Мы с Гали приступаем к укреплению дома через час после Джеффа, ровно в одиннадцать утра. Небо серое, как слой цемента. Ветер налетает порывами и ударяется о дом. Мама выходит из своей комнаты в зеленом комбинезоне, с лицом, наскоро замазанным тональным кремом, и мы разбиваемся на две команды. Джефф с мамой, как всегда, берут на себя обход дома снаружи, а мы с Гали осматриваем его внутри. Укреплять фасад трудно физически, но внутренняя проверка требует гораздо больше внимания. Я всегда благодарна за это задание. Подсознательно понимаю, что после нас Джефф прочешет все частым гребнем еще раз, но мы все равно стараемся. Во всяком случае, я. Гали – та еще лентяйка.

Джефф с мамой направляются к выходу; женщина, которая меня родила, бросает мне сочувственный взгляд, словно предлагает объединиться против общего врага, но я предпочитаю не встречаться с ней глазами. А вдруг, заглянув в ее зрачки, не удержусь и спрошу: «Зачем ты все время пьешь? Почему ты бросила меня наедине с моим горем?» Поэтому я отворачиваюсь.

Мы с Гали начинаем с цокольного этажа, чтобы оттуда перейти наверх. У меня в рюкзаке – целая коллекция новых и старых электрических инструментов, набор для электропроводки, ручные инструменты для ремонта. В руках – сумка, набитая картоном, ножницами, тесемками и веревками. На дне лежит ведерко с железными опилками, мелкими как песок и острыми как бритва, а также плотные перчатки, чтобы их доставать.

– Сумку взяла? – безразлично спрашивает Гали.

Уж насколько я не люблю заниматься проверкой, но она не любит ее еще сильнее.

– С собой, – отвечаю я.

После вчерашнего вечера у нас слегка натянутые отношения. Вернувшись домой, я не поговорила с ней, не рассказала, что было с Майлзом. Знаю, что она умирает от любопытства, но не могу заставить себя обсуждать это. Я потеряла сознание, сбежала. Мы оба проиграли. Но почему же мне так важны отношения с ним?

Мы спускаемся на цокольный этаж по старинному переходу, проверяя подъемные механизмы и железную решетку, отрезающую подвал от дома. Потом беремся за дело по-настоящему.

В первых мгновениях проверки есть что-то от священнодействия. Сквозь маленькие полукруглые окна на нас льется свет, наши ступни упираются в древние камни фундамента. Мы беремся за руки, мягкие ладони Гали вдавливаются в мои.

– Если мы сейчас не начнем, то вообще никогда не закончим, – говорю я наконец, слегка сжимая ее руку.

В ответ Гали тоже жмет мою ладонь, прекращая дурачиться.

– Ладно, – выдыхает она со стоном.

Согласно уэймутским поверьям, произнесенные нами слова взывают к предкам Беври, жившим здесь до нас. Предки безмолвно подхватывают наши слова и таким образом усиливают защиту дома.

Мы представления не имеем, правда ли это, но Джефф наверняка слушает нас с верхней ступени подвальной лестницы, поэтому без заклинания не обойтись. К тому же со времени последнего Шторма прошло шесть лет, а это значит, что нам нужна вся помощь, какая только возможна.

Мы с Гали встаем зеркально, лицом к лицу, и начинаем ритуал: четыре раза крестимся, как делают католики, преклоняя колени перед алтарем. Затем берем друг друга за запястья крест-накрест и прижимаемся лбами. Гали кривит губы, с трудом сдерживая смех. Сейчас расхохочется. Приходится на нее шикнуть.

– Гали, прекрати! Давай без шуток.

– Да знаю, знаю. Просто… я всегда так глупо себя чувствую.

Я пытаюсь успокоиться, представляя, что каждая семья в каждом доме на Уэймуте делает сейчас то же самое. Произнесенные вместе, наши слова должны обрести силу.

– Давай серьезнее, хорошо? А то…

– А то что? – Гали умолкает, потом придвигается вплотную и шепчет мне на ухо: – А вдруг мы опять не сможем их остановить? Вдруг они заберут еще кого-нибудь из нас?

В подвале внезапно становится труднее дышать, мигает лампочка на потолке. Остров не любит подобные разговоры, полные страха и сомнений. Сомнение отворяет двери.

Я сжимаю руки сестры.

– Помнишь, что сказал папа? Страх не отнимет у нас затраченное время. Наш дом спасет нас. – Я стараюсь не думать о мертвых телах в холле. – Ну, поехали.

Мы закрываем глаза и тихо, нараспев произносим:

На море поднялся вой – ставни закрой.

Ветер рвется во двор – дверь на запор.

С берега глаз не своди – Ужаса жди.

Да устоит дом, готовый к атаке.

Следи за гладью морской, чащей лесной.

Запасы свои достань; на колени встань.

Туман над землей клубится – время молиться.

Да устоит дом, готовый к атаке.

Плавный речитатив проникает во все трещины и поры дома, скрепляя и цементируя их. Надеюсь, эти стихи черпают из прошлого силу предков Беври, ну или хотя бы компенсируют наше с Гали равнодушие к ритуалу.

Прочитав стихотворение, мы надеваем белые перчатки и вплотную беремся за поставленную перед нами грандиозную задачу. Я достаю из дальнего угла запыленный музыкальный центр. Вообще-то, осматривая и укрепляя дом, мы не должны слушать музыку, но без нее совсем уж тяжко. Покрутив колесо настройки, нахожу альтернативную радиостанцию Галифакса. Еще через минуту подвал заполняется глубоким голосом Аланис Мориссет. Я оборачиваюсь, и Гали со вздохом подает мне молоток.

Наш погреб – как пещера; эхо отскакивает от кальцитового фундамента, который и привлекает мертвых к нашим домам. Если присмотреться, можно прочитать слова, вырезанные на краеугольных камнях. Мы с Гали трижды простукиваем каждый камень серебряным молотком, чтобы убедиться, что кальцит нигде не раскрошился и не потрескался. Если трещина все же обнаружится, большая часть дня уйдет на то, чтобы засыпать ее железными опилками и залить цементом, – это каторжная работа. К счастью, камни ничуть не изменились с прошлого месяца, значит, сегодня мы от нее избавлены. К тому времени, когда мы заканчиваем простукивать все триста двенадцать камней фундамента, у меня уже отваливается спина.

Затем проверяем входы: люки, которые можно открыть изнутри и закупорить снаружи. Дверь, за которой начинается спуск в погреб для зимних заготовок (мы им практически не пользуемся, и это далеко не безопасное место во время Шторма). Двери на Уэймуте не такие, как везде; они рассчитаны на то, чтобы выдержать самые опасные природные явления. Почти все в нашем доме состоит из нескольких слоев различного материала: дерева, пластика (для водонепроницаемости), и внутри еще железные стержни сверху донизу. Хитроумные ловушки, встроенные в старинные части особняка.

Громко распевая, мы с Гали освещаем каждую дверь фонариком, высматривая трещины, прощупывая пальцами каждый миллиметр. Изготовление двери перед лестницей в погреб Джефф заказал семейству Минтусов, которое специализируется на создании защитных устройств. Они не любят делиться своими знаниями, но за хорошую цену, так и быть, расстаются с некоторыми образцами.

На двери задвижка, напоминающая формой маленькое яйцо. Я бросаю взгляд на Гали – та в ответ утомленно поднимает большие пальцы – и поворачиваю задвижку по часовой стрелке, делая один оборот. Заостренные железные стержни, скрытые в дверном полотне, выскакивают из верхней части и входят в восемь пазов, расположенных на потолке. То, что выглядит как обычная дверь, на самом деле – укрепленное заграждение, через которое не пробьется даже машина. Кроме того, есть еще один нюанс: мертвые не выносят железо.

– Пошли дальше? – лениво спрашивает Гали, покусывая ноготь.

Когда занимаешься фортификацией всю жизнь, это вызывает только отчаянную скуку. Мохнатые черные пауки разбегаются по углам – мы прочесываем цокольный этаж, проверяя все до мелочей: сложенные листки бумаги, спрятанные в сундуках; железные топоры под охапками тряпья, огнетушители и бутылки с водой, расставленные на полках.

Обследовав подвал, подхватываем музыкальный центр и поднимаемся по лестнице, чтобы осмотреть остальной дом.

На первом этаже нужно проверить четыре входа и каждое окно. Мы с Гали проводим ладонями по входной двери, ища недостатки; под стандартным дверным полотном скрываются два листа железа, а между ними – старинный папирус из Израиля – самый тонкий лист бумаги на всем белом свете. Нет, это не просто входная дверь, это фактически дверь сейфа, и запирается она по тому же принципу.

Гали утирает потный лоб тыльной стороной ладони.

– Ну скоро уже все?

– А ты ной больше, – огрызаюсь я. – Господи, Гали, принеси, что ли, лимонаду.

Пока она ходит, я поспешно осматриваю окна. Они все укреплены комбинацией из стекла и пластика, а также железными стержнями и крепко заперты.

Единственное исключение – витражное окно над верхней площадкой лестницы, но у него другая защита. В цветное волнистое стекло вплавлены тончайшие железные нити. В детстве мне казалось, что образованный ими узор похож на синий цветок, но сейчас я вижу воду, растекающуюся в тысячи сторон. Сердце дома Беври создано из того же вещества, которое притягивает мертвых.

– Держи.

Гали протягивает мне лимонад, и мы обе смотрим на стекло.

– Лучше бы тут была роза, или солнце, или даже святой, – быстро говорит она. – Короче, что угодно, только не это.

Поморщившись, мы проходим под волной, держа запотевшие стаканы с лимонадом.

Медленно тянутся часы. Но все же проверка фортификаций близится к завершению – мы выходим на старомодную веранду, опоясывающую левое крыло дома. Это наши владения – мои и Гали. Мы проводим здесь все лето, нежась в креслах-качалках, – жуем слойки с сыром и листаем перепачканными жирными пальцами страницы зачитанной до дыр «Ведьмы с пруда Черных Дроздов». Солнечный свет льется в окна золотистым медом, а вдали тихо плещется о камни Нежное море. И хотя солнечная веранда обладает для нас особым очарованием, во время Шторма это самое уязвимое место в доме. Если мертвые застанут нас на веранде – что случается не часто, но возможно, – им будет проще всего проникнуть в дом.[8]

На левой стене, возле кошмарного портрета моего дедушки висят на маленьком крючке наушники. Как только я их надеваю, Гали показывает мне большие пальцы. Я встаю коленками на пол веранды и сдвигаю в сторону деревянную панель. В тайнике под ней – старинная серебряная пуговица из тех, что наши бабушки пришивали на одежду. Вытянув пальцы над пуговицей, я шепчу слова, которые распевала в детстве, водя хоровод вокруг белого вяза вместе с одноклассниками.

Железо, бумага и соль

Наполняют жутью дыхание;

Храни своих предков —

Дому дари внимание.

Умолкаю. Думаю: «Неудивительно, что Майлз считает нас сумасшедшими. Только послушай себя со стороны».

Я вдавливаю пуговицу в пол, и она, сделав оборот, погружается в замочную скважину. Веранду заполняет громкий пронзительный скрежет; отвратительный звук (вот зачем нужны наушники), от которого я скриплю зубами. Из потолка выскальзывают мощные металлические ставни и плотно закрывают окна веранды; вход заслоняет металлическая дверь, которая запирается с громким щелчком. Сюда больше не проникает солнечный свет, но, как только все заслоны встают на места, на потолке загораются маленькие электрические лампочки.

Под каждыми ставнями находится задвижка, и мы с Гали тщательно их запираем, фиксируя слои железа между собой и оконными отверстиями. Металл хорошо защищает от воды и ветра, но не особо эффективен против мертвых, поэтому с внутренней стороны каждой двери и ставни рядами прикреплены магниты, удерживающие десятки листочков бумаги со стихами, цитатами из литературных произведений, размышлениями, проклятиями, мечтами, даже рецептами. Мертвые ненавидят бумагу.

Я повторно жму на пуговицу, и металлические ставни уходят в потолок, а веранду снова заливает свет, и волосы моей сестры начинают сиять алым и золотым. Как мне хочется, чтобы в это мгновение мир видел Гали такой же, какой ее вижу я. Чтобы все узнали о ее бесстрашии, хотя она и страдает от собственных страхов. Мне хочется, чтобы мир окутал ее так же, как солнечный свет.

Гали склоняет голову набок.

– Почему ты так смотришь? Странная ты все-таки. Неудивительно, что Майлз от тебя сбежал.

Я с трудом сдерживаю смех. Каждый раз, когда я выказываю сестре свою любовь, она делает все, чтобы я об этом пожалела.

Мы возвращаемся в комнаты, и проверка укреплений продолжается. Обозреваем кухню: в шторах над окном скрыты железные штыри, которые раздвигаются до длины копья; вместо стекла – пластик; в одних шкафчиках – оружие, в других – свечи; духовка такого размера, что мы можем в ней спрятаться.

Рядом с кухней – кладовая, где хранятся запасы соли. Я быстренько забегаю, мельком осматриваю бочки, доверху наполненные солью мелкого помола, доставленной с берегов Мертвого моря к берегам моря Мертвых. «Если эта соль годилась Иисусу, подойдет и нам», – заметил как-то Джефф, перекатывая бочку через порог кладовки.

На полке над бочками с солью лежат длинные серебряные трубки со спусковыми крючками на концах. Это наши солевые ружья. Чтобы решить, кому чистить их на этот раз, мы с Гали играем в «железо, соль, бумагу» (уэймутский вариант игры «камень, ножницы, бумага»). Я проигрываю, показав «железо». Довольная Гали следит, как я заново наполняю трубки свежей солью, стараясь не поворачивать их в ее сторону. Когда-то давно Эдмунд Никерсон в игре случайно стрельнул из солевого ружья Слоуну в локоть – до сих пор видны следы. У нас отличные средства защиты, но они опасны. Мертвые ненавидят соль.

Проверив ружья, мы с Гали просеиваем руками соль в бочках, чтобы убедиться, что она не испортилась. Я наслаждаюсь ощущением мелких крупинок, струящихся сквозь пальцы. Затем мы считаем до десяти и мчимся наперегонки через комнаты, проверяя наличие в них емкостей с солью и соревнуясь, кто быстрее все обежит.

Ванные инспектируем быстро; каждая оснащена несколькими железными замками и хитроумно сделанными шкафчиками, которые помогут в чрезвычайной ситуации. Мы открываем и захлопываем секретные двери, смотрим, нет ли следов плесени в тайных ходах. Гали озирает гостевой зал – длинную комнату, полную жутковатых портретов и неудобной мебели, которой мы никогда не пользуемся, – а я проверяю выдвижные железные прутья, составляющие перила винтовой лестницы. Бросаю настороженный взгляд на бальный зал – единственную комнату в доме, за которой следит мама. Зал огромный, и я видела там и летучих, и обычных мышей. Нет уж, спасибо.

Осматриваем свои комнаты. Я проверяю железные прутья, защищающие окна. Под кроватями скрыты защитные механизмы, и за туалетными столиками тоже; еще есть секретная дверь между нашими с Гали комнатами. В шкафчиках в ванных комнатах лежат не тампоны или пузырьки с таблетками, но две бумажные цепи, железный кинжал и несколько маленьких мешочков с солью, аккуратно перевязанных сиреневой ленточкой.

– По крайней мере, если эти мерзавцы нападут на нас в туалете, мы будем во всеоружии, – невозмутимо роняет Гали.

Подойдя к маминой комнате, я останавливаюсь в нерешительности. Боюсь обнаружить внутри пустые бокалы из-под вина, запах гниющих цветов, разбросанную повсюду одежду, как в борделе. После проверки у мамы меня всегда охватывает тоска, поэтому я осторожно оглядываюсь через плечо и, убедившись, что Джеффа поблизости нет, а Гали со мной согласна, дежурно проворачиваю дверной замок и прохожу дальше.

– Он ничего не узнает, – кивая, шепчет Гали и шагает дальше.

Последняя комната, которую я осматриваю, – папин кабинет, там никто никогда не бывает. За окном слышны голоса. Выглянув, вижу Джеффа, который смеется вместе с мамой. Теперь только он способен ее рассмешить. К ним подходит Гали; наверное, надеется уловить каплю маминого тепла, прежде чем оно утонет в красном вине с дубовым послевкусием. Я слежу, как они переговариваются; Гали объясняет, почему не помогает мне закончить работу.

Я в доме одна. С глубоким вдохом говорю себе, что привидений не бывает, – хотя по собственному опыту знаю, что это ложь, – и открываю дверь в папин кабинет.