. Она до сих пор хранит отпечаток головы, опускавшейся на нее каждую ночь. Сама не зная зачем, я легонько взбиваю подушку, словно посылаю привет Линвуду, где бы он сейчас ни находился, но почти сразу отдергиваю руки.

Что я здесь делаю?

Что бы тут ни происходило, я не в силах ничего изменить и, самое главное, не имею права менять. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но тут мой взгляд падает на нечто в шкафу. Ладно, только быстренько посмотрю, и все. Сжав зубы, открываю пошире дверцу. Шкаф, в отличие от самой комнаты, абсолютно пуст. Внутри только слова, которыми исписаны все стенки, – сотни, нет, тысячи слов. «Он грядет. Он грядет. Он грядет». И рядом – всё те же цифры: один, восемь, шесть, семь.

Я перечитываю фразу до тех пор, пока не начинает кружиться голова. Только тогда я отворачиваюсь, но успеваю увидеть в самом дальнем углу шкафа то, от чего разрывается сердце. В аккуратном квадрате – всего два предложения, адресованные, само собой, семье Поупов.

Я буду любить вас всех вечно. Я хочу осветить вам путь.

Господи. Эти строки исполнены такой нежности и беззащитности, что у меня перехватывает дыхание. Но они не дают ответов, только наводят грусть. По обстановке в комнате понятно, что Уилл Линвуд находился не в самом подходящем для него месте, и, возможно, то, что с ним случилось, не имеет никакого тайного значения. Совсем никакого. Все это просто бред потерявшего себя человека. «Я буду любить вас всех вечно». Господи, какая я смешная, выдумала тайну на пустом месте. Пыталась отвлечь саму себя от каких-то мыслей? Мне следует уйти. Немедленно домой.

Но, повернувшись, я внезапно натыкаюсь на человека, который хватает меня за руку так же грубо, как когда-то схватила его мать. На меня смотрят голубые, невыносимо бледные – и ледяные, как айсберг, – глаза Эрика. Сейчас в этих глазах пылает бешенство.

Мне становится страшно.

– Какого черта ты здесь делаешь? – Он с трудом сдерживает ярость.

Я напрягаю силы, пытаясь высвободить руку, но у Эрика стальная хватка. У меня внутри все кричит: «Пусти».

– Заблудилась, – лепечу я и сразу понимаю, что хуже ответа придумать не могла.

Эрик презрительно кривит губы.

– Заблудилась? И совершенно случайно прошла по коридору, обогнула железные прутья и открыла закрытую дверь? Что-то не верится. – Он сильнее сжимает мою руку. – Попробуй снова, Мейбл, только без вранья. Что ты ищешь?

Я сглатываю. Наверное, лучше сказать правду.

– Хотела найти дневники. Я подумала… может, в них найдется объяснение того, что случилось с Линвудом. – Мой голос вздрагивает. – Я обнаружила его тело, и… с ним случилось то, что не должно было случиться. Может, если понять, о чем он думал…

Эрик долго смотрит мне в глаза, потом со вздохом опускает руки.

– Сегодня утром здесь уже побывал Триумвират. Они явились, пока мы ходили на пирс, и унесли все дневники. – Он присаживается на край кровати и запускает руки в белокурые волосы. Оружие у него за спиной скользит и сдвигается с мест. – Но они ничего не найдут. Я уже все прочитал. Извини, что разочаровал. У Линвуда была куча всяких теорий. Все дневники забиты разными измерениями и показаниями: погода, берег, вода, какие-то замеры неизвестного камня в Шотландии.

– Давно он таким стал? Может, надо было показать его кому-то?

– Кому, Мейбл? – рявкает Эрик. – Кому я мог его показать? Рассказать доктору на большой земле, что он все время бредит про Шторм? Его состояние ухудшилось этой осенью. Линвуд всегда был немного параноиком, но это проблема всех стражей. У них работа такая, быть параноиками и готовить нас к Шторму. Но тут Линвуд начал возводить новые укрепления вокруг дома, а когда родители попытались с ним поговорить, разгорелся дикий скандал, и они решили, что оно того не стоит. Так они его и упустили. Линвуд заставлял нас с Корделией заниматься фортификацией каждый день после школы, пока отец не запретил. И тогда Линвуд типа погрузился в собственный мир. Совсем перестал спать, по ночам я слышал, как он ходит кругами по дому и бормочет про Великий Шторм и выравнивание краеугольных камней. – Эрик оглядывает беспорядок в комнате. – Но мы, между прочим, его любили и не хотели привлекать Триумвират, потому что знали, что его от нас увезут. А самое печальное то, что на самом деле наш страж покинул нас задолго до смерти. Последнее время это был совсем не тот человек, который нас вырастил. А ведь когда-то Линвуд научил меня кататься на велосипеде, а мою сестру – рисовать карандашами и красками. Каждый раз, когда я чувствую запах свежей выпечки, мне кажется, что он снова жарит свои гренки с чесноком, а потом оказывается, что это мама возится на кухне. Она отвратительно готовит. – Глаза Эрика наполняются слезами. – Линвуд пережил пять Штормов. Наверное, это слишком много для любого человека. Он говорил, что чует Великий Шторм, что цифры не врут. Пытался прикрепить свое изобретение на самое высокое дерево острова, но упал. А я ему помог.

Пол плывет у меня под ногами. Я осторожно сажусь, как можно дальше от Эрика.

– В каком смысле «помог»?

Поуп качает головой.

– Помог смастерить систему предупреждения о сильном ветре, а потом отнести ее в лес. Но я же не знал, что Линвуд собрался лезть на такую высоту. Мы поспорили, и я отказался поддерживать его глупую и опасную затею. Ему обязательно требовалось именно ТО дерево. Я был уверен, что без моей помощи Линвуду никак не вскарабкаться на самый верх вместе со своей бандурой, поэтому просто ушел… а лестницу не забрал. Так глупо. И старик решил обойтись без меня – он же упрямый, как осел, да еще сумасшедший. Через несколько часов я вернулся, а он лежит на камнях. Но тут я услышал Нору и психанул. Спрятал лестницу.

До меня начинает доходить.

– Так вот кто унес лестницу. Это был ты. И ты наблюдал из укрытия.

Вот почему мне тогда показалось, что за мной следят.

Эрик крутит руками.

– Не хотел тебя разочаровывать, но тут нет никакой тайны, так что заканчивай играть в Скуби-Ду в моем доме. – Он встает. – Это я во всем виноват. Может, если бы я ему помог, он до сих пор был бы жив, старый дурак. Сегодня утром я сам рассказал обо всем Алистеру. И знаешь, я скучаю по Линвуду. Думал, отвлекусь немного, когда поведем Майлза к морю Ужаса.

Эрик встряхивается, приходя в себя.

Неожиданное продолжение дня. Совсем недавно спихнула Эрика в океан, а теперь беру его за руку.

– Горе очень коварно. Мне жаль, что ты видел своего стража после падения. Правда жаль, Эрик. Но ты не виноват. Не в этот раз, так в следующий, все равно что-нибудь случилось бы. Это был несчастный случай.

– Ну да, все равно ведь теперь ничего не исправить, верно? Нет, надо продолжать жить; именно так мы и поступаем здесь, на Уэймуте. Продолжаем жить и делать вид, что ничего не стряслось. «Да устоит дом, готовый к атаке» и всякая такая фигня. – Эрик вытирает нос и косится на меня. – Кто бы говорил, только не Мейбл Беври, не находишь?

Я отодвигаюсь и встаю, внезапно ощущая неловкость.

– Не понимаю, о чем ты.

– Да неужели? Ты ведь не задумываешься о том, как мы все ходим вокруг тебя на цыпочках, делая вид, что с Мейбл все в порядке? Тебе повезло, что Нора вечно тебя защищает. – Эрик приближает ко мне лицо: – Последние новости: «С Мейбл не все в порядке». – Я отступаю, и в его глазах вспыхивает злость. – То, что ты постоянно врешь себе, не означает, что мы тоже должны врать вместе с тобой. И то, что у тебя самый лучший страж на острове, не означает, что он должен носиться с тобой до бесконечности.

Я поворачиваюсь, чтобы выйти, и лоб пронзает боль. В груди зарождается страх, и я вспоминаю, что вообще-то терпеть не могу Эрика Поупа.

– А ты не задумывалась, что находится в Покое часовых? – шепотом спрашивает он.

Я отталкиваю Эрика в сторону, и он визгливо хохочет. У меня раскалывается голова; кажется, что кто-то протаскивает сквозь нее нить – сверху вниз, начиная с мозга, сдирая с него защитное покрывало. Я хочу уйти, но Эрик загораживает мне дорогу.

– Пропусти меня, – приказываю я.

Эрик начинает возражать, но тут в комнату входит Майлз.

– В чем дело? – спрашивает он, сразу ощутив напряжение, потом замечает царящий вокруг беспорядок. – Боже, что здесь произошло?

– Я как раз ухожу.

Хватаю Майлза за руку и тащу за собой вон из комнаты, радуясь, что покидаю Эрика, охваченного его опасным горем.

Мы уже в конце коридора, когда я слышу голос Поупа:

– Сделай себе одолжение, Кэбот, спроси Мейбл о ее сестре.