В ту ночь я оставила дверь кондитерской открытой и сидела в одиночестве. До полуночи не заглянул ни один мертвец. «Похоже, сегодня никому не предстоит прощаться со своей прошлой жизнью», – подумала я, подперев подбородок за кассой и уставившись сквозь стеклянную дверь в ночное небо.

Жаль, скука не ощущается чем-то приятным: затишье в магазинчике быстро мне надоело. Решив хоть чем-то занять себя, я взялась за щетку для пыли.

Лишь взглянув на календарь, я поняла, как долго управляю «Хвавольданом». Об этом напомнила не только дата, но и пыль, скопившаяся на календаре.

«Хорошо ли у меня получается?»

У меня по-прежнему оставалось много вопросов о работе кондитерской. Встречать умерших и помогать им обрести покой, безусловно, интересно, но горю ли я по-настоящему этим делом? Ответить утвердительно было нелегко. Прежде всего, я не чувствовала себя полноценной хозяйкой «Хвавольдана», ведь оставалось столько неизвестного. Обращаясь к прошлому, понимаю, что так было всегда: о маме с папой я тоже знала мало, а бабушка толком не отвечала на мои вопросы, и я жила дальше, принимая это как должное. Почему так происходило? Почему я позволяла времени течь, ничего при этом не меняя?

С чувством странного раздражения я хлопала вокруг щеткой. Частицы пыли в свете ламп взмывали в воздух, словно бабочки.

– Мяу, – подала голос черная кошка, частая гостья в «Хвавольдане».

Она появилась с клочком бумаги в зубах.

– Принесла заказ?

– Мя-а-у.

Я взяла бумажку и развернула ее. Там был написано:

Фирменный красный каштановый янгэн. Заберу через три дня.

Записка была короткой. От бумаги исходил аромат старины: тяжелый, но не затхлый, скорее загадочный. Кошка, передав записку, тут же уткнулась в миску с кормом и торопливо принялась за еду.

Красный каштановый янгэн, говорите. При жизни бабушки – редкость в «Хвавольдане». Этот фирменный десерт перестали продавать с тех пор, как ее здоровье ухудшилось.

«Какой же он был вкусный…»

Иногда она готовила его и для меня. Помню, мне нравилось, как сладость, характерная для янгэна, соединялась с тонким, таинственным ароматом леса. Просить бабушку сделать еще я ни разу не осмелилась. Лишь теперь вспоминаю, что мама и папа тоже очень любили тот самый янгэн.

«Может, рецепт есть в тетради?»

Там нашлись рецепты янгэна только с зеленым чаем и обычными каштанами, но именно красного каштанового янгэна не было. А без рецепта сделать такой десерт практически невозможно. Как правило, янгэн готовят из красной фасолевой пасты чокангым, но на самом деле ее цвет ближе к черному, и изменить его – задача не из простых. Сколько ни добавляй светлого красителя в массу, цвет все равно останется тусклым.

Для ярких, насыщенных оттенков нужно использовать пэкангым – светлую фасолевую пасту. Янгэн с зеленым чаем, например, тоже готовится на основе пасты пэкангым, куда для получения выраженного зеленого цвета добавляют маття. Однако в самом низу страницы с рецептом янгэна было четко указано:

Для каштанового янгэна использовать темную фасолевую пасту.

Чокангым и пэкангым практически не отличаются по составу, но, как утверждалось в рецепте, именно чокангым лучше всего сочетается с каштаном.

Итак, мне заказали фирменный красный каштановый янгэн от «Хвавольдана», и при этом из пасты чокангым. Такое необычное лакомство способна приготовить только моя бабушка, его создательница. Этот секрет она мне не передала.

И правда, как много всего я не знаю. Как было бы прекрасно, если бы всякий раз, когда возникает вопрос, тебе тут же подсказывали правильный ответ.

С надеждой я пристально уставилась на контакт Саволя. Хотя стояла глубокая ночь, я подумала, что он, наверное, еще не спит. Он единственный, кто мог бы мне помочь. Но можно ли обращаться к нему в такое время?

– Мяу!

Кошка вдруг подскочила и задела мой палец. Я нечаянно нажала кнопку вызова.

Растерявшись, я хотела было тут же сбросить звонок, но сигнал уже пошел. Даже если я сейчас его отменю, в списке вызовов все равно останется пропущенный. И что мне сказать? Извините, это кошка случайно набрала? Глупо, но ведь все так и было!

– Алло? – раздался голос.

Теперь уже было поздно оправдываться – пришлось делать вид, будто я и впрямь собиралась позвонить. В конце концов, резко повесить трубку посреди ночи, не сказав ни слова, было бы еще более странно.

– Чего трезвоните в такой час?

– Я сейчас в «Хвавольдане».

– И что?

Саволь намеренно скрывал от меня несколько вещей. Например, он знал, где находится это, упоминаемое в завещании бабушки, – и все равно не сказал мне. Временами его молчание меня бесило, но тем сильнее становилось упрямое желание докопаться до истины. Хотя я вовсе не из числа упрямых.

– На самом деле на кнопку вызова нажала кошка.

– Вы что, бредите во сне?

Я как наяву увидела выражение полного недоумения на лице Саволя. Я прочистила горло и, перебирая страницы тетради с рецептами, попыталась подобрать слова:

– Поступил заказ от покойного, но десерт сложный. Не уверена, что с ним справлюсь. Вот и подумала, вдруг вы что-то знаете?

– А что за десерт?

– Фирменный красный каштановый янгэн. Вы знаете, как можно использовать пасту чокангым, но при этом получить ярко-красный цвет?

– А-а, тот самый янгэн, который придумала ваша бабушка. Да, приготовить его трудно.

Саволь явно знал, о чем речь. Я достала ручку и приготовилась записывать.

– Трудности меня не пугают, просто дайте скорее рецепт.

– А рецепта я и сам не знаю. Знаю только, где взять ингредиенты.

– И где же?

В короткой тишине слышались лишь тиканье часов и мягкие шаги кошки, которая устремилась прочь из «Хвавольдана».

– В храме Хонсокса.

Неожиданный ответ заставил меня отбросить ручку и схватиться за телефон обеими руками.

– Кто же собирает ингредиенты для янгэна в храме?

– Ваша бабушка.

Я бездумно ходила туда-сюда и вдруг заметила у ворот стопку счетов, торчащих из почтового ящика. Электричество, вода, всевозможные квитанции – все это тихо стучалось в дверь, пока я ничего не подозревала. Хозяйка умерла, но оставленная ею лавка продолжала жить и расходовать деньги. На кассе все еще лежала кепка, которую я получила в благодарность за упокоение ребенка. Только сейчас я осознала:

– Выходит, у меня нет выбора.

Неважно, за деньгами или за рецептом красного каштанового янгэна, но мне предстоит туда отправиться. Кто знает, может, это не я иду в храм, а он зовет меня к себе. Саволь отреагировал моментально:

– Пойдемте вместе. У меня тоже есть там дела.

– Хорошо. Тогда до встречи.

На этом наш разговор завершился.

Хотя Саволь и вызвался составить мне компанию, облегчения я не почувствовала. Скорее всего, я волновалась напрасно, но сама мысль, что снова придется идти в храм, вызывала тревогу. Очередная непонятная задача. Я закрыла лавку и в одиночестве отправилась домой.

Там я сразу же приняла душ и уснула. И впервые после смерти бабушки мне приснился кошмар. Раздался громкий сигнал клаксона, и окровавленная, неразличимая тень обвивала меня, бормоча странные слова. Сны принадлежат не тому, кто их видит, а тому, кто их разворачивает. Этим сном словно управляла не моя, а чужая рука. Как ни старайся – убежать было невозможно.

Той ночью я проснулась с насквозь мокрой спиной.

* * *

Три дня я готовила обычный каштановый янгэн. Пусть это не фирменный красный, но на вкус он все равно получился вполне достойным. Я упаковала десерт в прозрачную коробочку, чтобы угостить монаха из Хонсокса и Саволя, и положила его в небольшой шопер вместе с бутылкой воды и влажными салфетками.

Вскоре появился Саволь. Сегодня его силам не требовалась особая поддержка, потому что вместо традиционного наряда он был в обычной повседневной одежде. Я протянула ему каштановый янгэн.

– Это еще что?

– Съешьте дома с холодным зеленым чаем.

– А чего он такой формы? Результат неудачного эксперимента?

– Ну конечно, вы же шаман – сразу меня раскусили.

– Значит, просто утилизируете лишнее.

– Не нравится – отдайте обратно, сама съем.

– Нет-нет. Я возьму, спасибо. Он так смешно выглядит.

Саволь пробурчал что-то себе под нос, видно было, что к подаркам он не привык. Он вел себя по-ребячески, но это скорее умиляло, чем раздражало.

Пешком путь до храма занял бы много времени, зато на машине до него было рукой подать. Встретились мы уже за полдень: если не поспешить, то идти придется в темноте. Поездка укладывалась в минимальный тариф, и я предложила Саволю:

– Давайте отсюда поедем на такси.

– Просто пойдем пешком.

– Вам разве не жарко? Да и на такси быстрее же…

– Нет. Идем пешком.

Саволь упрямо настаивал на своем. Сцепив пальцы в замок, он закинул руки за голову, расправил плечи и начал объяснять, что в жизни надо уметь наслаждаться полуденным солнцем. Говорил он мягко, но смысл был ясен: на такси он не поедет.

– Саволь, вы так любите прогулки? В прошлый раз вы тоже отказались брать такси.

– А что, разве плохо гулять? Можно заодно полюбоваться пейзажами.

– Здесь же ничего нет, кроме асфальта.

– Пройдем чуть дальше – и зелень появится.

– Есть и другая причина, я права?

Мы уже преодолели пару извилистых участков дороги, но путь все еще оставался не близким. Я толком не выспалась и быстро начала выдыхаться.

– Саволь, давайте все-таки вызовем такси.

– Почему? Тут совсем немного пройти.

– Мне нехорошо.

С каждым шагом в теле нарастала усталость, будто страшные сущности из кошмара повисли у меня на плечах. Саволь, конечно, не соглашался, но я все же вызвала такси через приложение. Как бы сильно он ни любил прогулки, я была уверена: когда машина подъедет, он сядет в нее вместе со мной.

– Тогда поезжайте одна. А я пройдусь пешком.

– Одна?

– Да. В чем проблема? Не обязательно же нам ехать вдвоем.

– Да в чем дело? Почему вы так рьяно отказываетесь?

– Может, на автобусе?

– Автобусы здесь не ходят.

– Тогда езжайте одна.

Саволь стоял на своем – на такси он не поедет ни при каких условиях. Вскоре в конце дороги появилась машина и приблизилась к нам. Еще в прошлый раз мне показалось, что за нелюбовью Саволя к такси скрывается личная история, иначе почему он так упрямился? Однако Саволь и словом не обмолвился. Я устала находиться в неведении.

– Почему вы не можете просто объяснить? Это бабушка просила вас молчать?

– Нет.

Саволь продолжал отказываться без внятной на то причины. Казалось бы, можно просто смириться, что человек не хочет ехать на такси, и отпустить ситуацию. Но я не могла. Неужели он не хочет ехать именно со мной? Может, ему надоело идти вместе? Хотя он ведь сам предложил… В голове за секунду пронеслась тысяча мыслей, и сердце сжалось до размеров соевого соусника.

Бывает, человек знает, что его молчание обижает другого, и все равно упорно отмалчивается. Саволь, как и бабушка, всегда объявляет решение, но не дает пояснений. Но почему? Не так уж и сложно сказать хотя бы пару слов.

От таких мыслей я стала особенно раздражительной и, как только подъехало такси, схватила Саволя за руку:

– Просто поехали.

– Нет, я правда не…

– Если не объясните, что происходит, я усажу вас насильно. Мне надоело все время гадать.

Внезапно меня охватила упрямая решимость, будто бес вселился. Я рывком открыла заднюю дверь и буквально втолкнула Саволя внутрь. Он растерялся, я быстро забралась следом и захлопнула дверь. Такси сразу тронулось с места.

До храма на машине было меньше пяти минут. Саволь обиделся – он отвернулся к окну, намеренно игнорируя меня. А мне было прекрасно: я удобно сидела, наслаждалась потоком прохладного воздуха из кондиционера и наконец-то освежилась. Теперь и Саволь небось пожалел, что сразу не согласился…

– Саволь?

Что-то было не так с его дыханием. Саволь сдерживал тяжелые, прерывистые вздохи, плечи подрагивали. Весь в холодном поту, он то и дело вытирал лоб рукой.

– Вы в порядке?

Саволь не ответил. Он выглядел гораздо хуже, чем я до посадки в машину: наклонился вперед и уткнулся лбом в колени, стучал себя по груди, – словно пациент в реанимации на грани смерти.

В панике я попросила таксиста:

– Пожалуйста, остановите здесь.

Как только Саволь вышел из машины, он рухнул на голую землю и тяжело задышал.

– Вы в порядке? Что случилось? Я вызову «скорую»…

– Подождите.

Он сохранял спокойствие, словно такое происходило не впервые. Не раздумывая, Саволь достал янгэн и начал есть, явно не потому, что был голоден. Так он и сидел на земле все еще в холодном поту и ел. Ничего не понимая, я делала единственное, что могла: вытирала ему лоб влажными салфетками.

– Саволь, простите, это все из-за меня…

На лице Саволя застыла незнакомая гримаса. Он с трудом сдерживал вспыхнувший гнев. Я волновалась за него и корила себя за то, что вынудила его сесть в такси.

Саволь наконец облегченно выдохнул. Пот на лбу тоже высох. Откинув распущенные волосы, он вернул себе привычное выражение лица.

– Больше никакого такси. Ясно вам?

Саволь сдержался и не стал вымещать злость на мне, хотя имел полное право. Я яростно закивала и неуверенно протянула мизинец в знак обещания, что подобное не повторится.

– А почему вы съели янгэн?

– Он приготовлен из продуктов, которые я вам дал.

– И что?

– Вы ведь помните, что я говорил? Продукты, которые я вам поставляю, не простые. Я вложил в них частичку своих способностей, чтобы они помогали душам обрести покой. Поэтому они поддерживают и меня, когда энергия на исходе.

– Такси высасывает из вас жизненную силу?

Саволь дернул головой, указав подбородком вперед.

– Мы пришли. Вон храм Хонсокса.

Он снова уклонился от ответа.

* * *

Я нашла монаха перед статуей Будды. В безлюдных стенах храма он уловил чье-то присутствие и первым поприветствовал меня.

– Помните меня? – Я протянула ему приготовленную коробку. – Я принесла вам подарок. Янгэн.

Тонкая, безмятежная улыбка монаха, напоминавшего Будду, гармонировала с умиротворенностью, царящей в храме Хонсокса.

Монах взглянул на кепку и, как в прошлый раз, протянул конверт с деньгами. Между тем Саволь лишь обменялся с монахом коротким кивком. Они не разговаривали – не потому, что между ними была неловкость, а скорее потому, что давно понимали друг друга без слов.

Саволь сразу же встал коленями на подушку и принялся кланяться статуе Будды. Монах подошел ко мне и негромко пояснил:

– Это поклонение в честь Дня благодарности.

Он произнес это тихо, чтобы Саволь не расслышал.

– Дня благодарности? – переспросила я.

– Дня, когда чтят тех, кто оказал вам благодеяние. Для Саволя этот день так же важен, как и день рождения.

Монах был лаконичен. Следовало бы спросить, какого именно рода благодеяние и почему Саволь считает этот день таким важным, но я снова не осмелилась. Этот пробел так и остался незаполненным. От Саволя, сосредоточенного на молитве, исходило необычное, почти торжественное спокойствие. «Он все-таки настоящий шаман», – напомнила я себе.

– Так, значит, вы с Саволем пришли сюда, только чтобы передать вещи?

Монах будто намекал, что не стоит тратить время впустую, и я наконец перешла к делу:

– Нет. Мне нужно кое-что спросить. Вы знаете, из чего готовится красный каштановый янгэн?

– Кошка передала вам записку, да?

– Откуда вы знаете?

Монах порылся в корзине для хранения вещей в зале.

– Вам понадобится порошок с красной скалы за храмом. В красный каштановый янгэн «Хвавольдана» добавляется именно он. Добывать его в одиночку опасно, так что возьмите с собой Саволя.

– Каменный порошок – в еду?

– В тетради, которую оставила ваша бабушка, должно быть описано, как правильно его очистить.

Он протянул мне инструмент для сбора порошка, словно передавал величайшую тайну. На этот раз ингредиент нужно было добыть в природе и самостоятельно подготовить к употреблению в пищу. Каменный порошок в янгэне. Такого я еще не слышала. Но вряд ли монах шутит, так что я кивнула.

– А где конкретно находится эта скала?

Он повернулся, взмахнув полами своего одеяния, и собрался уходить.

– Достопочтенный монах? Вы же не указали точного места, – я следовала за ним по пятам, но он не обернулся, лишь произнес:

– Ожидание правильного ответа – часть пути к нему.

* * *

По поручению монаха Саволь отвел меня за храм, к скалам. Начинало смеркаться, поэтому он, сказав, что идти одной небезопасно, предложил проводить меня до самой вершины.

– Саволь, я слышала, для вас сегодня особенный день. Не расскажете?

– Вам знать не обязательно.

Он снова уклонился от ответа короткой фразой. Как же трудно с ним поладить. Хотя с нашей первой встречи в «Хвавольдане» прошло уже немало времени, Саволь по-прежнему держался отстраненно, всегда был легким и ироничным и ничем по-настоящему важным ни разу со мной не поделился.

– Саволь, вы столько говорите о «Хвавольдане» и моей бабушке, а вот о себе почти не рассказываете. Наверно, у вас много секретов, – с укоризной заметила я.

Он лишь слегка приподнял уголки губ в улыбке.

Такая реакция вызвала у меня еще большее раздражение. Обычно, когда кто-то говорит «у вас много секретов», в ответ вежливо отрицают: мол, «да нет, ну что вы». Или хотя бы делятся чем-то, чтобы удовлетворить любопытство собеседника. Но Саволь промолчал, и это мне было не по душе.

Дорога к скалам была крутой, а склон – отвесным. Мы шли в напряженном молчании, и сквозь просветы густых деревьев проглядывало небо, постепенно теряющее солнечный свет. Местом назначения оказался утес, к которому даже не вела нормальная тропинка.

– Красиво, да?

Вскоре за утесом открылось целое море закатных красок. Саволь, положив руки на пояс, отметил, что всегда любуется этим пейзажем, когда приходит в храм Хонсокса. Но красной скалы, о которой говорил монах, нигде не было видно.

– Поищите внимательнее.

Послушавшись Саволя, я с инструментами в руках рассматривала камни под деревьями, но они были самые обыкновенные: серые и желтоватые. Саволь тихонько посмеивался над моей растерянностью, затем указал пальцем на край утеса.

– Это же просто утес.

– Присмотритесь.

Перед глазами раскинулся ровный участок скал, окрашенный в цвета заката. Безымянные дикие цветы и травы густо росли, устремляясь за край утеса, солнце медленно опускалось за горизонт. При дневном свете утес, должно быть, сиял зеленью, но сейчас он был одет в ярко-красные одежды. Я опустила взгляд под ноги – на землю, проглядывающую сквозь траву. Носком ботинка я разрыла почву, и обнажилась скала.

Лишь тогда до меня дошел смысл слов монаха, и я воскликнула, хлопнув в ладони:

– Так вот оно что! Эта скала в свете заката и есть та самая красная скала!

Саволь одобрительно поднял большой палец:

– Верно. Очень давно, когда здесь жил Дух скалы, на утесе случился пожар. Добрый слепец потушил огонь, и в благодарность Дух скалы даровал слепому и всему обрыву таинственную силу, поэтому камни здесь особенные, – объяснил Саволь и забрал у меня инструменты. – Я сам добуду каменный порошок.

– Да? Это же моя задача.

– Здесь обрыв, легко сорваться.

– Но я…

Не обращая внимания на мои слова, Саволь подошел к утесу и стал скрести землю. Его лицо освещал закат, и, даже когда половина залилась алым, Саволь оставался спокоен. В другой раз я бы поблагодарила его, но сейчас почему-то не чувствовала признательности. Его слова и поступки только толкали меня к краю.

– Янгэн готовить мне, так что и порошок соберу я.

– Тут опасно.

– Хотя бы в этом не надо мне помогать.

– Не упрямьтесь. В таких вещах…

Саволь явно обо мне заботился, но откуда во мне взялось столько неприятия? Я выхватила у него инструмент:

– Я сама. Это мое дело.

– Почему вы злитесь? Я всего лишь хочу уберечь вас.

– Как добывать каменный порошок – тоже секрет? Мне и этого знать нельзя?

– Нет. Здесь просто ветер сильный…

Мне больше не хотелось ничего выяснять. Он все равно не собирался отвечать на мои вопросы. Оттолкнув Саволя в сторону, я присела на краю утеса и начала соскабливать камень. Никогда в жизни я не была настолько упрямой, но странным образом именно сегодня все, что он говорил и делал, выводило меня из себя. Я сама себя не узнавала. Саволь тоже рассердился: он повысил голос и спросил, почему я раздражаюсь, когда он всего-то пытался помочь.

И правда. Почему же вместо того, чтобы сказать спасибо, я так некрасиво себя вела? Невольно сорвавшиеся колкости были неуместны.

– Можно мне хоть раз поступить по-своему?! – выкрикнула я, и в тот же миг с той стороны утеса налетел резкий вечерний ветер.

Запахло почти так же, как в «Хвавольдане». Поток воздуха захлестнул мне нос и глаза, и я внезапно потеряла равновесие. Тело накренилось к краю обрыва. Взгляд упал далеко вниз. Я осознала, с какой высоты могу сорваться, сердце бешено заколотилось. Перепуганная, я судорожно замахала руками, пытаясь удержаться.

– Я же сказал, что тут опасно!

Саволь в панике схватил меня за руку и резко дернул назад, подальше от обрыва. Сердце, и без того учащенно бившееся от страха, чуть не вырвалось. Саволь вспылил: что было бы, если бы я все-таки упала из-за своего упрямства?

– Оставьте каменный порошок мне, а сами постойте вон там.

– Не указывайте мне. Я вас о помощи не просила.

– Вы еще пререкаться будете? Только что ведь чуть не свалились!

– Ладно, проехали.

– Вы сегодня какая-то странная. Почему все время мне перечите?

– Перечу?

Сердце забилось еще сильнее, на этот раз не из-за страха свалиться. Когда алый закат опустился на лицо Саволя, его тело будто охватило пылающее пламя. Я же оставалась в тени деревьев, в самой темной части.

– Потому что вы всегда хотите, чтобы все было только по-вашему!

– Дураку понятно, что опасно стоять на краю обрыва, разве нужно это объяснять?

– А я говорю не только об этом!

Наверное, во мне просто нет искры, как у Саволя. Того жара, что приковывает внимание и будит любопытство. Вот почему он не идет со мной на контакт, ничего не объясняет. Говорит лишь то, что считает нужным, – и точка.

А я в итоге снова остаюсь одна – с вопросами, догадками и кучей загадок. Не понимаю толком ни людей, ни мир вокруг, поэтому все время вынуждена полагаться на других. Это унизительно.

На самом деле свою жизнь я ненавидела уже очень давно.

– Мне не нравится, что вы знаете так много, а я – ничтожно мало!

– Ну это естественно – я с «Хвавольданом» ведь связан с детства. Познакомился с вашей бабушкой еще мальчишкой…

– Бабушка – это бабушка, а я – это я!

Я устала от самой себя. Всю жизнь жила по чужой указке и делала только то, что мне велели. Самостоятельно я ничего не создала, ни до одной мысли не дошла своей головой. И эта старая, накопившаяся внутри злость вдруг вырвалась наружу, потому что Саволь в который раз игнорировал мои вопросы.

– Я хочу знать, почему вы отказываетесь ездить на такси. Хочу знать, кем вы были для моей бабушки, как вы вообще с ней познакомились. И какое отношение имеете к храму Хонсокса. Расскажите мне! Я имею право получить ответы!

Саволь потерял дар речи от внезапного всплеска моего гнева. Тем временем солнце спряталось за горизонт, оставив над землей лишь краешек. Между нами повисло долгое молчание. И только когда налетевший ветер затих, Саволь наконец заговорил:

– Тогда пообещайте мне, что когда все узнаете, то не будете меня ненавидеть.

Саволь достал маленький колокольчик, который всегда носил с собой. Таинственный вечерний свет окутал его поверхность. От колокольчика исходила особая энергия – то же я ощущала, когда мертвецы протягивали мне свои вещи. Я без колебаний подошла и положила на него руку.

* * *

Мое второе имя – Саволь.

В храм Хонсокса почти никто не приходил просто так, без особой причины. В основном сюда заглядывали два типа людей. Первый – те, кто хотел что-то получить. Они приходили, чтобы помолиться Будде и попросить о богатстве, славе, здоровье или благополучии – в общем, обо всем, что необходимо для достойной жизни. Таких было большинство.

Вторые приходили избавиться от ненужного. В угоду собственному счастью они оставляли это ненужное в безлюдном храме. Так в один ясный апрельский день на пороге храма оказался я. Тогда меня звали по-другому, но никто не знал, как именно, поэтому в храме Хонсокса меня нарекли Саволем.

– Оволь, сегодня опять придет та бабушка?

– Да. Она же обещала угостить нас янгэном.

– Хочу скорее его попробовать!

– Я тоже.

Мы с Оволем, которого оставили в храме годом ранее, росли как братья. Хонсокса привечал брошенных детей, воспитывал их как послушников и поддерживал, пока они не встанут на ноги. Возможно, из-за такого отношения храм и превратился в помойное ведро для безответственных людей.

Жизнь в храме была скучной, но все же счастливой, потому что нас часто навещала пожилая женщина, владелица небольшой кондитерской. Она приносила нам сладости каждый раз, когда приходила в храм, чтобы получить деньги за вещи умерших. Поскольку угощения все время были разными, мы ждали ее, как дети ждут Санта-Клауса, которому в буддийском храме, конечно, взяться было неоткуда.

– Саволь, Оволь!

Как только издали послышался ее голос, мы, словно щенки, бросились к ней в объятия. С пакетами в обеих руках, женщина крепко прижала нас к себе. Мы уселись у входа в пустой храмовый зал, чтобы полакомиться каштановым янгэном, который она принесла.

– Только не говорите монаху.

– А если не скажем – дадите добавку? – весело спросил старший брат.

Женщина ответила доброй улыбкой и протянула ему янгэн. Брат, куда более общительный, чем я, радостно жевал.

– Красный каштановый янгэн по цвету и по вкусу отличается от других. Он самый классный!

– Все потому, что в нем заключена благодать красной скалы. Его делают из порошка, который соскабливают с утеса за храмом.

Женщина рассказала, что у нее есть внучка примерно нашего возраста. Я не знал эту девочку, но мог представить себе, с какой теплотой на нее смотрит бабушка – с той же ласковой улыбкой, которую она дарила нам, когда мы лакомились сладостями. Ее внучка наверняка видела эту улыбку каждый день. От этой мысли я испытывал смутную, едва уловимую зависть.

– Тебе так понравился янгэн?

– Да. Очень вкусно!

– Вкуснее, чем торт или пирожное с кремом?

– Не знаю, я такое никогда не пробовал.

Интересно, замечала ли внучка тихую грусть на лице своей бабушки?

Даже когда она по-матерински гладила нас по голове, а мы радовались редкому угощению, женщина не могла полностью скрыть свою печаль. Она рассказала нам о подруге детства, с которой была близка во время жизни в деревне. Подруга, как и мы, очень любила сладости и мечтала попробовать шоколадный торт, который готовили в городе. Она вклеивала в дневник вырезки из журналов с фотографиями тортов и часто на них смотрела. Но она умерла, не дожив и до двадцати лет, – от болезни, ходившей в деревне.

Женщина говорила, что, когда видит нас, вспоминает подругу. Она употребила слово «тоска», чтобы описать свои чувства.

Тоска. Что значит тосковать? В ту пору я не понимал смысла этого слова.

– Если вам так понравился янгэн, может, хотите посетить мою лавку?

Взяв нас за руки, женщина пошла к монаху и попросила разрешения отвести нас в свой магазин.

Монах, хоть и переживал, что ей будет трудно уследить за шебутными мальчишками, позволил и поблагодарил женщину за заботу. Так мы впервые за долгое время покинули храм Хонсокса и отправились в незнакомое место.

– Оволь, что тебе хочется больше всего попробовать?

– А вы можете испечь торт?

– Конечно. Набьем животы до отвала!

– Ух ты!

Мы шли по улице, держась за руки: справа от меня шагала женщина, а слева брат. Хотя мы виделись нечасто и говорили мало, она была одной из немногих, кто хотел показать нам мир за пределами храма Хонсокса.

– Саволь, а ты?

– Я…

В голове у меня всплывали картинки заморских сладостей, которые я никогда не пробовал. Говорят, крем – белоснежный и нежный, тает во рту, как сахарная вата, даже жевать не надо. А маршмеллоу? Мягкий и воздушный, как хорошо просушенное одеяло. А еще шоколадное печенье, ваниль, тирамису… Столько всего хотелось попробовать. Попросил бы все и сразу, да нельзя.

Еще давно я понял, что у меня нет денег на десерты. С тех пор как осознал, что родители бросили меня на попечение монахов Хонсокса, я рос с непонятным, гнетущим меня чувством. Ребенком я в полной мере не осознавал, что это чувство звалось виной, а потому всегда хранил свои переживания в себе.

Мы пришли. Я так и не решился попросить желаемое.

Женщина достала из холодильника коржи и приготовила торт с взбитыми сливками, о котором так мечтал Оволь. До чего странный оказался десерт: вроде выпечка, но совсем не сухая – стоило воткнуть вилку в большой кусок и отправить его в рот, как он мгновенно уменьшался в объеме.

– Вкусно?

– Да!

– Попробуйте и это тоже.

Потом на столе появились маршмеллоу и тирамису. Их приготовили в кондитерской, а не заранее купили в супермаркете. Именно эти сладости я и представлял в своей голове.

– У меня есть особый дар: я могу читать ваши мысли.

– Вы что, волшебница?

– Ха-ха, волшебница, скажешь тоже!

Она использовала свои тайные способности, чтобы порадовать нас, – наш личный Санта, пусть и без оленя Рудольфа.

Мы с братом вдоволь насладились невиданным угощением. Это был особенный вкус – такой, по которому спустя время обязательно будешь тосковать. Не в силах сдержаться, мы вели себя как маленькие дети: весело восклицали и пускались в пляс. При виде того, как Оволь забавно ерзает на стуле, когда подносит ко рту ложку с тирамису, на лице женщины расцветала улыбка.

– В мире так много сладостей и поводов для радости, – сказала она. – Не сидите взаперти, живите, наслаждайтесь.

– А мы что, заперты в Хонсокса?

– Нет. Вы просто растете, чтобы однажды стать по-настоящему свободными.

– По-настоящему свободными!

Мы доели последние кусочки десерта, который нам так заботливо предложили, и, потирая набитые животы, приготовились к возвращению в Хонсокса. Женщина стала собираться, чтобы проводить нас обратно, и упаковала несколько веганских печений, которые можно есть и монахам.

– Я скоро вернусь, чтобы съесть еще! – не унимался брат.

Он распахнул дверь и выскочил на улицу. Даже после насыщенного дня детский восторг не угас. Оволь загорелся желанием как можно скорее угостить монахов печеньем и предложил побежать наперегонки.

Я не раздумывая помчался за ним в сторону Хонсокса. Женщина окликнула нас с просьбой не нестись вперед, но мы пропустили ее слова мимо ушей.

Вечерело, солнце еще не скрылось с небес. Весь мир казался укутанным алым шелком, как та самая красная скала за храмом, и закатный свет окрашивал пламенем щеки. Водитель такси отвлекся на прекрасное небо за окном и не заметил, что подъехал к нам слишком близко.

– Мальчики, стойте!

В следующее мгновение в меня врезалась железная махина. Наши с братом тела одновременно взмыли в воздух. Вовсе не в радостном полете.

– Саволь! Оволь!

Раздался глухой звук удара, из головы потекло что-то красное и липкое. Повсюду разлетелись в крошку печенья. Мы же должны были отдать их монахам…

Мы с Оволем упали лицом друг к другу. Последнее, что я видел, – брат лежит на асфальте с широко распахнутыми глазами.

* * *

Я резко отдернула руку от колокольчика. Саволь рассказал, что произошло дальше.

Мальчики оказались на грани смерти. Бабушка, используя свои способности, помешала их душам покинуть тело. Благодаря этому им чудом удалось выжить. Они долго страдали от последствий удара, но в конце концов поправились. Переданная при аварии сила сделала Саволя и Оволя шаманами, но его брат не пожелал идти по этому пути и после совершеннолетия уехал за границу.

– Проблемы начались после аварии. Вы слышали, что у жизни и смерти есть свой баланс? Чтобы спасти чью-то жизнь, кто-то другой должен умереть. Нам суждено было умереть, но бабушка спасла нас, и за это ей пришлось заплатить. Она потеряла двух близких людей. Тоже в автокатастрофе.

– Это же не?..

Саволь достал из кармана кошелек и показал мне фотографию. Это была моя детская фотография, сделанная бабушкой.

– Я всю жизнь жил с чувством вины, поэтому, когда бабушка попросила меня позаботиться о вас, я впервые испытал облегчение. Все это время я ждал… Ждал возможности отплатить за ее доброту.

Саволь терзало чувство вины с тех самых пор, как он узнал, что мои родители погибли вместо него и брата. Бабушка тоже до конца своих дней мучилась осознанием, что ее импульсивное решение стало причиной смерти дочери и зятя. Возможно, именно поэтому она так и не смогла толком объяснить, как умерли мои родители.

Я была в растерянности. Получается, родители погибли из-за Саволя и его брата? Я разозлилась на мужчину, стоявшего передо мной.

– Простите, что не рассказал вам раньше.

– Да как же это…

При мысли, что все сделанное для меня Саволем до сих пор было расплатой за жизни моих родителей, я затряслась от ярости. Хотя и понимала, что он тоже был несчастным человеком. Не он выбрал спасти себя от смерти – значит обвинять его нечестно. Но тогда… кто же виноват в гибели моих родителей? Кто в ответе за мою боль от их потери?

– Я спущусь первой.

Мне было невыносимо на него смотреть, поэтому я резко развернулась. Саволь попытался меня остановить, но я не желала больше с ним разговаривать.

– Ёнхва, ваша бабушка не виновата в случившемся…

Я даже слушать ничего не хотела. Собрала добытую каменную крошку и все инструменты и пошла прочь со склона.

* * *

Вернувшись в «Хвавольдан», я в полном оцепенении взялась за подготовку пасты чокангым.

Монах оказался прав: в тетради с рецептами действительно было указано, как измельчить и промыть каменную крошку, чтобы сделать ее пригодной для пищи. Я ничего не замечала, кроме букв, руки двигались сами собой. Я бездумно, как машина, смешивала фасоль с каменным порошком.

И действительно, порошок вступил в реакцию с фасолью, и паста приобрела насыщенный красный цвет. Наконец-то я смогла приготовить фирменный десерт «Хвавольдана» – красный каштановый янгэн. Но радости не было. Слишком много эмоций нахлынуло разом, и от этого, казалось, мое сердце онемело. Я упаковала янгэн и стала ждать, когда за ним придет заказчик. На большее я была не способна.

– Мяу!

Ближе к полуночи появилась черная кошка. Я опустилась перед ней на колени и протянула упакованный десерт. Кошка не уходила, а продолжала неподвижно смотреть на меня снизу вверх.

– Я узнала тяжелую правду, пока пыталась это приготовить.

Лучше бы не спрашивала: только убедилась, что истина порой бывает во вред. У меня не осталось ничего, кроме тяжелого прошлого. Теперь я все знаю, но ведь ничего уже нельзя изменить. Расскажи мне бабушка все с самого начала, у меня было бы время справиться с потерей, смириться. Но сейчас все мои запутанные чувства сводятся к одному – обиде. Ведь в конце концов получается, что все мои несчастья произошли из-за бабушки?

– Мя-а-у.

Кошка, словно желая меня утешить, тихонько ткнулась головой мне в ноги.

– Не понимаю…

Наверное, даже если бы мое сердце вырвали и закопали глубоко в земле, мне не было бы так больно, как сейчас. Ком в горле не давал дышать. Я опустила голову и тяжело вздохнула. В этот момент из тела кошки хлынул яркий свет – и она превратилась в человека.

– Здравствуй, родная.

Сжавшись в той же позе, что и я, с янгэном в руках сидел не кто иной, как моя бабушка. Именно она все это время скрывалась в кошачьем обличье.

– Теперь ты все знаешь.

Сначала я, конечно, испугалась неожиданного появления бабушки, но вскоре во мне вспыхнула злость.

– Почему вы так поступили?

– Я всего лишь хотела спасти детей от смерти. Я и подумать не могла, что это приведет к такому исходу. Изо всех сил старалась вырастить тебя – ту, кого оставила мне судьба, – но так и не набралась смелости открыть тебе правду. Прости…

– Бедные мои родители… Я не готова это принять! Слишком долго вы от меня это скрывали. Почему вы ни разу не попытались рассказать мне все?

– Я боялась.

В черных глазах бабушки дрожало нечто, чего я раньше никогда не видела, – не притворный, чтобы прикинуться слабой и сгладить ситуацию, а самый настоящий страх.

Страх. Это простое и в то же время безмерно тяжелое слово подняло во мне тихий ураган. Я помнила бабушку бесстрашной. Страх – это скорее про меня, девочку, которая боялась задавать вопросы, чтобы не быть отвергнутой. Бабушка всегда была для меня чужой. Ни на миг она не открыла мне свое сердце. Всю жизнь между нами сохранялась дистанция. И вдруг я поняла: она, как и я, всего лишь человек, способный бояться. Это осознание ошеломило.

– Из-за своего эгоизма я всю жизнь избегала правды. Если ты возненавидишь меня за то, что я решилась рассказать все только после смерти, чужими устами, я приму это. Мне очень жаль.

– Так вот почему мы так и не стали по-настоящему близки.

– Я ужасно боялась, что ты начнешь меня ненавидеть.

– Да что же это…

Оказывается, мы с бабушкой не такие уж разные. Когда я ощутила, что ее призрак, куда менее стойкий, чем я себе представляла, тоже подвластен страху, все изменилось. Я больше не могла тыкать в нее острием своей обиды. Как можно ранить, царапать, резать того, в ком вдруг узнаешь себя?

– Если бы вы рассказали раньше, все сложилось бы по-другому.

– Знаю. Но некоторые люди лишены способности выражать свои чувства… Я прожила всю жизнь в надежде, что однажды изменюсь. И вот только после смерти наконец смогла это сделать. Поэтому, Ёнхва, я не хочу, чтобы ты жила так же.

Бабушка немного помялась, а затем обняла меня. Несмотря на то что она была уже не из мира живых, в ее объятиях все еще сохранялось тепло, которое я помнила с детства.

– Ёнхва, пожалуйста, стань тем человеком, который слышит то, что другие не могут высказать. Я с этой задачей не справилась… но у тебя получится.

Мне вдруг почудилось, что старое лицо бабушки – это мое собственное лицо. Сожаление, проступающее в ее чертах, было мне хорошо знакомо. Из рукава своего белого ханбока бабушка достала небольшое зеркало. В отражении светло улыбались мама и папа. Такие же молодые, как тогда. Почему-то казалось, что это вовсе не сцена из прошлого.

– Мы живем на небесах, встречаем души умерших. А твои мама с папой хотят только одного – чтобы ты была счастлива.

– А вы, бабушка… вы тоже хотите, чтобы я была счастлива?

– Конечно.

Неужели бабушка откладывала свое перерождение ради этого признания? Я всегда ненавидела тайны, но теперь вижу, что за ними скрываются люди – со своими страхами, чувствами. Прокручиваю в голове ее слова и вспоминаю, как мало во мне было раньше терпения к окружающим.

Наступила полночь. Время, когда души умерших готовы покинуть порог «Хвавольдана». Яркая луна, повисшая в небе, словно побуждала живых проявить сострадание.

В конце концов, все случилось, как и должно было: бабушка попросила у меня прощения, и я ее простила. Почти по воле судьбы мне представилась возможность раз и навсегда похоронить свою ненависть и обиду. Я склонила голову перед бабушкой – той, кого я так и не смогла понять при жизни. Чтобы попрощаться, не обязательно понимать все. Порой нужно просто не отвернуться от чужого страха.

Я взяла бабушку за руку и сказала:

– Спасибо…

Только получив мое прощение, бабушка наконец с облегчением улыбнулась и чуть поклонилась мне. Я поняла, что это наша последняя встреча, и про себя произнесла молитву. Пусть ее путь из этого мира будет свободен от грусти.

И пусть, хотя при ее жизни мы сказали друг другу так мало теплых слов, в грядущей тоске по ней будет достаточно тепла – за все упущенное.

– Прощайте, бабушка.

– Живи счастливо, милая Ёнхва. Все души, которым ты помогла, будут за тебя молиться.

Бабушка обратилась в облако густого дыма, которое рассеялось на ветру, сохранив очертания ее фигуры. Слова «живи счастливо» стали нашим прощанием. Финальной точкой всех вопросов и ожиданий. После смерти бабушка превратилась в путеводную звезду моей жизни и устремилась в далекое небо.

* * *

После прощания с неожиданной гостьей я засобиралась домой. На душе стало спокойнее, и я съела один из красных каштановых янгэнов. Их оставалось всего два или три. Такие вкусные. В меру сладкая фасолевая паста, нежные ореховые нотки, особый лесной аромат каменного порошка… Ни с чем не сравнимое наслаждение. Янгэн, приготовленный из ингредиента, обладавшего таинственной силой, ласковым прикосновением ложился на язык.

Но порошка я принесла совсем немного, так что не могла приготовить еще. А из-за натянутых отношений с Саволем идти в храм Хонсокса снова не хотелось…

– Вы все еще здесь.

Что за несносный человек! Саволь осторожно приоткрыл стеклянную дверь и просунул голову внутрь. Он наверняка собирался продолжить разговор, начатый в горах, но мне этого совсем не хотелось. И пусть бабушку я в конце концов простила, на Саволя мое прощение не распространяется.

– Закрыто, – холодно бросила я и сделала вид, будто навожу порядок в лавке.

Саволь смутился, но не ушел.

– Я пришел извиниться перед вами.

Я промолчала: я была почти уверена, что услышу только оправдания.

– Простите, что не рассказал все сразу. Знаю, сколько бы я ни извинялся, это не облегчит вашу боль, Ёнхва. Но все же… я просто хочу сказать: простите меня.

Саволь был совсем не похож на себя: подавленный, он нервно тер лицо. Я не настолько жестока, чтобы злиться на человека, когда тот просит прощения. Холодный ветер остудил вспыхнувшую во мне ярость, и она заглохла, словно сломанная машина. Хотя еще недавно, на горе, Саволь был мне отвратителен.

Бабушки и родителей больше нет. Остались только Саволь с братом и я. На кого же мне теперь злиться? Бабушку я простила. Может, если я буду злиться хотя бы на Саволя, мне станет немного легче?

А что останется после того, как обида пройдет? Пока я не могла найти ответ на этот вопрос. Саволь продолжил:

– Все это время я жил с грузом вины за то, что вы потеряли из-за меня, Ёнхва. Мне не вернуть тех, кого смерть забрала вместо нас с братом. Но я хочу сделать для вас все, что смогу, даже если этого всегда будет мало.

– Эгоистично с вашей стороны.

– Возможно.

– Вы извиняетесь ради собственного душевного спокойствия.

– Я просто не хочу, чтобы усилия вашей бабушки, вложенные в «Хвавольдан», пропали даром…

Я сжала кулаки. Не успев как следует сформулировать мысли, выпалила все, будто воздух вырвался из лопнувшего шара:

– Я – это я! Не бабушкина внучка, не наследница «Хвавольдана». Просто я!

Как только эти слова сорвались с языка, я поняла: они были адресованы не Саволю. И не бабушке. И даже не покойным родителям. Я обращалась к самой себе, к той части, что долго пряталась внутри. Цепи, сковывавшие меня всю жизнь, находились во мне самой.

Я всегда хотела быть собой. Жить, чтобы исполнять чужую волю или помогать другим, – не то, о чем я на самом деле мечтаю. Да, в этом можно найти смысл, удовлетворение, но до тех пор, пока я не пойму, кто я есть на самом деле, все это не будет иметь никакого значения. Молчание бабушки породило пустоту, и дело тут не только в смерти моих родителей. Лишившись возможности говорить с самым близким человеком, я утратила и путь к самой себе.

Эту пустоту мне предстоит заполнять всю взрослую жизнь. И уже сейчас я чувствовала: придется нелегко. Не уверена, что смогу взять ответственность за чужие жизни, пока не управлюсь со своей.

– Уходите. Уже поздно.

Я вытолкала Саволя за дверь. Станет ли мне легче, если я прогоню его из своей жизни.

Саволь, даже оказавшись за дверью, не переставал смотреть на меня.

– Я знаю.

– Что?

– Я всегда видел в вас просто вас.

– Вы же сказали, что все это ради «Хвавольдана» и бабушки?

Я подняла голову и уставилась на Саволя. Хотелось, чтобы он понял: я не готова поддерживать этот разговор в такой час ради парочки приятных слов.

– Конечно, и это тоже. Но теперь «Хвавольдан» принадлежит вам, и я это понимаю.

– Вы повторяетесь.

– Да, повторяюсь, но тогда почему же вы никак не поймете?

Саволь достал из кармана пакетик с каменной крошкой и протянул мне. Наверное, собирал один на обрыве допоздна, после того как я спустилась…

– Я хочу и дальше быть рядом. Прозвучит эгоистично, да, но я правда живу, чтобы помогать вам. Вот что главное для меня. Продолжать дело «Хвавольдана», беречь то, что вложила в него ваша бабушка, – для меня все это лишь часть пути.

В глазах Саволя отражался чистый свет луны. В них была и ясность, и живость, чего не встретишь у покойника. Он продолжал:

– Отныне я буду отвечать на все ваши вопросы. Только позвольте мне, Ёнхва.

Я всегда жила ради других и давно перестала требовать ответов. Саволь захотел стать исключением – тем, кто живет, чтобы помочь мне их найти. Когда он произнес мое имя и сказал, что останется рядом, оно вдруг зазвучало по-новому. В его словах было твердое обещание: отныне я больше не останусь одна. И в этом дрейфующем, одиноком мире это значило очень многое.

Саволь вернулся в кондитерскую, подошел к прилавку и приподнял половицу над одним особенно скрипучим участком пола. Под ней скрывалось потайное углубление, а внутри лежала запертая на ключ небольшая шкатулка. Он взглянул на меня и кивнул:

– Время пришло. Вы заслужили получить все.

Я доверила свой крохотный мир его протянутым ладоням. Впервые в жизни у меня появился напарник.