Наконец пение заканчивается, мальчишки замерли и смотрят на Майлза в странной тишине. Затем Эрик подходит ближе и делает знак Феллону Бод-маллу. Тот подает ему маленькую деревянную коробочку, слегка перекошенную и почерневшую от старости.

Я знаю, что внутри, – привилегия, которой достойны лишь золотые мальчики Уэймута.

В полной тишине Эрик поднимает шкатулку над головой, словно жертвоприношение. Если бы мне не было страшно за Майлза, я, наверное, посмеялась бы тому, как серьезно и старательно выполняют обряд эти мальчики, которые до сих пор целуют маму перед сном. Крышка шкатулки украшена изображением трех сцепленных между собой квадратов – это символ Триумвирата. Эрик с улыбкой церемонно протягивает шкатулку Майлзу. И тут же Эдмунд толкает его в спину.

– На колени, – говорит он без всякого выражения. У Майлза глаза уже искрят, как кремни. – Хочешь быть одним из нас, Кэбот? Тогда вставай на колени и открывай шкатулку.

Майлз нерешительно опускается на колени и припод-нимает крышку.

Слоун крепко прижимает меня к себе.

– Мейбл, спокойно, – шипит он. – Конечно, Кэбот не должен здесь быть, но, может, все еще обойдется.

Майлз озадаченно разглядывает содержимое шкатулки.

– Что за черт?

– Достань и посмотри, – приказывает Эдмунд, изображая крутого.

Мой друг достает маленькую деревянную ручку – штырь не длиннее двух футов, который легко помещается на ладони. С виду – ничего особенного; ничем не примечательная деревяшка.

– И что? – скептически интересуется Майлз. – Хотите привязать к ней скакалку?

– Нет, идиот. – Эдмунд выхватывает у него ручку. – Глупость, которую ты сейчас ляпнул, показывает, что тебе абсолютно ничего неизвестно об этом месте. Во время первого Шторма, когда жителей острова захлестнули гигантские волны, когда женщины и дети гибли на глазах у своих мужей и отцов, монах по имени Грегор Де Рош…

Я негодующе фыркаю. Ну конечно, их патриархальный вариант.

– …Грегор Де Рош нашел длинную железную полосу. Он приклеил ее одним концом к деревянной палке, и неожиданно получилось оружие. С помощью этого единственного куска железа Грегору удалось защитить десятерых маленьких детей от тех, кто пришел с яростными волнами. Так мы узнали, что наше спасение – в железе. Появление оружия против мертвых изменило многое – а ты даже не знаешь, что это такое.

– Это чертова железная плетка, парень, – подается вперед Эрик. – И каждый мальчишка на острове ныряет за своей плеткой.

Плечи Майлза напряжены, будто он готовится к прыжку. Эдмунд продолжает что-то лопотать про монаха Де Роша, но его никто не слушает.

Я знала эту историю и раньше; правда, женщины острова рассказывают ее иначе. В памяти всплывает сцена: мама прижимает к себе меня и маленькую Гали. Нам тепло и уютно в натопленной спальне, а за окном бушует вьюга.

– Сейчас, девочки, я расскажу вам про сестру Мари-Роз, самую смелую женщину Уэймута. – Мама говорит шепотом, надеясь побыстрее усыпить нас. – Это произошло в один из Штормов в начале тысяча девятисотых годов.

– Все умерли, – щебечу я. – В тот год все умерли.

– Нет, Мейбл, не все. – Гали бьет меня пяткой под простыней.

Я отвожу ногу назад, а затем с силой даю сдачи, причем пинаю сестренку гораздо энергичнее, чем она меня.

– Немедленно прекратите обе. Сестра Мари-Роз была одной из тех монахинь, которые приплыли на остров из монастыря Пресвятой Богородицы.

– Одна из Триумвирата! – гордо вставляю я.

– В ту Штормовую ночь мертвые вынудили несколько семей бежать из своих домов. Охваченные ужасом, они кинулись в часовню на вершине холма, ища там спасения. Но три трусливых монаха уже заперлись в погребе, и только сестра Мари-Роз дождалась испуганных людей, помогла им пройти в часовню и спрятала детей в деревянной исповедальне, а потом привязала дверь исповедальни длинным лоскутом ткани с алтаря. А на ткани была вышита цветочная аппликация из маленьких кусочков железа. И вот мертвые из моря ворвались в часовню. Вместо глаз у них были светящиеся шары. Сестра Мари-Роз оказалась перед ними совсем одна.

Гали, взвизгнув, прячется под одеяло.

– А что дальше? – спрашиваю я, затаив дыхание.

Мама наклоняется к нам, на ее лице пляшут тени снежинок, кружащихся за окном.

– Бесстрашная сестра Мари-Роз заметила, что мертвые боятся прикоснуться к длинному лоскуту с кусочками железа, которым она привязала дверь. С громким криком сорвала она лоскут с двери и принялась размахивать им, точно плеткой. Она погибла, но спасла детей, а эти дети выросли и стали нашими предками. Позже уэймутский кузнец воспользовался ее идеей, только приделал к длинному лоскуту деревянную ручку. С тех пор оружие постепенно менялось, пока не превратилось в железную плетку. Когда мальчики подрастают, они ныряют под воду, чтобы добыть собственное оружие.

– Но почему… нам не рассказывают об этом в школе? – хмурюсь я.

Мамин взгляд становится жестким.

– Потому что со временем эту историю исказили. Один из тех трусливых монахов, которые прятались в погребе, выдал историю Мари-Роз за свою. Кто посмел бы с ним спорить? Тогда никто не слушал женщин и детей. В общей неразберихе родилась легенда про смелого монаха Де Роша, который спас наш остров с помощью своего гениального изобретения – приклеенного куска железа. – Мама заботливо укрывает меня одеялом до самого подбородка. – Но женщины Уэймута помнят, как было на самом деле. Все мы – сестры – храним память о Мари-Роз. Наши мужчины придумали себе глупый обряд ныряния у Костяного барьера, зато женщины хранят правду. Все мы до сих пор живем на этом острове лишь благодаря одной женщине и ее лоскуту ткани с нашитыми кусочками железа.

– Зачем ты рассказала? – ною я. – Это очень грустная история.

– И страшная! – добавляет из-под одеяла Гали.

Мама целует меня в лоб так легко, словно проводит перышком.

– Потому что важно понимать, что часто история зависит от того, кто выжил и смог ее рассказать.

Воспоминание тает, и я снова стою на пирсе. В лицо мне летят соленые брызги, а Эрик все отчитывает Майлза.

– Пора! – Эдмунд вскидывает руку, и ребята начинают напирать на Майлза, подталкивая его к краю. – Я тебе добра желаю, парень. Мы даем тебе возможность заслужить свою железную плетку. Каждый мужчина на этом пирсе, не считая малышей, уже добыл ее.

Эдмунд поднимает плетку над головой, и я представляю, как сестра Мари-Роз размахивала ею влево и вправо, рубя мертвых в капусту.

– Тебе нужно всего лишь поднять плетку со дна океана. Что может быть проще? Достань плетку, ну и горсть песка, чтобы это точно засчиталось.

На лице Майлза отражается облегчение – ему кажется, что это легко. Но он не понимает. Эдмунд подходит к краю пирса и вытягивает руку вперед. Тут я тоже облегченно вздыхаю – достать плетку возле самого пирса будет не так уж сложно.

– И, что бы ты ни делал, не…

В этот момент Эрик стремительно выхватывает плетку у Эдмунда и со злорадным удовольствием швыряет ее как можно дальше. Плетка, кувыркаясь, проносится по воздуху и шлепается в волны.

– Черт! – ахает Слоун, ослабляя хватку.

У меня отпадает челюсть. Вот уж правда «черт». Я вижу, как плетка плюхается всего в нескольких шагах от костей-поплавков. Мы все каменеем.

– Придурок! – первым взрывается Эдмунд, резко оборачиваясь к Эрику. Поднимается галдеж. – По правилам, плетка должна находиться на расстоянии не меньше тридцати футов от барьера! Это слишком близко!

Все орут на Эрика, но тот лишь ухмыляется. Я мысленно клянусь стереть эту усмешку с его хорошенького личика.

– Ну и кто об этом узнает? Пусть Сиэтл немного попотеет, чтобы получить привилегию, которую он не заслуживает. – Эрик машет на море. – Добудь плетку, и станешь одним из нас.

– А если нет, то что? – спрашивает Майлз. – Утопите меня?

На лице Эдмунда мелькает страх.

– Слушай, просто достань ее, и все будет норм.

Майлз взглядом ищет у меня подтверждения.

«Плавать умеешь?» – беззвучно спрашиваю я.

Он типа пожимает плечами. Господи. Мне хочется рассказать ему обо всех движущих силах и подводных течениях этой игры, объяснить, что обряд построен на лжи; что Эрик пытается показать свое мужское превосходство над Эдмундом, поскольку ревнует к нему Нору; что Майлз имеет полное право находиться на острове и никому не должен ничего доказывать. Что он мой, как бы я на него ни злилась.

Последняя мысль бьет меня наповал. Он мой. В данном утверждении нет никакой романтики. Это суровая правда, такая же мрачная, как скалы, нависающие над берегом. Она рождена вздымающимися волнами, солеными брызгами на моих щеках, сосновыми иголками в Осином лесу. Мы принадлежим друг другу.

Первый и последний дом.

В глазах Майлза светится та же мысль. Он тоже знает. Непроизнесенные слова соединяют нас; я пытаюсь вдохнуть, и в этот момент он прыгает в бурные волны.