Воздух наполняется тихим треском и поскрипыванием, как будто лед хрустит на зубах. Мы не видим, как это происходит, – магия Уэймута скрытна, – но стоит мигнуть, и камень с прожилками уже втянулся в стену.

Майлз отшатывается, зажав рот ладонями.

– Черт! Черт!

С него мигом слетают все понты. В течение нескольких минут Майлз как безумный сыплет вопросами и сам же на них отвечает.

– Как вы это сделали? Нет, вы не могли, вы не могли это сделать, я за вами наблюдал! А что это был за звук? Такой, вроде скрипа? Это что, особый намагниченный камень, который сам встает на место? Нет, невозможно. Не может вся стена состоять из магнитов. Но это предположение не абсурднее, чем…

Майлз приседает, чтобы лучше рассмотреть стену, проводит пальцами по тому месту, где втянулся камень его матери, и цепенеет – такое впечатление, что тот всегда был единым целым со стеной.

– Но как это может быть? – шепотом спрашивает себя Майлз, и по его лицу видно, что он наконец-то поверил.

– Можно подумать, ты разу не видел ни капельки волшебства, – мягко замечаю я.

Майлз бледнеет – вся кровь отливает от лица – и, медленно сев в холодную траву, свешивает голову между колен.

– Господи. Это все правда.

Кажется, его сейчас стошнит. Я его понимаю.

– Это не хитрый заговор с целью тебя обмануть, – сочувственно улыбается Нора. – А думать, будто мы все здесь собрались только для того, чтобы как можно сильнее сбить тебя с толку, как-то даже унизительно.

– Я не… в смысле… – Майлз зажмуривается. – Я никогда не вспоминал об этом, пока не оказался здесь. Мне тогда было одиннадцать лет; у мамы вырезали аппендицит. Пока она приходила в себя после наркоза, то бормотала какой-то бред. Про остров, про то, что он зовет ее обратно. Все повторяла: «Все дома́ вместе».

Я осторожно откашливаюсь.

– «Все дома вместе, каждый дом сам по себе». Это у нас здесь такое присловье. То есть все дома должны объединить усилия, чтобы выстоять во время Шторма. Никакой дом не справится с обороной в одиночку, но когда приходит Шторм, каждый дом отбивается самостоятельно.

– Все правда, – бормочет про себя Майлз. – А если правда, значит, и это, – он указывает на море Ужаса, – тоже правда. Бр-р! – Он обводит руками вокруг себя, вскакивает на ноги и начинает ходить вдоль стены. – Господи! Теперь я начинаю понимать, почему моя мама никогда не рассказывала о своем детстве, почему у нас практически не было родственников. Если Шторм приходит примерно каждые десять лет, то…

– Твоя мама пережила несколько Штормов, – тихо вставляет Нора.

Майлз смотрит на небо.

– И если это правда, тогда понятно, почему ты сегодня примчалась – прилетела – такая взволнованная и разгоряченная. Ты хотела… должна была… показать мне.

– Ага. Ты заслуживаешь правды. Мы все ее заслуживаем. – А еще я хотела увидеть тебя. – Это страшно, и странно, и тревожно, но это наша жизнь, а может быть, она станет и твоей. И я больше не сбегу от тебя, обещаю. Я помогу тебе понять все, что происходит вокруг. Наверное, на острове есть люди, которые объяснят лучше меня, но…

Майлз не двигается.

– Нет. Я хочу узнавать все только от тебя. Честно говоря, мне не хочется, чтобы ты уходила.

Наши глаза встречаются, и все вокруг словно расплывается в тумане – деревья, берег, Священная черта. Есть только его лицо и мое – и что-то в воздухе между нами. «Мы первые и последние», – думаю я.

Мгновение разрушает тихое потрескивание, а затем мужской голос: «Эй, Нора, ты меня слышишь?» Подруга выдергивает из кармана рацию. Мы с Майлзом одновременно моргаем, но он не отодвигается. Фу, ну конечно, Эдмунд Никерсон все испортил.

– Эдмунд? – Каждый раз при разговоре с ним Норин голос взлетает до потолка.

– Нора? Ты че сейчас делаешь? Хочешь зайти? Ближе к вечеру я встречаюсь с парнями, но днем можем потусоваться.

Крошки. Он оставляет ей одни крошки.

– Это Эдмунд Никерсон? – тихо спрашивает Майлз. У Норы такое лицо, словно она сейчас упадет в обморок от счастья. – Он ей нравится? Этот парень такой…

Я вскидываю руку, не давая ему договорить:

– Она тебя убьет, реально.

– Я буду через минуту. Пройду через лес напрямик, так быстрее. – Раскрасневшаяся Нора поднимает взгляд от рации. – Да. Скоро. – Отключившись, она поворачивается ко мне. – Эдмунд хочет, чтобы я заглянула! Ничего, если я пойду? Мне нужно забежать домой и переодеться, а то я взмокла и, по-моему, на мне осталась кровь Мейбл.

– Фу-у-у, – морщусь я. – Ну извини.

– Ничего страшного! Майлз и Мейбл, вы еще побудете здесь, да? – Кажется, она сейчас запоет. – «Мейбл и Майлз» – красиво звучит. Что-то в этом есть.

– Нора! Прекрати.

– Побудем немного, – улыбается Майлз. – У меня есть еще пара сотен вопросов.

– Кто бы сомневался, – дружелюбно бормочу я. Мысль о том, что мы проведем несколько часов вместе, одновременно пугает и волнует. – Иди через Осиный лес, – советую я Норе. – Минут пять сэкономишь, если обогнешь лощину справа.

– Ой, точно, – вскидывается Нора. – Я иногда забываю об этой тропе.

Все забывают. Осиный лес – самое неприятное место на острове.

Я торопливо обнимаю подругу – мне ее никак не вразумить, да и кто любит, когда ему подрезают крылья?

– Я тебе попозже позвоню, ладно? – говорит Нора, упираясь подбородком в мою ключицу. – Майлз, увидимся! Спасибо за камень!

И она кидается в сторону леса. Эдмунд вынуждает ее бегать за ним, вот что он с ней делает. Никогда так не буду. Открыть свое сердце – все равно что открыть дверь урагану, который перевернет твой дом вверх дном. Нет уж, лучше запереться, лучше безопасность. Наши сердца должны быть такими же, как наши дома, – с потайными выходами и ловушками, о которых известно только хозяину. Ну а я тоже хороша – поранилась до крови из-за того, что неслась через весь остров, чтобы отдать мальчишке камень.

Что случилось с моей жизнью? Я словно зависла на самом краю пропасти.

Майлз вытягивает ноги.

– Итак, продолжим допрос. Если моя мама уехала отсюда, а я вернулся, значит ли это, что меня позвал остров? Это он убил мою маму?

Я мотаю головой.

– Нет, все не так. Твою маму убил рак. Но если ты спросишь, рад ли остров твоему возвращению, я отвечу: да. Мы все в некотором смысле его дети, а значит, ты вернулся домой. Он тебе рад.

– Я должен ему что-то дать? Типа сделать жертвоприношение?

– Ага, – озорно улыбаюсь я. – Искупление кровью. Зачем, по-твоему, я захватила с собой нож?

Его улыбка мгновенно тает, и я смеюсь.

– Ты ужасно доверчивый, это так свежо. – А мне слишком трудно удержаться от шутки. – Во время Шторма некоторые люди брызгают на землю кровью из первой раны, но никто не требует жертвоприношения. Многие считают, что борьба со Штормом – сама по себе жертва, которую мы приносим каждые десять лет.

– Откуда вы берете продовольствие, если на остров никто не может попасть?

– Раз в месяц Триумвират отправляется в город за покупками для всех, или страж может съездить. В разных домах по-разному. Мы сами ловим почти всю рыбу, выращиваем у себя в садах и на огородах овощи и фрукты. Но у нас есть и чипсы, и всякие другие вкусняшки. Мы же не амиши.

Майлз открывает рот, чтобы задать очередной вопрос, но вдруг резко поворачивает голову и вытягивается как струна.

– Что это было? – спрашивает он. – Ты слышала?

Я наклоняю голову и прислушиваюсь – со стороны волн доносится далекий вой.

– Море Ужаса, – отвечаю я. – Не забыл?

– Ах да, – тихо произносит он и смотрит на меня.

Смотрит пристально. Потом без предупреждения протягивает руку и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь.

– Я уже говорил, что у тебя самые буйные, фантастические кудри, какие только могут быть?

Волны внизу пенятся от страсти. Или страсть охватила меня? Я очень долго запрещала себе дружить и радоваться, запрещала себе жить. Но вот появился Майлз, и сдержать чувства стало так же трудно, как остановить цунами. Язык не ворочается у меня во рту, я придвигаюсь ближе, ощущая каждый оставшийся между нами миллиметр, расстояние, которого не должно быть. Две недели назад я даже не знала о существовании Майлза, и вдруг он занял собой всю мою жизнь.

Кажется, я понимаю Нору лучше, чем думала.

– Мейбл, – говорит Майлз едва слышно, с такой мечтательной американской интонацией. Как же я от него тащусь.

Внезапно море Ужаса вскрикивает так громко, что мы испуганно отскакиваем друг от друга. Я тут же понимаю, что пронзительный вопль донесся не с моря. Волоски у меня на руках встают дыбом.

Это кричала Нора.