На следующий вечер я выхожу из дома в девять; весь день меня трясло от мысли, что я снова увижу Майлза. Утро прошло спокойно и лениво, я играла в карты с Гали (она по-прежнему со мной почти не разговаривает), делала перестановку в своей комнате под музыку Black Prairie. Джеффу удалось подкупить меня обещанием поездки в Глейс-Бей через месяц в обмен на дополнительный час укрепления крыльца (измерить каждый железный прут над каждым крошечным скосом, а затем вставить их в отверстия и покрыть водным раствором соли).

Мы с Гали провели весь день вместе, и все равно она скисла, когда я сообщила, что вечером потихоньку смоюсь. Ну, это уже был перебор; я ушла, оставив сестру в бешенстве и отказавшись – что удивительно – терпеть ее фокусы.

Поднявшись к себе, я надеваю розовые кроссовки, темные рваные джинсы и серую рубашку, а сверху накидываю тонкую куртку. Кудри собираю в конский хвост. Жалею, что у меня нет ничего более изящного и девчачьего, но тут же понимаю, что это смешно. Там, где я живу, никто не носит оборочки.

Пощипываю щеки, чтобы они порозовели под веснушками, которые рассыпаны по моему лицу, как звезды по небу. Потом, лизнув палец, пытаюсь пригладить брови, но очень скоро бросаю попытки придать им приличный вид. Можно сколько угодно мечтать о золотом сиянии Гали или роскошной гриве Норы – все равно я останусь Мейбл, обычной смуглой Мейбл.

Спускаюсь по лестнице на цыпочках, перешагивая через каждую четвертую ступеньку (под каждой четвертой таится ловушка) и искренне надеясь никого не повстречать. Джефф уже ушел на свое сверхсекретное собрание. Мама в холле смотрит телевизор, а Гали, скорее всего, по девятому разу перечитывает «Гарри Поттера». Я свободна как ветер. Осторожно приоткрываю входную дверь – во владениях Беври тихо, как в могиле. На улице так хорошо. Ночная тьма наползает на гряду облаков, терпеливо зависших над побережьем Ужаса. Осталось еще чуть-чуть.

Осторожно схожу с крыльца. Не хочу ни с кем ничего обсуждать, объяснять, куда и зачем я иду. Сворачиваю к гаражу – и чуть не выпрыгиваю из штанов от страха, когда из темноты выступает чья-то фигура. Сердце ухает в пятки, и я с визгом отлетаю назад.

– А‐а-а! Какого черта?

Спотыкаюсь, едва не сшибаю наших каменных горгулий Лестата и Луи, которые охраняют вход в дом, и, взмахнув рукой, чуть не шлепаюсь на клумбу, утыканную железными иглами, прикрытыми крупными и мелкими хризантемами.

– Ой, блин, Мейбл, извини!

Надо мной склоняется Майлз, весь в черном. Его волосы старательно уложены завитком на середине лба, что наверняка потребовало времени и усилий. Он тянется, чтобы удержать меня, а я думаю только о том, как бы не свалиться в очередной раз перед этим мальчишкой. Позволяю ему взять себя за руку и не отдергиваю ее; не противлюсь жару, охватившему тело.

– Правило номер один: никогда не пугай жителей Уэймута, а то легко можно получить железным копьем в глаз.

– Да я и не собирался, просто ты очень пугливая.

Хотя я уже прочно стою на ногах, он сжимает мои пальцы секундой дольше, чем необходимо.

– А что ты здесь делаешь и зачем прячешься в сумраке в прикиде вампира?

– Задумал пробраться на собрание Триумвирата и пришел узнать, не хочешь ли ты составить мне компанию. Я уже подходил к крыльцу, и тут ты выскользнула наружу. Видимо, у гениев мысли сходятся.

– Или мы оба очень хотим знать, что случилось с Линвудом.

– Или надеялись повстречать друг друга по дороге.

Я смущенно улыбаюсь.

– И все-таки ты не должен тайком бродить по Уэймуту. Это опасно.

– Это говорит девчонка, которая бродит тайком вокруг собственного дома.

– Да, но это мой дом, и я знаю, где находятся опасные для жизни участки. – Я киваю на смертоносную клумбу.

– А если живешь в доме, не зная, где расположены ловушки? – интересуется Майлз.

– Тогда плохи твои дела.

– Я так и понял, – хмыкает Майлз. – Поджидая тебя, я осмотрел вашу невероятно странную веранду. – Он щурится на тысячи бумажных журавликов, которые свисают со стропил, покачиваясь на ветру. Потом просит: – Объясни.

– Мертвые ненавидят бумагу, – говорю я, показывая на журавликов. – А сильнее всего они ненавидят бумагу, исписанную цитатами из Эмили Бронте.

– Наверное, потому что «Грозовой перевал» просто невыносим?

Это так неожиданно, что я фыркаю от смеха. Оказывается, он и читать любит, – главное не показать, насколько мне это кажется сексуальным.

– Папа когда-то объяснял, что в произведениях искусства сконцентрирована суть жизни и смерти. Почти все виды искусства создаются на бумаге: музыка, литература, живопись. Бумага напоминает мертвым обо всем, что у них когда-то было… и чего они лишились навсегда. Это их уничтожает.

Журавлики медленно вращаются от дуновения ветерка. Майлз устало следит за ними, и на его лице отражаются одновременно недоверие и покорность.

– Мама очень любила оригами. Постоянно складывала из бумажных салфеток фигурки животных. Если я видел красивую бумагу, обязательно приносил домой, и через десять минут у меня на кровати уже стояла фигурка совы или лодочка. Я не знал, что с ними делать, и складывал на полочку над кроватью.

Майлз вспоминает, а я смотрю, как радость в его глазах сменяется болью.

– Однажды, незадолго до того как она заболела, мы поссорились из-за какой-то ерунды. Мне хотелось куда-то сходить, а мама требовала, чтобы я остался дома. Меня страшно бесило, что она всегда с подозрением относилась к моим друзьям; не понимала, зачем мне нужны еще какие-то люди. Мама была очень замкнутая, закрытая для всех, кроме меня. Короче, в день ссоры я сгреб все ее оригами и выкинул на помойку возле дома. Засранец такой. – Он напряженно сжимается, вспоминая. – Позже, вернувшись от друга, я помчался на помойку, но кто-то уже все унес. Мама тогда ничего не сказала, ни разу не упрекнула меня. – Глаза Майлза наполняются слезами. – Она была лучше меня. И вернуться сюда должна была мама, а не я. – Он улыбается. – Ей бы понравилась ваша веранда. Я чувствую ее присутствие здесь и во многих других местах. Как будто она где-то на острове.

Я отлично понимаю, что он имеет в виду. Какое-то мгновение мы всматриваемся друг в друга. Интересно, чувствует ли он то, что чувствую я? Чувствует, как нас тянет друг к другу?

– Ме-е-е-ейбл?

Ночную тишину разрезает пронзительный голос. Я поднимаю голову и вижу пьяную маму, свешивающуюся из окна своей комнаты. Ее халат распахнулся, так что виден лифчик. Господи.

– Мейбл? Это ты?

Меня корежит от стыда за нее.

– Да, мама, это я.

– Ты не одна? Кто с тобой?

Блин, наверное, она услышала чужой голос.

– Да, мама. Это Майлз. Майлз Кэбот.

– А, ну хорошо, – сияет мама. – Привет, милый!

Майлз застенчиво машет ей рукой, и я понимаю, что он умеет произвести правильное впечатление на родителей. Ну кто бы сомневался.

– Здравствуйте, миссис Беври. Рад познакомиться.

Она отвечает лукавой улыбкой, и мне кажется, что я сейчас сквозь землю провалюсь.

– Я тоже рада. Добро пожаловать на Уэймут! Извини, что помешала, Мейбл. Мне вдруг померещилось, что я слышу голос твоего отца. Так глупо. Это, наверное, был Майлз.

Конечно Майлз, потому что папа мертв, а ты пьяна.

– Да, мама, это мы разговаривали, – бормочу я.

– Иди домой и… и ложись спать. – Она говорит медленно, с трудом подбирая слова. – Уже поздно, и я устала.

– Ну так спи дальше, – приказываю я, разрываясь между жалостью и чувством унижения.

– Хорошо, хорошо. – Она послушно исчезает.

Я оборачиваюсь к Майлзу; тому хватило ума выслушать наш разговор с каменным лицом.

– Пошли отсюда. Встреча будет на маяке, они всегда там проводятся. Доберемся туда на велосипедах. – Я киваю на гараж. – Ты можешь взять велик Гали.

– Э нет, он мне мал, – качает головой Майлз. – А ты, когда я видел тебя на велосипеде, была скорее над велосипедом. Поэтому я решил, что лучше доехать на машине, если не возражаешь. Я понимаю, что тут недалеко, но пусть твое запястье спокойно заживает. Хочу, чтобы моя Мейбл была цела.

Хочу, чтобы моя Мейбл была цела. Очень романтично, но мне сейчас не до того, потому что…

– У ТЕБЯ ЕСТЬ МАШИНА? – вскрикиваю я, не в силах сдержать волнение. Машина. МАШИНА? Слова рвутся из меня сами собой, стыд за пьяную маму мигом улетучился. – Правда, что ли?

Майлза мое возбуждение смешит.

– Ну да. Алистер договорился, чтобы машину переправили в Глейс-Бей, а потом сам перегнал ее сюда. Два дня назад. В Штатах у большинства подростков есть собственная машина.

Я бросаю на него недоверчивый взгляд.

– Ясно. У большинства подростков на Уэймуте машин нет. Да на самом деле ни у кого нет.

Майлз даже не догадывается, на какую ступень в нашем обществе он сейчас поднялся. С такой внешностью, да еще с машиной ему все пути открыты.

– Она вон под тем жутким фонарем.

Я смеюсь. На самой границе владений Беври, у подножия холма, с которого переброшен мост, стоит старый фонарь. У него и правда такой вид, как будто он попал к нам прямиком из Нарнии.

– Вообще-то это не просто фонарь. Это самонагреваемый, защищенный от ветра, измеряющий влажность дождевой датчик с тремя сенсорными моноблоками, который загорается синим, как только показатели превышают норму.

– Норму количества ботанов на острове, – добродушно поддразнивает Майлз.

– На этом острове нет ничего случайного и все служит определенной цели.

– Даже я? – вскидывает брови Майлз.

«А ты – в особенности», – думаю я.

– Это мы еще узнаем, но то, что у тебя есть машина, точно не помешает.

Я подхожу к потертой серой «Хонде» осторожно, как к дикому зверю, и с каждым шагом влюбляюсь в нее все сильнее. Потрясающая машина – такая потрепанная, с наклейками на бампере. Боже, зачем мне Майлз; может быть, на самом деле я мечтала вот об этом?

– Ты только посмотри на нее, – восхищенно шепчу я.

Подросткам на Уэймуте не положены собственные машины. Это не официальный запрет, а скорее культурная традиция. В этом есть своя логика – в любую точку на острове можно добраться пешком или на велике. Да и взрослые редко пользуются машинами; а стоит кому-то сесть в автомобиль, и все сразу начинают гадать, куда это он собрался и зачем.

Майлз отпирает машину и бедром ударяет по дверце, чтобы она распахнулась.

– Дерьмовая машина вообще-то, но я ее люблю.

– Она женского рода? – Я с восхищением провожу ладонью по грязному крылу, ощущая прохладный металл и неизведанное ранее желание.

– Мама отдала ее мне, когда мы жили на Гейлер-стрит в Сиэтле, поэтому… знакомься, это Гейл. Мама учила меня водить на парковке возле банка.

– Гейл, – шепотом повторяю я. – Гениально. Но послушай, если мы отправимся к побережью на машине, надо все продумать. Не включать фары и музыку. Мы поставим Гейл за деревьями рядом с территорией маяка. А ты можешь выключить мотор и… э-э… въехать на холм?

Майлз фыркает от смеха:

– Машины так не работают.

Я бросаю на него хмурый взгляд:

– Ну извини, я в машинах не особо разбираюсь. Везде хожу пешком.

– Или летаешь на велосипеде с десятью скоростями.

– Вообще-то с двенадцатью. – От нашей зажигательной перепалки ночь начинает искрить. – Но это неважно. Я только хотела сказать, что на Уэймуте незнакомая машина привлечет слишком много внимания.

Что-то летит в мою сторону из темноты, и я ловлю это над крышей машины. Ключи. У меня глаза вылезают на лоб. Ни за что.

– Ты шутишь, – тихо говорю я.

Это безумие. Это эгоизм. Господи, это насущная необходимость.

Майлз отвечает не сразу.

– Ты когда-нибудь водила?

– Ни разу, – мотаю головой я.

У Джеффа есть дорогой внедорожник для поездок за покупками, но большую часть года он пылится в гараже. А мне никогда не приходило в голову попросить Джеффа пустить меня за руль.

– Понимаешь, – задумчиво произносит Майлз, – Гейл, конечно, выглядит не очень, но она – часть моей души, и, если ты ее обидишь, возможно, придется закопать твое тело в лесу… – Он резко умолкает, и мы оба холодеем.

Тело в лесу. Линвуд.

– Черт, – сдавленно бормочет Майлз. – Извини. Я не это имел в виду.

Я медленно выдыхаю за нас обоих.

– Все в порядке. Ты просто хотел сказать, что я могу сесть за руль?

После крошечной паузы он кивает.

– Угу. В смысле, вряд ли ты здесь врежешься в другую машину.

Мое сердце ухает в пятки. Я сяду за руль.

– Я еще пожалею об этом, да? – спрашивает он, когда мы меняемся местами.

– Скорее всего.

Я распахиваю дверцу и падаю на ободранное водительское сиденье. Внутри еще теснее, чем видится снаружи; пахнет алюминиевой фольгой и прогорклым сыром. Здесь просто изумительно.

Заднее сиденье завалено пустыми стаканчиками из «Старбакс», папками для школьных тетрадей, горами сломанных футляров от CD‐дисков. На зеркальце заднего вида болтается маленький покебол, а на приборной панели белеет сердечко-стикер, похожее на наколку; на нем написано «Мама». У меня сжимается сердце. Теперь, когда я увидела весь этот беспорядок, Майлз нравится мне еще сильнее. Он живой человек, а не герой одной из уэймутских книжек.

Майлз смущенно скидывает барахло на пол, чтобы сесть.

– Извини, я не успел прибраться в салоне, прежде чем ехать к тебе.

– Ты что, жил здесь? Дом Кэботов для тебя маловат? – шучу я, скользя на вытертом кожаном кресле.

Майлз подгоняет сиденье, чтобы удобнее было поставить свои длинные ноги. Я кладу руки на руль.

– Ну, и что дальше? Я рулила всего один раз, у папы на коленях; это было давным-давно, и мы даже не выезжали из гаража.

Воспоминание должно сразу выбить меня из колеи, но этого не происходит – я слишком взволнована. Волшебство проходит сквозь руль и вливается в мои ладони, щекочет меня обещанием новых возможностей. Этот потертый руль воплощает свободу, он словно обещает, что я смогу покинуть свой огромный дом, полный тайн, и этот залитый кровью остров. Смогу уехать куда пожелаю. В Торонто, в Калифорнию, в Южную Америку. Куда угодно.

Майлз наклоняется вперед, кладет мои пальцы на рычаг переключения передач и прижимает их сверху своей рукой. Большая теплая ладонь полностью накрывает мою, и мне это нравится.

– Рычаг переключения передач, – мягко говорит Майлз возле моего уха. – Сначала мы медленно съедем с подъездной дорожки задним ходом. – Я недоверчиво кошусь на него, и он слегка откидывается назад. – За последние пять минут ты улыбалась больше, чем за все время, что я нахожусь на Уэймуте. Хочу заметить, к этому быстро привыкаешь. Мне нравится, когда ты такая.

Сейчас он говорит об этом гораздо спокойнее, чем раньше. Комплимент сразу ударяет в голову, но мне все же удается ненадолго сосредоточиться на машине.

– Ты сказал «съедем»?

Он бросает мне озорной взгляд, точно такой, как тот, что пронзил меня насквозь тогда у костра.

– Может, у меня тут, на острове, малость поехала крыша, но да. Сейчас ты удивишь сама себя.

Съезжаю очень медленно, и это сводит с ума, потому что я чувствую, что Гейл хочет ехать – ехать по-настоящему. Так и представляю, как мчусь по автостраде под огромным небом со скоростью девяносто миль в час.

Вместо этого я осторожно продвигаюсь со скоростью семь миль в час, и Майлз аплодирует мне со снисходительным одобрением. Плевать. Я веду машину. Это волнует, как свобода. Это жизнь. Как будто я могу оставить позади свое прошлое и ехать куда хочу, быть кем хочу. Майлз подсказывает, если надо убавить скорость, а один раз, когда я вместо тормоза давлю на газ, орет: «БЕВРИ, ТОРМОЗИ!», и мне хочется хохотать без остановки. Я чуть не забываю, зачем мы вообще здесь очутились, но тут впереди вырастает маяк.

Ой, точно. Мы же не просто так сбежали ночью из дома.

Я знаю, что надо идти к маяку, но так хочется ехать дальше.

Неуклюже перевожу машину с главной дороги на небольшой подъездной путь. Продвигаю Гейл вперед настолько медленно, насколько могу, к густой полосе деревьев, и, когда она останавливается, так ударяю по тормозам, что Майлз с размаху влетает в приборную панель. Я со смехом хватаю его за руку и не отпускаю.

– Господи, ты в порядке?

Он изумленно таращит глаза, и я снова прыскаю, а потом хохочу, хохочу до истерики, до слез. Не могу остановиться, перевести дыхание, жадно ловлю ртом воздух, и Майлз хохочет так же, а потом, не выдержав, хватается за живот и со стоном валится вперед. С самой первой встречи наше общение становилось все более и более странным, но сейчас взаимное чувство неловкости улетучилось вместе со смехом. Мне не важно, как я выгляжу и какой он меня видит; знаю только, что уже забыла, когда я последний раз так беззаботно смеялась. Майлз выпустил на волю радость, которая пряталась во мне настолько глубоко, что я сама не догадывалась о ее существовании.

– Мне это было необходимо, – охает Майлз, держась обеими руками за бока.

Вот бы ухватить этот миг, этот тончайший фрагмент волшебной сказки, заложить между плотными страницами и сохранить навсегда.

– У меня ребра болят, – бормочу я, продолжая смеяться, но уже отстегиваю ремень безопасности и поворачиваю ключ в зажигании.

Гейл робко вздрагивает и замирает. Майлз вылезает наружу. Я каждой клеткой тела излучаю адреналин. Вот уж не думала, что мечтаю о машине. Не догадывалась, как мне не хватало этой радости, но теперь, раз попробовав, я точно знаю, что хочу именно этого.

Я искоса гляжу на Майлза, который, бубня что-то себе под нос, обходит вокруг Гейл.

Ну, я хочу не только машину.

Майлз приближается к водительскому месту, и я, холодея, вжимаюсь в сиденье. Открыв дверцу, он наклоняется ко мне, потом вынимает ключ из зажигания, и мой пульс подскакивает до потолка. Я моргаю, стесняясь собственной реакции на парня. Напоминаю себе, что мне это ни к чему, что общение с Майлзом открывает самые разные дверцы, которые я не хочу открывать. Которые не должны быть открыты. Это слишком страшно и слишком сложно.

Ведь правда?

– Ключ я заберу, спасибо, – говорит Майлз.

Я вспыхиваю, сглатываю; желание распространяется от сердца во все, даже самые отдаленные части моего тела. Я пулей вылетаю из машины.

– Мы могли бы прогуляться отсюда до маяка, но, думаю, нам стоит поторопиться.

Майлз приглаживает волосы ладонью, а затем напяливает темно-синюю меланжевую бейсболку. Я совершенно не готова к тому, каким он в ней выглядит спортивным и супермужественным.

– Что это? – нервно интересуюсь я, проводя пальцем по краю бейсболки. Наверное, так люди заигрывают с другими людьми? – Думаешь, спрятался?

– Кто знает, вдруг понадобится скрыть свою личность, – пожимает плечами Майлз. – Это азы маскировки, Беври.

– Да, я тоже слышала, что с грохотом примчаться к месту операции на машине, а потом надеть бейсболку с надписью «Сиэтл, школа номер пятьдесят четыре» – это отличная маскировка.

Майлз склоняется надо мной, и я забываю, что он высокий, – на самом деле гораздо выше меня. От его улыбки ночь становится светлее.

– Знаешь, Мейбл, если ты и дальше будешь мне дерзить, придется соблазнить тебя, как и положено шпиону.

От этого восхитительного предложения у меня вылетают все мысли и подгибаются коленки. Разум вступает в поединок с сердцем.

– Я не целуюсь с Кэботами, – гордо заявляю я, вскидывая голову и надеясь, что равнодушные звезды охладят пожар у меня внутри.

– А с кем ты целуешься? – спрашивает Майлз.

Одну руку я засовываю в карман, а другой застегиваю куртку, словно запираюсь от собственных желаний.

– Я вообще ни с кем не целуюсь. Пойдем.

И я направляюсь к маяку.

Когда мы поднимаемся на холм, из маяка, сквозь плотный слой каменной кладки и традиций, словно издалека доносятся голоса и пение.

Встреча уже началась; на нашем острове никто не дожидается, пока вы решите свои сердечные дела.