Утверждается, что события прошлого объективно не существуют, они остаются лишь в письменных документах и в человеческой памяти… Привести все документальные свидетельства в согласие с правоверностью текущего момента – задача чисто механическая. Но также необходимо следить за тем, чтобы события происходили желаемым образом.

51

Вычеркивательница держалась перед казнью лучше многих. Да, слезы в глазах; побелевшие костяшки пальцев, стиснувших письменный стол из настоящего дерева, за которым она сидела. Однако в остальном перед лицом неминуемой смерти от рук двух хладнокровных убийц Вычеркивательница вела себя очень пристойно.

Я стоял, небрежно направив «Тип-107» ей в грудь. Хромовая Линь Фу прислонилась к стене у меня за спиной, скрестив руки на груди, очень убедительно изображая человека, абсолютно равнодушного к происходящему. В глубине коридора позади Линь бесчувственная секретарша и обитая деревом дверь с табличкой «ЗАКРЫТО» на внешней стороне.

– Эндель, я вас знаю, – глубоко вздохнув, сказала Вычеркивательница.

– Вот как?

– Вы обращались ко мне за лечением. И я… я вам помогла. – Ей практически удалось скрыть дрожь в своем голосе.

Я оглянулся по сторонам. На двух стенах висели большие гибкие экраны, черные рамки пустые. Остальные две стены увешаны фотографиями, многие ряды черно-белых снимков. Простые картинки: стиснутый кулак; женские губы; клевер с четырьмя лепестками, перечеркнутый линией; дама пик; черный Будда на белом фоне; оружие; раскрытая ладонь; символы мужского и женского полов, объединенные вместе; прописная буква «С» со строчной «с» внутри; ковбойская шляпа; голова дракона; обоюдоострое лезвие; оптическая иллюзия Эшера, изображающая человека, поднимающегося вверх и вверх по бесконечной замкнутой лестнице, – и так далее, заполняя стены от пола до потолка. Единственными вариациями среди рядов картинок были гибкие экраны, а позади Вычеркивательницы – голографический пейзаж: буколическая пастораль, много зелени, дует мягкий ветерок, неспешно плывут белые облака, бесшумно шелестит листва.

На женщине было элегантное ципао из синего шелка, с закрытой шеей, до самых щиколоток. У нее была хорошая фигура, густые черные волосы и умные, проницательные глаза. На столе перед ней стояла табличка, имя «Вычерк. Алетия Милас» светилось мягким зеленым голографическим шрифтом на черном лакированном дереве. На столе лежали забытые нефритовый портсигар и зажигалка в тон ему.

– Должен вам сказать, никаких ассоциаций.

– Послушайте…

– По-моему, – перебив ее, продолжал я, кивая на кабинет, – такое место я уж должен был запомнить.

Несмотря на то безвыходное положение, в котором находилась женщина, она нашла повод для улыбки.

– Нет, мистер Эббингхаус. Если учесть тот масштаб неврологической травмы, которую я видела в сканах вашего мозга, что являлось следствием осуществляемых на протяжении многих лет стираний памяти, это именно то место, которое вы должны были забыть стараниями ваших хозяев.

– Гм… Обыкновенно, когда я собираюсь убить человека, – сказал я, – он или умоляет, или торгуется, или пытается нести всякий вздор. Похоже, вы прибегаете к последнему: стараетесь убедить меня в том, что мы старые приятели.

– Мы с вами не старые друзья. – Вычеркивательница заговорила быстро, стараясь сдержать свой ужас. – Но я действительно занималась с вами, несколько раз.

– Вот как?

– Да, вы были в отчаянии. Вам требовалось…

– Заткнись! – тихо промолвила Линь, и женщина умолкла. Линь повернулась ко мне: – Заканчивай, Эндшпиль. Возможно, у этой стервы установлена какая-нибудь навороченная сигнализация.

Выудив из верхнего кармана джинсовой куртки мягкую пачку «Двойного счастья», я вытащил губами сигарету. Достав из кармана джинсов стальную зажигалку, я закурил. Все это я проделал одной рукой; вторая небрежно лежала на холодной стали спускового крючка.

– Обожди минутку, крошка, – бросил я Линь.

Затянувшись, я медленно выпустил облачко дыма и кивнул на письменный стол.

– Настоящее дерево. Прибыльное это ремесло, копание в памяти.

– Послушайте, – сказала Вычеркивательница. – Вы обратились ко мне, поскольку вам не давали покоя одни и те же навязчивые воспоминания. Вы принимали средство, блокирующее естественную память. Вы боялись… – Она замялась. – Вы боялись потерять свою душу.

– Душу? – сказал я. – Что-то не похоже на меня.

Женщина снова вздохнула.

– Да. Да, вы правы, беспокоилась за вашу душу я. Я так вам прямо и сказала. Вы хотели выбраться из Макао. Оставить в прошлом свою жизнь. И я запрограммировала это желание в вашу булавку памяти. Желание уехать.

Оставив сигарету болтаться во рту, я широко развел руки, показывая, что я все еще здесь.

Опустив взгляд на свои руки, Вычеркивательница тихо промолвила:

– Вы сказали мне тоже уехать отсюда.

– Хороший совет.

Я уже собирался предложить женщине выкурить последнюю сигарету, когда она снова подняла на меня взгляд, и у нее в глазах мелькнуло что-то такое, что я не успел уловить.

– И еще вы рассказали мне о своей жене. Вы хотели ее защитить. Ее зовут…

Краем слуха я уловил шепот движения – это Линь оторвалась от стены. Следующим, что я услышал, было то, как Вычеркивательница булькает кровью, у нее в горле торчит кинжал. Ощутив легкое раздражение, я оглянулся на Линь. Та предпочла не обратить на меня никакого внимания. Обойдя письменный стол, она вытащила кинжал из горла Вычеркивательницы и вытерла лезвие об ее дорогое платье.

Надежда. Вот что было в том взгляде, который бросила на меня Вычеркивательница. Надежда. Ну и поделом ей, решил я. Все те, кто в этом городе тешит себя надеждами, кончают одинаково.

Алетия Милас уставилась невидящим взором на край своего письменного стола. На груди у нее медленно расплывалось кровавое пятно, притупляя блеск шелка. Не сказав ни слова, Хромовая прошла мимо меня. Я напоследок еще раз посмотрел на Вычеркивательницу, обвел взглядом кабинет. У меня в сознании шевелилась какая-то мысль, упорно сопротивляясь тому, чтобы я ее ухватил.

Выпустив облачко дыма на мертвую гречанку, я вышел следом за Линь.

52

Преступная банда ощетинилась оружием; тусклый металл отражал огни белой с голубым вывески «Бао-сталь» напротив. Это слово, выведенное китайскими иероглифами и английскими буквами, смотрелось таким добрым и мягким. Как и свет в окнах фасада здания, дремлющего в четыре часа утра на сырой пустынной улице.

– Готовы? – шепотом спросила Линь.

Как и все мы, она была в черной металлической маске смещения, поэтому лицо ее я не видел. Но я услышал прозвучавшее у нее в голосе возбуждение. Последнее слово техники, запрещенные к использованию вне пределов армии, эти маски смещали потоки памяти, искажая записи нанокамер всех тех, кто смотрел на одетых в них людей: искривление света, искажение звука, и в придачу еще и пуленепробиваемые. Мы заранее позаботились о камерах видеонаблюдения внутри здания, однако не было и речи о том, чтобы отключить мириады обычных уличных камер. Я сменил свою обычную джинсовую пару на черные тактические брюки и куртку, с черными перчатками, всё с вплетенными нитями паутиностали армейского качества.

С нами были Призрачная Машина Чань и Мей Гуо по прозвищу «Пять Щелчков». Призрачная Машина был технарем из Гуанчжоу; Пять Щелчков в прошлом служила снайпером в отряде китайского спецназа в Наньцзине. У нее были синтетические зеленые глаза, и после очередной пораженной цели она делала себе новую татуировку. Всю ее левую руку покрывали маленькие черные бабочки, нанесенные лазером. Эти двое были людьми Лонга, абсолютно преданными. Лонг хотел иметь в этом рейде свои глаза, и я предполагал, что Призрачная Машина или Мей – а скорее всего, оба, – передавали ему по закрытому каналу потоки со своих сетчаток.

– Обнюхиватели вырублены? – спросила вполголоса у призрачной Машины Линь.

Закрыв глаза, тот проверил что-то на сетчатке и снова сосредоточил взгляд на Линь.

– (По-прежнему вырублены), – ответил он по-китайски.

«Бао-сталь» является одной из крупнейших компаний в мире, а об ее репутации может только мечтать любой магнат, заправляющий глобальными корпорациями: по большей части ее не замечают. Компания глубоко проникла во все сферы повседневной жизни – булавки памяти, компоненты ветряных электростанций, права на сетевые трансляции всех региональных футбольных лиг, популярная торговая марка темпея[38]. Бело-голубые вывески «Бао-сталь» стали чем-то вроде джинсов или глиммер-поездов: вездесущими и не привлекающими к себе внимания. Это Линь объяснила мне, что в компании нет ничего доброго, ничего невинного. На третьем этаже располагалась лаборатория по производству нейростимулянтов, которые можно загружать через булавку памяти. Увлекательное путешествие сознания, сказала Линь, неразбавленное, создающее фантасмагории настолько отчетливые, что с ними не может сравниться ни один химический наркотик. Чудесное дополнение к деятельности Синдиката Макао.

Меня это объяснение не совсем устроило, оставив сомнения.

Подобно теням мы скользнули сквозь морось, падающую на мокрый асфальт. Преодолеть входную дверь оказалось достаточно легко. Украденная магнитная карточка, синтетический отпечаток пальца, закрепленный на большом пальце левой руки Линь. Через приемную, просторное помещение, разделенное на отдельные рабочие места, длинный коридор, стальные двери лифта.

Нанокамеры, временно перепрограммированные и выведенные из строя за три минуты до нашего появления, воспринимали лица всех находящихся в кабине как лица реальных сотрудников. Голосовой отпечаток, благодаря вставленному Линь в горло модулятору, соответствовал голосу человека, имеющего соответствующий допуск.

Проще простого.

Звонок, двери лифта открылись. Охранник, черная фуражка с маленьким козырьком и сверкающей серебряной эмблемой «Бао-стали». Раскрасневшийся, он оторвал взгляд от светящегося гибкого экрана на столе и получил в глаз иглу. Сдавленно вскрикнув, охранник вскинул руку к лицу и повалился назад вместе со стулом. Линь двинулась дальше по белому коридору, держа наготове в руке электрический игольчатый пистолет. Я замыкал шествие, как было условлено перед операцией.

Проходя мимо стола охранника, я бросил взгляд на гибкий экран. Там мерцал яркими красками и образами порносайт, и я поспешно отвернулся. Гадая, что стало последним, мелькнувшим у охранника в сознании: наверное, это был стыд. Последней его мыслью был стыд по поводу того, что он смотрел на работе скабрезные японские мультики. Он не вспомнил о своей семье. О друзьях. О прожитой жизни. Лишь унижение оттого, что его застали пялящимся на двух сиськастых теток с огромными членами, возящихся друг с другом в каком-то подземелье.

Я двинулся дальше.

Впереди из-за угла вышли два охранника: Линь выстрелила одному в горло, Мей – другому между глаз из мелкокалиберного пистолета с длинным глушителем.

Перешагнув через мертвые тела, мы еще через десять метров очутились перед массивной стальной дверью, как ожидалось, самым сложным элементом нашей сегодняшней задачи. Это оказалось не так. Дверь была оснащена новшеством в виде кода, который вводился вручную нажатием на круглые металлические кнопки на клавиатуре рядом. Мы заранее нашли сотрудницу, имеющую проблемы с азартными играми, и подкупом получили у нее доступ к системе, генерирующей случайный код доступа. Добавить к этому верификацию по еще одному голосовому отпечатку и выведенную из строя нанокамеру – и мы оказались внутри.

Помещение за дверью имело все признаки навороченного центра хранения булавок памяти. Стерильная чистота, сверкающие поверхности из чистостали, светящиеся голубые экраны приборов. Ряды хрупких прозрачных коробочек из гибкостекла с булавками памяти внутри, полированные острия блестят в свете ламп.

Четыре черных силуэта в белоснежном помещении, мы шагнули вперед.

– Все оказалось слишком просто, – заметил я.

Прежде чем окинуть взглядом помещение, Линь оглянулась на меня.

– Они слишком самонадеянные, – произнесла она голосом, приглушенным маской смещения.

– Это же просто центр хранения.

Хромовая молча пожала плечами.

Стиснув зубы, я уже собирался надавить, но тут Призрачная Машина протиснулся мимо Линь, выхватил из одного из многочисленных карманов своего жилета плоскую металлическую коробочку и снял крышку. Осторожно открыв контейнер из гибкостекла, он достал булавку памяти, положил ее в коробочку и убрал коробочку в карман. Прежде чем крышка захлопнулась, я успел мельком увидеть в коробочке какое-то мерцание.

– Внешний вид у них другой, – заметил я, кивая на бронзовый блеск булавок.

– (Надеюсь на это, – сказал Призрачная Машина. – Именно поэтому мы и пришли сюда).

– Что ты хочешь сказать?

– Призрачная Машина! – строго предупредила Линь.

– (Неважно, – небрежно заметил тот. – Эндшпилю потом все равно сделают быстрое стирание памяти. Как и всем нам).

Я прошел вперед, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от Пяти Щелчков Мей, за спиной у нее.

– Твою мать, – сказал я, – что происходит?

Призрачная Машина указал на ряды коробочек с булавками памяти.

– (Следующее поколение. Втрое бо́льшая емкость, более эффективное воспроизведение, неалгоритмическая обработка и структура интуитивного отклика. Вот уже несколько месяцев ходят слухи о том, что «Бао-сталь» на грани прорыва в области технологий воспроизведения памяти. Во всех научных каналах сети строят предположения о том, что булавки нового поколения смогут управлять головным мозгом человека, страдающего болезнью Альцгеймера. Говорят, это станет первой настоящей формой общего искусственного интеллекта, гибридной моделью, сочетающей в себе автоматические функции головного мозга и мнемонические технологии. – Даже несмотря на маску, несмотря на перевод, я чувствовал в его голосе нарастающее возбуждение. – Это изменит всё!)

Я застыл, впитывая услышанное.

– У меня накрылась связь с открытым каналом, – постучав себя по виску, сказал я. – В этом помещении есть какое-то устройство постановки помех. Вы тоже отключились?

Все сказали: «да» или согласно кивнули.

Я осторожно достал из-под куртки топорик из полированной стали. Нанозаточенное лезвие раскроило Мей череп, почти не встретив сопротивления; Хромовая Линь Фу описала плавный пируэт, ее кинжал полоснул Призрачной Машине горло на первом проходе и глубоко погрузился ему в затылок на втором. Мей в предсмертных судорогах выпустила три патрона из своего пистолета, но у нее уже подгибались колени, и пули срикошетировали от пола. У Призрачной Машины хватило приличия умереть тихо; обливаясь кровью из рассеченного горла и затылка, он молча сполз на пол.

Кивнув мне, Линь склонилась над Призрачной Машиной и достала у него из кармана металлическую коробочку с булавкой.

– Какого хрена ты не сказала мне правду? – спросил я.

Спрятав коробочку в нагрудном кармане, Хромовая сунула руку за спину, доставая из рюкзачка две сферических гранаты с зарядом сверхновой.

– Успокойся. – В ее глазах, обращенных на меня, было столько же выражения, сколько и в тусклом черном металле ее маски. – Призрачная Машина был прав. Это не имеет значения.

– Твою мать, Линь! Мы ведь готовились к этому вместе! Мне нужно быть полегче со стираниями, чтобы сохранить как можно больше воспоминаний.

Линь опустилась на корточки у тела Призрачной Машины. Под его головой натекла лужица крови, ярко-красной на белоснежном полу.

Установив взрыватель, Линь поместила гранату у левого уха убитого боевика. Нужно позаботиться о том, чтобы булавка памяти сгорела дотла.

– Отношение к памяти у тебя чересчур предвзятое, Эндшпиль. Тебе нужно знать только то, как ломать людям шею. – Она подняла на меня взгляд. – И, полагаю, с этим у тебя никаких проблем.

Достав из кармана на бедре брусок Си-6, я подошел к ближней стене и сильным хлопком прилепил его к ней. Сидящая на корточках Линь качнулась на пятках.

– Эндшпиль! Лучше находиться снаружи, когда здесь все обрушится.

Пройдя мимо нее, я достал из другого набедренного кармана второй заряд Си-6 и прилепил его к дальней стене. Установив взрыватель на подключенном к сети пульте управления, я на обратном пути задержался у раскрытого контейнера с булавками памяти.

– Забери их с собой, – сказала Линь. – Мне пришла одна мысль.

– Не сомневаюсь в этом, – сказал я, беря коробочку. – Целый миллион долбаных мыслей. И ни одной из них ты не собираешься со мной делиться.

Я засунул контейнер, содержащий штук пятьдесят булавок памяти, в набедренный карман, где до того лежала взрывчатка.

– Нам нужно шевелиться! – сказала стоящая в дверях Линь. В руке она держала маленький черный контроллер. Как только он будет приведен в действие, четыре заряда, заложенных в этом помещении, взорвутся одновременно.

– И мне нужна информация.

Линь повернулась ко мне, и поскольку она по-прежнему оставалась в маске, мне не удалось прочитать зреющие в ее голове мысли. Хотя и без маски ее никак нельзя было отнести к тем, чьи мысли легко читать.

– Хорошо. – Линь кивнула. – Все, что пожелаешь. Мы выходим отсюда, и я рассказываю тебе всё.

53

Линь рассказала мне все. Ну, по крайней мере все, что она мне рассказала, походило на правду, а это было уже что-то. Из ее слов следовало, что мы не боевики наркокартеля, мы всегда работали в «Китай-алко», на протяжении вот уже пяти лет идет жестокая конкурентная борьба, и эти булавки памяти – эндшпиль этой игры. То, что охрана склада булавок оказалась такой малочисленной, объяснила Линь, было обусловлено тем, что до сих пор мы такие сильные удары еще никогда не наносили. Еще никогда не действовали так жестко, так дерзко. Только что благодаря нам война из холодной стадии перешла в горячую.

– Память, – заключила Линь, – это контроль. Сила вытекает не из дула оружия; она вытекает из того, что запрограммирован помнить человек, держащий это оружие. – Говоря, она продемонстрировала редчайший проблеск эмоций – глаза зажглись, она подалась вперед. – Это наш шанс, Эндшпиль. И если у нас есть воля, мы им воспользуемся. Воля и действие – вот что даст нам неограниченную силу. И нам необходимо лишь прикончить Лонга. В настоящий момент этот упырь с мертвым взглядом слаб. Его власть сама упадет нам в руки подобно спелому фрукту.

Мы сидели в старой таверне под названием «Таффи Льюис» в Тайпе. Подальше от людных мест, в глубине тихого переулка, в зале по большей части жители ближайших кварталов, грязная пивнушка, отделанная потемневшим деревом, утопающая в табачном дыму и сквернословиях посетителей. Мы сидели на табуретах за высоким круглым столиком, под прямым углом друг к другу, Линь лицом к одному выходу, я – ко второму. Я потягивал темное пиво, закрепляя действие виски, с которого начал. Линь заказала высокий стакан лаймового сока, и мы разделили на двоих тарелку с темпеями.

На дисплее у меня на сетчатке, как всегда, царило оживление. Программа распознавания лиц, настроенная на максимальное разрешение, на тот случай, если в зал войдет кто-то, кого мы знаем. Алгоритм генерации ответных реплик также был включен на максимум, поскольку в последнее время я частенько ловил себя на том, что теряю нить разговора. Иногда мне приходилось сталкиваться со ссылкой на какое-то событие из общего прошлого, которое – судя по выражению лица собеседника – я должен был помнить. Поэтому зрительные образы постоянно путались. То и дело всплывали обрывки прошлых разговоров, а также кадры видео, которые можно было наложить на сетчатку для просмотра соответствующей предыдущей встречи.

Все это сбивало с толку, и мне это не нравилось. Я чувствовал себя слабым. Единственным, что прогоняло медленно тлеющее ощущение унижения и мании преследования, были выпивка и насилие. Спиртное притупляло это ощущение, как и все остальные чувства. Насилие же, однако, являлось единственным местом в моей раздробленной на отдельные части жизни, где все было чистым и прозрачным, где я был абсолютно уверен в своих действиях, где я никогда не сомневался в своих решениях и где мне нужно было лишь следовать инстинкту, погребенному так глубоко, что стереть его не могли никакие старания.

– Возможно, слишком слаб, – сказал я.

– Ты о чем?

– Мы потеряли наших лучших людей.

– Это нужно было сделать.

– Пять Щелчков была хорошим воином. А… – Остановившись, я прочитал фразу, выведенную на сетчатку: – А Призрачная Машина считался лучшим программистом потоков в Синдикате.

– Считался, – повторила Линь с улыбкой, не коснувшейся ее глаз.

– Да пошла ты! Если «Бао-сталь» нанесет ответный удар, нам понадобятся все, кто у нас есть.

– Все, кому мы можем доверять.

– Все. Если мы сбросим Лонга, доверие нам будет не нужно; у нас будет страх. Своих мы больше не трогаем. Так мы только ослабим Синдикат, и если нас раскроют до того, как мы начнем действовать, вся поддержка, на которую мы могли бы рассчитывать, моментально испарится. – Медленно отпив глоток пива, я сказал: – Нельзя просто взорвать к черту всех, Линь.

– Ха! И это говорит человек, разгромивший… – Она не договорила.

– Разгромивший что?

Линь молчала, и память услужливо вывела на сетчатку варианты:

«Ссылка непонятна. Возможные варианты: 1. Контора «Бао-стали»; 2. Игорный зал на Алегрия-стрит; 3. Цветочный магазин «Белый Лотос».

Моя сетчатка обладала достаточной чувствительностью и определяла, что я задерживаю взгляд на каком-либо элементе дольше двух секунд. В этом случае выводились подробности случившегося и кадры с места.

Но вместо этого я посмотрел на Линь. Стройная женщина смахнула с пальцев крошки.

– Я хочу сказать следующее: ты ядерная бомба, Эндшпиль. Я сброшу тебя на этот город, и ты превратишь его в пепел.

– Если это и так, – сказал я, – кто говорит, что ядерные коды у тебя?

– Ха! – Линь наклонилась вперед, поставив локти на стол. Как и я, она была в джинсовой куртке; я видел блеск хромированной рукоятки лезвия, спрятанного в ножнах в рукаве. Полные губы Линь были выкрашены в пурпурный металлик, в тон ее «ирокезу». Отдельно они были чувственные, эти губы. Отдельно. В сочетании с женщиной, которой они принадлежали, губы каким-то образом только усиливали ее зловещий вид. Подобно ворчанию пантеры.

– Это в твоей природе, Эндшпиль, – хрипло промолвила Линь. – Ты не способен сдерживаться, не способен действовать тонко и аккуратно. – У нее в глазах появился блеск, говорящий о какой-то сокровенной информации, известной ей одной. – У тебя внутри бездонная пропасть. Заполненная лишь трупами твоих врагов. Однако ты никак не можешь насытиться. Мне не нужны твои коды: они и так давным-давно активированы, задолго до нашего знакомства.

Я допил пиво. От слов Линь мне стало не по себе, поэтому я заговорил о чем-то другом.

– Итак, ради чего мы предпринимаем столько трудов? Ради мира, населенного покорными зомби?

– Да, именно ради него.

– Я не знаю…

– Что ты не знаешь?

– Я не знаю, Линь, почему стал гангстером. Возможно, я нуждался в деньгах. Возможно, мне доставляло удовольствие проламывать головы. Возможно, я насмотрелся фильмов про крутых ребят. Не знаю. Но я знаю вот что: я занимался этим не ради того, чтобы повредить мозги всему миру, и в том числе себе самому.

– Повредить мозги. Ты правда думаешь, что дело именно в этом?

– Твою мать, а как еще это назвать?

– Эволюцией, – сказала Линь, и в ее голосе прозвучала спокойная уверенность.

В ответ я закатил глаза, задействовав при этом все свое лицо.

– Полный бред, твою мать!

Откинувшись назад, Линь смерила меня взглядом и скрестила ноги на круглом стальном кольце на ножках столика. На мгновение она перевела взгляд куда-то вдаль, затем снова посмотрела на меня.

Линь начала было говорить; я поднял руку, останавливая ее.

– Похоже, ты собираешься произнести речь. – Достав мягкую пачку «Двойного счастья», я закурил и жестом предложил Линь начинать. – Теперь я готов.

Не обращая внимания на мою издевку, Линь заговорила:

– Вследствие процесса регенерации клеточной структуры человеческое тело полностью меняется за девять лет. За девять лет в генетическом горниле переплавляется все, после чего восстанавливается заново: все ногти, все волосы, каждый фолликул на коже. Через девять лет тело человека становится совершенно новым, все его компоненты заменяются. Также меняются и нейронные связи, причем гораздо быстрее. И память зависит от того, как формируются заново эти связи. Все эти люди, – она обвела взглядом собравшихся в зале, – выходят отсюда и завтра вспоминают что-нибудь об этом вечере, и это означает, что структура их головного мозга чуть изменилась. И так изо дня в день – формирование новых связей.

И в значительно большей степени, чем грубая физическая составляющая, наша неосязаемая сущность течет подобно реке: в один момент времени она не такая, как в другой. Мы это знаем. Воспоминания не являются чем-то застывшим, они эволюционируют. Иногда человек вспоминает то, чего на самом деле не было, в других случаях его сознание блокирует какой-то фрагмент прошлого, обильно заполненный неудобными фактами. Все меняется, в физическом и психологическом смыслах. Непрерывный поток, единственная константа: поток.

Ну а мы с тобой – мы пошли еще дальше. Импланты, усиленные экзоскелеты, нанотехнологии, усовершенствованная экзопамять. Мы ускорили свою эволюцию, готов ты это признать или нет. Человеческий организм никогда не был скован жесткими рамками. Я отказываюсь принимать это заблуждение. – Взгляд Линь сверлил меня насквозь. – Я хочу обуздать изменения, подчинив их своей воле. И тут нет никакой скрытой сущности – есть только истина, которую мы выбираем для себя в каждое конкретное мгновение. – Она шумно выдохнула. – Твою мать, Эндшпиль, мы гангстеры: мы достигли всего благодаря своей силе. Зачем ты забиваешь себе голову этим?

– У меня такое ощущение, будто все это я уже слышал, – неуверенно произнес я, однако моя экзопамять не выдала никаких подсказок.

– Твою мать, ты сам не знаешь, что ты помнишь!

– Да. Верно. Но я в это не верю.

– Что?

– Все эти рассуждения насчет «постоянных изменений» – полная чушь. Честолюбие, проходящее через все красной нитью, не может быть случайностью. Твоя мотивация не может существовать без прошлого, без какой-то истории, ведущей ее вперед по этой проклятой дороге. И эту историю ты прекрасно помнишь, черт возьми!

На это Линь ничего не ответила. Взяв свой стакан, она подержала его в руке и снова поставила на столик, не отпив ни глотка.

– Твою мать, – прошептала она, – ты поступаешь так каждый раз!

– Каждый раз?

Линь покачала головой, не глядя на меня.

– У тебя так хорошо получается убивать, но какой же ты дерьмовый гангстер, твою мать!

Я допил пиво.

– Я просто хочу в конце всего этого остаться человеком, Линь.

Она рассмеялась, резко, презрительно.

– Я правда хочу этого. Что мы представляем собой без наших воспоминаний? Марионеток, оживших мертвецов, танцующих под чужую дудку. Где здесь сила, Линь? Для того чтобы она имела какое-либо значение, я все равно должен быть жив. По-моему, если помнить – это значит быть человеком, то помнить больше – это быть человеком в большей степени.

Поджав губы, Линь смотрела на меня так, словно я бессвязно бормочу, а не говорю.

– Чушь собачья! В конце концов, все это лишь бесполезный груз. Ложь из прошлого, давящая на нас.

Я выдохнул облачко дыма.

– Господи, Линь!.. – Я провел ладонью по редеющим волосам. – Выпей, расслабься хоть чуть-чуть.

– Я пью только тогда, когда есть что праздновать, – ответила Линь.

– Полностью согласен, – сказал я. – Лично я праздную то, что допил это пиво. – Поймав взгляд официантки, я жестом попросил ее повторить.

Вскоре официантка принесла мне еще виски и пиво, а Линь решила перестать говорить. Я поймал себя на том, что меня это вполне устраивает. Я пил виски, курил. Линь снова вернулась к невидящему взору в пустоту, мысленно прокручивая в голове свои замыслы, свои устремления. Вокруг нас продолжалась жизнь. В «Таффи Льюисе» полным ходом двигался вперед настоящий мир. Люди пили пиво и говорили о еде, работе и семье. Официантка с длинными волосами улыбалась, разговаривая с сидящими за маленьким столиком пожилыми мужчинами, которых, по-видимому, знала; те сияющими глазами смотрели на нее как на ангела. За соседним столиком неприятная семья из трех человек, не знающих, о чем говорить друг с другом, молча поедала гамбургеры. За стойкой сидел одинокий китаец, куря одну сигарету за другой и уставившись в миску с нетронутой вермишелью.

Линь следила за своим входом. Я следил за своим.

– Вычеркивательница, – сказал я. – Та, что на днях…

– Да? – пристально посмотрела на меня Линь.

– Ты выразилась весьма туманно. Каким образом… каким образом она была замешана во всем этом?

– Она не имела к этому никакого отношения, – не медля ни мгновения, ответила Линь. – Просто ненужный груз, от которого требовалось избавиться. Только и всего.

Я ей не поверил, однако это не имело значения. Бред, полнейший бред, ложь, нагроможденная на лжи. Жить среди всего этого было крайне утомительно. И день ото дня лжи накапливалось только еще больше. Я был лишен возможности видеть даже самое очевидное. Только лишь это гложущее чувство где-то в самом потаенном уголке сознания: лишь эти слова, застрявшие в горле, так и не оформившиеся. Вздохнув, я расправился с выпивкой.

– Так что дальше, Линь?

– А?

– Что будет дальше? Скажем, мы это сделаем. Свалим Лонга, сохраним Синдикат в целости, станем в конце концов царем и царицей Макао, – это и будет эндшпиль?

Линь улыбнулась какой-то потаенной улыбкой.

– Нет. Это станет только началом.

– Я так понимаю, ты не собираешься поделиться со мной этим следующим шагом?

– Пока что не собираюсь. Но непременно поделюсь. – Подавшись вперед, она положила руку мне на грудь – этот интимный жест настолько не соответствовал ее натуре, что я от неожиданности вздрогнул. – И когда мы сделаем этот шаг, мне будет нужно, чтобы ты был рядом.

Я посмотрел на ее руку, все еще слегка удивленный тем, что она лежит там. Взяв руку Линь, я положил ее обратно ей на колено.

– Просто покажи шею, которую нужно будет свернуть, – сказал я, выпуская облачко дыма, – и я ее сверну.

54

Мы вошли в номер-люкс гостиницы «Галактика» в Котае[39]. При нашем появлении Ха-Ха Пун, угрюмый китаец, говорящий на кантонском диалекте, встал и кивнул. На столе перед ним были гамбургер, от которого откусили всего один раз, бутылка темного пива и вороненый «Узи» с рукояткой, покрытой золотой эмалью.

Мы молча прошли мимо него, и дальше через открытую дверь в гостиную. Мы с Линь держали этот номер для особых гостей. Этого гостя мне пока что еще не представили. Это был пожилой тип с густыми седыми бровями, европеец. Сшитый на заказ серый костюм, голубой галстук, узкие плечи, на руках печеночные пятна. Он сидел за столом с портативным гибким экраном в руках. Мужчина даже обладал анахронизмом в виде листов бумаги с записями от руки, разложенными сбоку. Кресло, в котором он сидел, также было необычным, что-то из области бесполезной избыточности – чем тешат себя состоятельные люди. Кресло-каталка, сверкающий металл, спицы из стеклостали в колесах, мягкие подлокотники, обтянутые синей кожей. Когда мужчина поднял взгляд, кресло автоматически подстроилось, развернувшись к нам. Вероятно, система моторов кресла была подключена напрямую к си-глифу.

Когда мужчина увидел меня, его губы сжались в тонкую полоску, а в глазах сверкнула злоба.

– В чем проблемы, твою мать? – спросил я.

Выпрямившись в кресле, мужчина набрал в легкие воздух, собираясь ответить, однако Линь перебила его взмахом руки.

– Ладислав Таук. Вычеркиватель. Я говорила о том, что мне нужен человек, чтобы закончить работу Призрачной Машины с булавками. Я имела в виду именно его.

После ее слов выражение лица Таука изменилось.

– Рад с вами познакомиться, сэр, – сказал он, радуясь какой-то своей мысли. – И как вас зовут?

– Сомневаюсь, что ты сможешь произнести мое имя, после того как я выбью тебе все зубы. Посмей только еще раз вот так странно улыбнуться – и именно это я и сделаю!

Таук перестал улыбаться.

– Товар у нас, – сказала Линь.

Достав из внутреннего кармана куртки тонкую коробочку из гибкостекла, я положил ее на разложенные перед Тауком листы бумаги.

– Следующее поколение, – продолжала Линь.

Ладислав Таук облизнул губы, не отрывая взгляда от коробочки.

– А!.. – только и смог вымолвить он, похоже, лишившись дара речи.

– Вот именно, – согласилась Линь. – А.

– Вы даже не представляете себе, – промолвил Таук чуть ли не с благоговейным восхищением, – как это всё переменит!

– Это мы здесь командуем, козел! – сказал я. – А ты делаешь так, как мы скажем.

– Вот как, мистер Эббингхаус? – с нескрываемым презрением поднял на меня взгляд Таук. – Вы имеете хоть какое-либо понятие о том, что произойдет дальше? – У него хватило ума не усмехнуться, произнося эти слова, и это единственное удержало меня от того, чтобы врезать ему коленом в подбородок.

– Есть вещи и похуже, чем жить в инвалидном кресле, старая ты сморщенная мошонка, – сказал я. Вдруг я остановился, осененный внезапной догадкой. – Разве я говорил тебе свою фамилию?

Таук испуганно заморгал.

– Это я ему сказала, чуть раньше, – поспешно вставила Линь.

Таук, очевидно, решив, что со мной покончено, повернул свое кресло к ней.

– Когда я получу новый позвоночник?

– У тебя замечательные мозги, Вычеркиватель, – ответила Линь. – Предлагаю догадаться с первого раза, твою мать.

Снова сделав из своих губ тонкую линию, Ладислав Таук перевел взгляд на свою работу.

– Сколько времени у меня есть?

– Двадцать четыре часа.

Таук резко вскинул голову.

– Двадцать четыре… послушайте, на самом деле я… – Он взял себя в руки. – Эти условия невыносимы, ваши требования безрассудны, объем работ немыслимый. Мне потребуется по крайней мере…

– Заткнись! – остановила его Линь.

Ладислав Таук умолк.

– Почти всю работу уже выполнил Призрачная Машина, старик. В довершение ко всему у тебя теперь есть преимущество в виде булавки с такими возможностями, о которых Призрачная Машина мог только мечтать, лаская свой член. – Подойдя к столу, Линь оперлась на него руками. – Итак, слушай: если ты этого не сделаешь, твои крики будут неописуемыми, твои мучения – ни с чем не сравнимыми, а кровавое пятно, которое останется от тебя на полу, не отмоется ничем. Это понятно?

Пересохшие тонкие губы Таука оставались поджатыми, взор его был потуплен.

– Она задала тебе вопрос, – сказал я.

Взгляд Ладислава Таука скользнул по столу, вверх по татуированным рукам Хромовой и к ее лицу.

– Абсолютно понятно, мисс Фу.

55

«Тебя зовут Эндшпиль Эббингхаус. Сейчас 11:12 дня, пятница, 16 декабря 2101 года. Вместе со своей напарницей Линь Фу ты возглавляешь службу безопасности мистера Лонга, главы Синдиката Макао.

На протяжении многих лет Лонг обманывал тебя, убеждая в том, что ты работаешь на наркокартель. Это не так. Ты работаешь на корпорацию «Китай-алко», и все преступления, которые ты совершаешь, ты совершаешь ради нее.

Цель корпорации – получить контроль над людьми посредством булавок памяти. Ты проливаешь чужую кровь не ради увеличения прибыли. Ты проливаешь ее ради того, чтобы поработить людей.

Сегодня вы встретитесь с Лонгом; через шесть дней ты его убьешь.

Через неделю ты станешь новым хозяином этого города – или ты умрешь».

Я со стоном перекатился на бок и, пошарив на прикроватном столике, сбросил с него на ковер стакан и фишки из казино. Наконец я отыскал сигареты и, закурив, уселся в кровати.

В дверях появился силуэт Линь. Она с презрением посмотрела на меня.

– Доброе утро, дорогая! – насмешливо улыбнулся я.

Линь не ответила на мою улыбку. Черные кожаные штаны в обтяжку, обтягивающий жилет из паутиностали, сияющий в утренних сумерках, на обеих предплечьях ножи в ножнах. Облачена для сражения.

– Нам нужно одержать победу в войне.

Откинув голову на стену, я курил.

– А ты всю ночь напролет пьянствовал и играл в покер.

– Неправда.

– Неужели?

– Я также играл в «очко».

– Не шути так со мной! Я тебе не изнеженная мягкотелая жена, к которой нужно относиться с презрением!

– Жена? – сказал я. – Быстро же развивались события! В тебе проснулись инстинкты наседки, крошка? Ты хочешь свить со мной гнездышко?

– Если ты еще раз назовешь меня «крошкой», – сверкнула глазами Линь, – я совью гнездышко из твоих костей, после того как обдеру с них все мясо! – Гневно развернувшись, она скрылась.

Рассмеявшись, я покачал головой. Похоже, это означало то, что завтрак в кровать мне не принесут.

– Занавески! – произнес я вслух, и темная ткань вдоль одной стены раздвинулась, открывая унылый серый вид на затянутый пеленой проливного дождя Макао сверху, из номера нашей гостиницы. Я перевел взгляд на широкий подоконник, обставленный тонкими подушками. Любовью мы с Линь никогда не занимались. Это было не в ее духе. Мы трахались. А трахаясь, она становилась яростной и жестокой, требовательно ездила на мне верхом, кончала так, что дрожало все ее тело. Порой мне казалось, что Линь воспринимает секс как еще одну битву, в которой нужно одержать победу. А после этого она ничего не говорила. Она просто вставала с кровати, подходила к подоконнику и садилась на подушки, прислоняясь плечом к стеклу и глядя в окно, обнаженная плоть купалась в неоновых огнях города внизу. Похоже, мне не удавалось доставить ей радости, ни этим, ни чем-либо еще, чем мы занимались вместе. За исключением убийства. Лишь только после какой-нибудь кровавой операции, провернутой вместе, лишь только тогда у нее загорались глаза и она расслаблялась. Блин, иногда даже становилась болтливой.

Я снова взглянул на сообщение на сетчатке:

«Через неделю ты станешь новым хозяином этого города – или ты умрешь».

Докурив вторую сигарету, я выпустил еще одно облачко дыма и поднялся с кровати. Наслаждаясь последними мгновениями перед тем, как ноги опустятся на пол, мгновениями того ленивого сонного состояния полузабытой жизни, где я мог быть кем угодно и где передо мной были открыты любые возможности. Перед тем как прочная, словно адамантий[40], грань между тем, чтобы убить или быть убитым, рассечет надвое мое сознание, и для меня останется одна и только одна судьба, потому что я жестокий человек.

Я надел джинсы, высокие ботинки на шнуровке, обтягивающий жилет из паутиностали, базовая модель, прилегает к телу, словно вторая кожа, – такой же, как у Линь. Затем в соседнюю комнату, на барной стойке мое снаряжение: сверкающий топор, вороненая сталь автомата «Тип-107» китайского производства, кастет с надписью «Джонни Брасс», выбитой на полированном металле, и колода карт с золотым драконом на рубашке.

Топор я купил в ломбарде в Гонконге где-то с год назад. Недавно, за большие деньги я нанозаточил лезвие, обработанное антикоагуляционным составом армейского образца, что является противозаконным. При малейшем порезе таким лезвием кровь не остановится, и кровотечение будет продолжаться до тех пор, пока раненого не доставят в больницу или он не умрет. «107-й» я забрал в качестве трофея после перестрелки с «алжирскими уличными девочками»; кастет мне достался после драки в баре с одним буйным англичанином, накачанным наркотиками, который не смог подкрепить свои слова делом.

Не зная, откуда у меня карты, я, повинуясь какому-то неясному зуду в подсознании, решил проверить казино «Золотой дракон». Узнав, что в одном только Макао два казино с таким названием, и еще семнадцать разбросаны по китайским особым экономическим зонам во всей Юго-Восточной Азии, я прекратил поиски. Я имею в виду, твою мать, это же просто колода карт. Я убрал ее в верхний карман куртки.

Разгладив свой «ирокез» ладонями так, чтобы он торчал прямо, Линь проверила магазин в своем игольчатом пистолете и убрала его в кобуру на спине за поясом. Она была в новой куртке из темно-зеленой кожи с большим воротником. Подкладка пуленепробиваемая. Моя джинса́ дополнительной защиты не имела – это упущение мне следовало исправить, учитывая наши планы.

Окинув меня взглядом. Линь одобрительно кивнула.

– Ты взяла? – спросил я.

– Да, – похлопала она себя по карману куртки. – А теперь давай поговорим с этим мерзавцем.

56

Номер-люкс Лонга, гостиница «Гранд Лиссабон». Канареечно-желтые стены с силуэтами черных слонов, в воздухе аромат кедровых благовоний. Лонг сидел за круглым столом из красного дерева, взгляд прикован к нам с Линь, вошедшим в дверь. Он был в обтягивающей рубашке со стоячим воротничком, подчеркивающей изящные линии его тела, губы выкрашены в броский ярко-красный цвет, резко контрастирующий с гладкой бледностью его лица. Одна рука лежала на столе, ногти в тон губам, и выбивала отрывистый ритм.

Перед дверью нас встретил здоровенный сингапурец по имени Дезмонд Хун по прозвищу «Стена», чемпион по смешанным единоборствам, примкнувший к Синдикату после того, как предыдущий привратник Лонга бесследно исчез при загадочных обстоятельствах. Нам пришлось отдать ему пистолеты и ножи, хотя он разрешил мне оставить кастет при себе.

В комнате вместе с Лонгом были еще трое, с кем мы еще не встречались. Китайцы, мужчина и две женщины, бывшие военные, судя по выправке и коротко остриженным волосам. Черные боевые куртки и брюки; у мужчины было сверкающее сталью ружье, у одной женщины на поясе висели игольчатый пистолет и меч-катана, у второй женщины болтался на ремне за спиной компактный пистолет-пулемет. Мужчина стоял у стены позади Лонга; первая женщина прислонилась к бару, вторая появилась из соседней комнаты, смерила нас взглядом и снова скрылась.

Мельком взглянув на них, Линь посмотрела на меня. За это краткое мгновение до того, как она снова повернулась к Лонгу, я понял, о чем она подумала: «С ними мы справимся без труда». Я улыбнулся ее философии вечной войны.

– (Вы опоздали, – сказал Лонг. – На два дня).

– Мы ждали, пока шумиха немного спадет, мистер Лонг, – ровным голосом ответила Линь. – Нападение на «Бао-сталь» привлекло к себе много внимания.

– (Полный провал).

Мы с Линь переглянулись.

– Почему вы так решили? – спросил я.

– (Два ваших человека мертвы).

– Охрана оказалась сильнее, чем мы предполагали, – сказала Линь, по-прежнему сохраняя полное спокойствие. – Нас встретила группа из двенадцати человек.

– (Из двенадцати крестьян!) – прошипел Лонг, воспользовавшись китайским словом «сянбалао», которое мой переводчик-имплант интерпретировал просто как «крестьяне». Однако на самом деле это было не так. В моем мире это слово широко используется, и я узнал все его оттенки. Не просто оскорбление, эквивалент «неотесанного деревенщины», оно подразумевало никчемность – люди, чья жизнь значила меньше жизни гангстера, люди, исполняющие изнурительные, бессмысленные и мимолетные роли в большом спектакле. Такие как Лонг, выжавшие из жизни еще два или три десятка лет с помощью различных омолаживающих процедур, особо любили употреблять это слово.

– Призрачная Машина и Пять Щелчков оказались слабыми, – продолжала Линь. – Их гибель в ходе выполнения задания доказывает это. Сражение – замечательный фильтр. Хорошо, что они умерли; они были недостойны своего привилегированного положения в Синдикате.

Лонг смерил ее долгим взглядом своих старых непроницаемых глаз. Достав из верхнего кармана куртки мягкую пачку, я вытащил губами сигарету и щелкнул зажигалкой, и тут мужчина у Лонга за спиной сказал:

– (Курить нельзя!)

Мой взгляд скользнул по нему, затем вернулся к кончику сигареты, к которому я поднес огонек зажигалки.

– (Курить нельзя!) – повторил мужчина, отрываясь от стены.

Я медленно выпустил белое облачко дыма.

– Загашу я эту сигарету, – сказал я, – только в твой правый глаз.

Заколебавшись, мужчина сглотнул комок в горле.

Лонг поднял руку, показывая, чтобы он успокоился. Сверкнув глазами, мужчина стиснул ружье с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Усмехнувшись, я прошел к бару Лонга, чтобы налить себе виски.

– (Прототип), – посмотрев на Линь, сказал Лонг.

Та достала тонкую металлическую коробочку и положила ее на стол перед ним. Лонг открыл крышку – в полной тишине щелчок прозвучал громко.

Лонг перевел взгляд с коробочки на нас.

– (И также ваши булавки).

– Нет, – сказала Линь.

Лонг вопросительно поднял бровь, тонкую, словно нарисованную карандашом.

– Вот-вот начнется война, – объяснила Линь. – Мы с Эндшпилем полагаем, что для того, чтобы вести ее правильно, нам потребуется вся имеющаяся информация.

– (Мисс Фу, управляя своим бизнесом, я не ориентируюсь на мнения, высказанные моими подчиненными).

Линь молчала. Лонг ждал.

– Послушайте, – сказал я, указывая на него подбородком, в руке стакан односолодового виски. – Вы все равно не поверите в то, что увидите. За два дня мы запросто могли все подправить. Настолько хорошо, что никто не смог бы определить разницу. Так что слушайте: вы просите наши булавки, Лонг, не для того, чтобы их просмотреть, дело совсем не в этом. – Я постарался произнести это как можно спокойнее.

– (А в чем, в таком случае?)

– Власть. Вы просто хотите показать всем, что вы босс. Убедить нас в том, что командуете парадом именно вы. Быть может, вам также нужно убедить в этом себя самого. Однако в конечном счете вы только ставите под сомнение нашу преданность. Вы оскорбляете двух своих военачальников в тот момент, когда вот-вот начнутся боевые действия. А это, старина, просто глупо, твою мать.

В дверях снова появилась из соседней комнаты третья телохранительница, положив руку на пистолет-пулемет. Остальные двое переменили позу, вопросительно глядя на Лонга. Однако именно стройный старый дракон притягивал к себе все до последней унции мое внимание. Он лишь облизнул губы, позволив своим глазам на мгновение вспыхнуть черным огнем, каким-то мрачным возбуждением, после чего быстро все загасил.

– (Дело обстоит совсем не так, мистер Эббингхаус. И вы последний, к чьему мнению я прислушаюсь в вопросе, что глупо, твою мать, а что нет. А теперь мы посмотрим, действительно ли вы выполнили то, что было вам поручено).

Я затянулся. Рука у меня дрожала, самую малость.

Лонг вставил бронзовую булавку в гибкий экран, и я почувствовал, краем глаза, как Линь сменила позу. Она возьмет на себя Лонга и боевика у него за спиной, я это чувствовал. Женщина у барной стойки находилась на расстоянии вытянутой руки от меня, я мысленно представил, как использую ее в качестве живого щита, чтобы другая женщина с пистолетом-пулеметом не смогла прицельно выстрелить, я толкаю первую женщину на вторую, быстро следую за ней, сближаюсь, работаю локтями и головой.

Свечение гибкого экрана усилилось. Лонг и остальные переключили на него все свое внимание. Допив виски, я поставил пустой стакан, оказавшись рядом с боевиком с катаной. Я прислонился к обитому мягкой подкладкой дереву барной стойки, не отрывая взгляда от Лонга. Линь медленно потерла большими пальцами по остальным.

Раздался мягкий перезвон – протоколы безопасности экрана показали, что булавка чистая, и я облегченно выдохнул, спрятав это в облачке выпущенного дыма. Мистер Лонг принялся изучать ползущие по экрану диаграммы и текст и по прошествии бесконечно долгой полуминуты сказал:

– (Поразительно!)

Сторонний наблюдатель не заметил бы никаких изменений в поведении Линь и боевиков. Но тем не менее напряженность в комнате нарастала, и я налил себе еще виски. Я заканчивал второй стакан, когда Лонг наконец поднял на нас взгляд и сказал:

– (Это меняет всё).

Линь молча кивнула.

– (Общественный порядок невозможен, пока в умах бурлит хаос. Но теперь… Но теперь, мнемонические директивы, которые мы тестировали в Сыаньтанге…)

– Эта система может их поддерживать, – закончила за него Линь.

Название «Сыаньтанг» на какое-то мгновение зацепилось в моем сознании. Я отпустил его прочь.

Подцепив бронзовую булавку своими длинными красными ногтями, мистер Лонг извлек ее из гибкого экрана и зажал в ладони. У него по лицу скользнула легкая сардоническая усмешка.

– (Военачальники. Война началась. Вам следует собирать войска).

Кивнув, Линь вышла. Я последовал за ней.

57

Я сидел за столиком в кафе «Синий Кафка», расправляясь с поздним завтраком в обществе братьев Пай-Гоу и Ха-Ха Пуна, когда во входную дверь вкатилась граната. Мы встретились, чтобы перекусить перед тем, как отправиться покупать оружие в док номер 33. Я вышел на поставку шести пусковых комплексов ракет класса «земля-земля». У нас пока что не было мыслей на их счет, однако не требуется особого ума на то, чтобы выбрать цель и взорвать ее. Мы должны были что-нибудь придумать.

«Синий Кафка» – довольно обшарпанное, но чистое заведение, завсегдатаями которого являются по большей части местные. Наполовину полное, в зале с десяток посетителей. На улице шел проливной дождь. Я сидел лицом к двери, Ха-Ха Пун повернулся к ней спиной, а братья устроились плечом к плечу слева от меня. Я допивал эспрессо, когда глухо звякнул металл, ударившийся о дерево, после чего послышался звук чего-то катящегося, и серебристая граната оказалась справа от нашего столика.

Не раздумывая, я встал, сделал шаг и пнул гранату ногой, не дав ей остановиться.

От удара граната отлетела туда, откуда прикатилась. Подпрыгнув на полу, она налетела на дверной косяк и, покрутившись на боку, остановилась на пороге. Супруги-японцы, собиравшиеся зайти в кафе, замедлили шаг, вежливо взирая на лежащую под ногами гранату.

Я опустил плечи.

– Блин…

Я перекатился за находившуюся за спиной стойку, ткнув бедром в грудь изумленную официантку, и в это мгновение окружающий мир расцвел ослепительной белизной.

Стена горячего воздуха, мои глаза непроизвольно зажмурены, голова прижата к полу.

Жар спал, но лишь незначительно, и помещение наполнилось звуками падающего стекла и треском пламени. Официантка прижималась к стене у меня за спиной, колени подобраны к груди, глаза округлились от шока.

Братьям Пай-Гоу удалось втиснуться в узкое пространство за стойкой. Они стонали. Близнецы, смешанная португальская и китайская кровь, что свойственно коренным жителям Макао. Оба были одеты в одинаковые темно-красные пальто длиной по колено, оба были вооружены длинноствольными револьверами и заткнутыми за пояс кривыми ножами. Братья всё делали вместе и не любили, когда их воспринимали поодиночке. Как мне сказали, они регулярно обменивались булавками памяти, поглощая в себя самые незначительные различия характеров, и в конце концов уже сами не могли разобрать, кто есть кто.

У одного брата по лбу текла кровь, у другого на белой рубашке темнело большое пятно от кофе.

– Ха-Ха? – спросил я.

Братья дружно пожали плечами.

Зал с противоположной от стойки стороны озарялся дрожащим зеленоватым свечением.

Взяв свой «107-й», я передернул затвор. Братья достали револьверы. Подняв три пальца, я стал их загибать. Как только опустился последний палец, мы разом вскочили на ноги и…

Нас снова ударила стена жара. Кафе было объято зеленым пламенем, очаги возгорания на стенах, на потолке, на столиках, пламя капало с толстого стекла разбитых витрин, поглощая обугленные трупы в развороченном дверном проеме.

…оправившись от потрясения при виде этой кровавой бойни, длившегося долю секунды, мы открыли огонь.

Нам тотчас же ответили. Отшатнувшись в сторону, я присел, на сетчатке появилась красная стрелка, указывающая вверх, с подписью «Цель в 5 метрах выше». Понимание дошло до меня слишком медленно, уже когда поток трассирующих пуль, выпущенных со второго этажа здания напротив, нашел барную стойку. Выругавшись, я побежал, толкнул плечом дверь, ведущую на кухню, сделал три больших шага и нырнул через служебную дверь в узкий переулок позади кафе. Перекатившись, я поднялся на ноги, оружие наготове. Братья Пай-Гоу вывалились на свежий воздух следом за мной, развернувшись в противоположные стороны, револьверы в руках, один припал на колено, второй остался стоять.

Пусто. Неумолимый дождь, брусчатка скользкая от воды, запах отбросов, переулок от конца до конца двадцать метров. Ржавые железные двери, вдоль источенных непогодой стен по обеим сторонам; окна высоко, зарешеченные.

Я сделал глубокий вдох. Стрельба позади нас затихла. Где-то играла музыка, совсем близко. Я огляделся вокруг, стараясь найти ее источник.

– Вы ее слышите? – спросил я.

– Нет, – ответил тот брат, что с пятном от кофе.

– Что? – закончил за него его близнец.

– Музыку.

Как-то странно посмотрев на меня, братья снова переключили свое внимание на противоположные концы переулка.

Через мгновение до меня дошло, что музыка звучит у меня в голове. Какой-то тяжелый быстрый ритм, и голос, отвратительный, стариковский. Точнее, два голоса. Один тип пел, старик говорил.

Я отер с лица воду.

– Твою мать! Нам нужно шевелиться.

Сделав один шаг, я пошатнулся и повалился вперед; один из братьев Пай-Гоу подхватил меня под руку. Пока он помогал мне выпрямиться, я смотрел на дыру в голенище своего ковбойского сапога, где-то с дюйм в поперечнике, сочащуюся кровью. Недоуменно наморщив лоб, я стряхнул с себя руку брата.

– Повезло, – сказал я.

– Ты о чем? – дружно спросили оба.

– Липкая бомба и тысяча пуль. А мы отделались лишь испачканными рубашками и продырявленным сапогом. – Я поймал себя на том, что говорю слишком громко, стараясь перекрыть музыку, звучащую у меня в голове.

– Ха-Ха Пун, – напомнил тот брат, что был в крови.

– О! – Я постарался скрыть свое смущение – как я мог забыть! – Да. Да. Долбаные ублюдки.

– Босс, мы сейчас с ними разберемся? – спросил брат, испачканный кофе.

Его близнец молча кивнул.

На мгновение расфокусировав взгляд, я прочитал выведенное на сетчатку тактическое донесение.

– Нет, джентльмены. Их там, по меньшей мере, десятеро, и нельзя надеяться на то, что они еще долго будут стрелять, ни в кого не попадая. У меня нет сообщений о других нападениях, но нельзя исключать, что на наших людей началась самая настоящая охота. Нам необходимо незамедлительно вернуться в «Венецию», встретиться с Линь и обдумать следующую часть игры.

Братья Пай-Гоу дружно кивнули. Я побрел к выходу из переулка, они последовали за мной. Мы направились в гору, прочь от кафе, в сумерки и дождь.

58

Скрестив руки на груди, Хромовая Линь Фу наблюдала за тем, как светловолосый скандинав по фамилии Соренсон накладывает мне на ногу лангет. Пробив союзку ботинка, пуля вышла через подошву. Я оказался выведен из строя на день-два.

– Закроете за собой дверь, – сказала Линь.

Кивнув, Соренсон бесшумно удалился в соседнее помещение. Там находились братья Пай-Гоу и новенький, Свистун Ду-Ва, игравшиеся со своим оружием.

Линь дождалась, когда за скандинавом закроется дверь.

– Что теперь? – спросила она.

– Первым делом сигарета.

Линь приоткрыла было рот, собираясь что-то сказать, но затем передумала и подошла к моей куртке, висящей на спинке кресла в углу. Взяв куртку, она посмотрела на большую прожженную дыру на плече.

– Пора обновиться.

– Точно, – согласился я. – У меня есть одна мысль на этот счет.

Линь бросила мне мягкую пачку «Двойного счастья» и стальную зажигалку. Поймав их, я закурил.

– «Бао-сталь»? – спросила Линь.

– Разумеется. А кто еще?

– По пути в «Синего Кафку» вы соблюдали меры предосторожности?

– А то как же. Даже больше, чем обычно.

– Лонгу было известно про эту встречу.

Я выпустил к потолку облачко дыма.

– Возможно. Быть может, ему удалось кого-то подкупить. Но это рискованно, поскольку он должен был быть уверен насчет нас. А я сомневаюсь в том, что у него есть уверенность.

Линь поджала свои полные губы. Сегодня она остановила свой выбор на темно-синей помаде.

– Лонг уезжает из города.

– Что? Куда?

– В Шанхай. На какую-то крутую встречу. Послезавтра садится на глиммер-поезд.

Какое-то время я задумчиво курил.

– Вроде бы у нас достаточно времени, чтобы разобраться с системой.

– Да. Вроде бы.

– Нам нужно проникнуть в его окружение.

– Уже проникли.

– Отличная работа, – кивнул я.

– Не совсем. Лонг сам приказал нам сопровождать его.

Я сменил позу, чтобы унять ноющую боль в ноге.

– Он знал?

Мы задумались, Линь – уставившись в пустоту, я – на струйку дыма, поднимающуюся от своей сигареты.

– Лонг не знает, – наконец сказал я.

– Не знает, – согласилась Линь. – Но подозревает.

– В таком случае эта встреча в Шанхае очень важная. Чертовски важная, твою мать.

Линь медленно провела ладонью по гладкому черепу рядом с «ирокезом».

– Ты ни о чем не беспокойся, – сказал я. – Мы подготовились как могли. Такой прекрасной возможности нам больше не представится. И мы должны использовать ее по полной.

После того как Линь ушла, я вынул сигарету изо рта и долго смотрел на светящийся оранжевый кончик. Что-то торчало у меня на задворках сознания, что-то такое, что я чувствовал, но не мог понять. Что-то такое, что я ощущал, но не мог увидеть. Опустив руку на подлокотник кресла, я моргнул несколько раз, после чего положил на нее сигарету.

Я вздрогнул. Нахлынула боль, но я только сильнее вдавил сигарету в тыльную сторону ладони. Еще через мгновение боль прошла, и зазвучала музыка. Рок-песня, знакомая и в то же время незнакомая, завывающая гитара, мужчина-англичанин, поющий про женщину-американку. Громкость поколебалась в ту и другую сторону, затем уменьшилась, и зазвучал новый голос, сперва подпевающий текст песни, затем говорящий что-то совершенно с ним не связанное. На сетчатке замелькали какие-то тени, и я закрыл глаза.

Появился призрачный образ старика, стоящего в пустоте. Неясный, но на фоне внутренней стороны века достаточно различимый. Смутно знакомый пожилой китаец, лицо в глубоких морщинах – особенно складки в уголках губ – редкая седая бороденка и копна седых волос. Старик был в черной рубашке с большими белыми готическими буквами и, по-видимому, без штанов. В одних белых носках.

Старик поднял руки.

– Приветствую тебя, Эндель Эббингхаус, сумасшедший придурок! Итак, дружок, времени у нас немного, так что переходим сразу к делу. Ты меня не помнишь, потому что тебе знатно отсношали голову. Но я Вычеркиватель и в прошлом товарищ по оружию. В настоящий момент ты задаешься вопросом: «Что этот старый ублюдок делает у меня в голове?»

Я пробурчал что-то невнятное, соглашаясь с ним.

– Ну, смотри, как бы мне это объяснить? Ты не тот, кем себя считаешь. Тебя стерли, стерли еще раз, удалили, перепрограммировали, накормили ложью, сложили пополам десяток раз, и в конечном счете остался лишь потенциальный больной с Альцгеймером, мастерски умеющий раскраивать черепа. Итак, мы с тобой были знакомы. Тусовались вместе, выпили по банке пива, взорвали на хрен несколько фашистов. Но, просто чтобы не возникало никаких вопросов, тот парень, которого я знал, это не был настоящий ты, истинный Эндель Эббингхаус. На самом деле ты и называл себя тогда другим именем. Это была просто одна из более ранних версий, не более аутентичная, чем ты есть сейчас. Так что я не собираюсь говорить тебе, кто ты такой, потому что я понятия не имею, черт побери.

Я могу только рассуждать о самых разных людях, которыми ты можешь быть. В настоящий момент ты, скорее всего, находишься в Макао, работаешь на «Китай-алко», из чего следует, что ты, скажем прямо, полный козел. Я здесь для того, чтобы сказать, что существуют и другие возможности. Итак, кем угодно ты стать не сможешь, Эндель, это не программа «помоги себе сам», и я не твой духовный наставник. Но у тебя есть варианты стать другим человеком, и это будет лучше, чем быть автоматом-убийцей, кем ты являешься сейчас. Дружище, в настоящий момент ты лишь гулям корпоративной империи. И если ты хочешь жить так и дальше, я мало чем смогу тебе помочь.

Старик облизнул губы.

– Но я так не думаю. Поэтому я собираюсь тебе помочь. Моя конечная цель следующая: я хочу сломать планы «Китай-алко» добиться мирового господства. Выразить это по-другому невозможно, дружище. Эти деспоты с черными сердцами собираются подчинить себе все население, превратить людей в баранов. Итак, ты плохой человек, с этим не поспоришь, но ты не настолько плохой. Вся эта штука с порабощением человечества – это уже чересчур даже для тебя.

У старика задрожали брови – он улыбнулся.

– Так что, пожалуй, я прошу тебя спасти мир. Только и всего. Сейчас, – закончил старик, торжествующе потирая руки, – ты…

Музыка затихла, боль в руке вернулась, я открыл глаза. Потер их, размышляя о том, что сейчас произошло.

– «Гулям», – произнес я вслух.

На сетчатке появилось разъяснение: «гулям: у мусульман – воин-раб».

– Ого.

У меня мелькнула мысль, не схожу ли я с ума. Однако продолжалось это недолго. Закурив новую сигарету, я сделал пару затяжек, затем прижал к руке и ее.

– Сейчас, – продолжал старик, торжествующе потирая руки, – ты несешь в своей голове программу, и это полный улет. Маленький изящный алгоритм делает две вещи. Во-первых, он стремится разобраться в том заговоре, который затевают твои приятели из «Китай-алко». И, во-вторых, он жаждет, отчаянно жаждет рассказать об этом всему миру, когда придет время. Ну а твоя роль, дружище, настолько простая, что справиться с ней сможешь даже ты. – При этих словах у меня заходили желваки. Старик поднял руку, успокаивая меня. – На самом деле я хочу сказать, что независимо от того, что с тобой станется, – ну, если только не брать в расчет то, что тебе начисто оторвет голову, – эта моя маленькая схема обязательно сработает. В какой-то момент ты отдашь свою булавку одному из своих врагов. Они ее потребуют, чтобы обеспечить тебе алиби или чтобы поистязать тебя как-нибудь поизощреннее, – обычные гангстерские штучки, только бизнес и ничего личного. И, ну – ты им ее отдашь. А потом – через несколько месяцев или даже больше, когда ты сам начисто забудешь, что сделал это, мир узнает о том, что сотворили эти подонки.

Мы с тобой познакомились там, где они проводили свои эксперименты по контролю над населением. Первая фаза – заразить всех хронической потерей памяти. Мы уже какое-то время знали о ней, и она уже более или менее завершена, теперь это эндемия среди пользователей булавок. Вторая фаза – подправить память всему населению. Пока что это еще не получается. Можно тупо загрузить насильно мнемонические директивы – как это проделали с тобой; однако это будет действовать только в отношении тех, кого используют в очень специфических целях. Но даже это может быть ненадежным. Ключ в том, чтобы создать такую мощную булавку, которая сможет вместить в себя программу, способствующую созданию заданных органических воспоминаний через интерфейс между булавкой и сознанием. То есть засеять истинные воспоминания ложью, которая нужна этим сволочам.

У меня перед глазами возник образ того калеки-европейца, Ладислава Таука.

– А теперь, дружище, я не могу рассказать тебе про все то, что было у тебя стерто, но кое-что меня здорово озадачило. В твоем новом наборе воспоминаний есть несколько мнемонических директив. Элементарных инструкций: оставаться в Макао, быть верным той разъяренной вьетнамской стерве, что привезла тебя сюда, получать наслаждение, убивая людей, не выпендриваться в общественных местах и все такое. – Определенно, Вычеркиватель наслаждался собой, пусть и никто другой не разделял его веселья. – В общем, странное тут вот что: эти чудовища дали тебе новую булавку. И тут до меня дошло. В этом ничего удивительного. Булавку нельзя просто засунуть, если только не хочешь превратить жертву в полного шизофреника. Нетушки, нужно обратиться к Вычеркивателю. Но вот в чем дело: эта новенькая булавка уже была подправлена. Мой аппарат «Кандель-Ю» тотчас же это обнаружил. Вот что я хочу сказать: те, на кого ты работаешь, кто бы это ни был, даже они действуют наперекор друг другу. Так что я не знаю, что это за чертовщина, но вот как все обстоит. В общем, я оказал тебе услугу: активация этого сообщения запустит стирание мнемонических команд, загруженных в тебя. Лучшее, что я могу сделать, дружище, это вернуть тебе возможность принимать самостоятельные решения хоть в чем-то.

Посмотрев в сторону, старик почесал голову.

– Гм. Ну, по-моему, в общем-то, это всё. В сумме получается следующее: тебя капитально отсношали, и ты, скорее всего, в конце концов станешь трупом. Я просто хотел, чтобы ты знал. – Умолкнув, он провел ладонью взад и вперед по своим густым волосам, после чего продолжал, уже более подавленным голосом: – Я хотел, чтобы ты знал: ты любил своих родных. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы кто-либо так заводился, готовый сделать все ради своих близких. Ты был похож на раненую змею[41]. Не пойми меня превратно, я вовсе не считаю тебя каким-то очень уж крутым парнем – ничего такого. Но ты любил своих родных и ради них готов был пойти на все. Последним, что ты сказал мне, прежде чем лечь в машину и позволить мне приступить к стиранию, было: «Я даже не могу их помнить. Только так я могу избавить их от опасности». К сожалению, ты был прав. Абсолютно прав. Я говорю это не для того, чтобы ты разыскал свою семью. Я этого не хочу, и ты также этого не хочешь. Я говорю это, дружище, потому что у тебя есть право. Право знать. Эти люди, к которым ты пристал, они самые настоящие чудовища. Они отняли у тебя то единственное, что имело для тебя значение. Я говорю это, просто чтобы ты знал: твоя семья – ты ее спас. Прими это как утешение.

Старик хлопнул в ладоши, момент грусти остался позади.

– А теперь, великолепный австралиец – ломатель коленных чашечек, с вывернутым наизнанку рассудком, если ты понимаешь все это, скажи: «понял», и программа автоматически сотрется. Однако музыку у тебя в голове я оставлю, дружище. Замечательный рок-н-ролл, который составит тебе компанию, когда ты будешь крушить черепа своим врагам, подарок тебе от меня. – Говоря: «тебе от меня», он указал обеими руками на себя, затем на воображаемого меня.

После чего помахал на прощание рукой и растворился.

Открыв глаза, я долго разглядывал двойной ожог на тыльной стороне ладони. Маленькие черные обугленные глаза не мигая смотрели на меня.

– Понял.

59

Глиммер-поезд плавно покачивался, мчась со скоростью восемьсот километров в час в Шанхай. Мы занимали целиком два вагона в хвосте состава. Частные, принадлежащие Синдикату, прицепленные специально для этой поездки. В предпоследнем – бильярдный стол, бар с уютными креслами и игорный стол в углу. Красный ковер с густым ворсом, запах кожи, за окном мелькающий пейзаж. Бар и игорный стол обслуживали филиппинцы с непроницаемыми лицами в белых смокингах.

Братья Пай-Гоу за столом играли в ту самую игру, по которой получили свое прозвище; Свистун Ду-Ва пил кофе и смотрел что-то за опущенными веками. Дезмонд Хун по прозвищу «Стена» сидел на высоком табурете у входа в последний вагон. Если не брать в расчет его, мы полагали, что можем доверять всем, кто здесь находился.

Мистер Лонг, похоже, нам не доверял. Садясь в поезд, мы должны были отдать свое оружие. Оно было убрано в багажный отсек наверху, отпереть который мог только Лонг. Его самого мы пока что еще не видели. Оружие у нас забрали три его новых телохранителя-китайца. Мы прозвали их «Троицей Южных Клинков», по названию подразделения спецназа из Гуанчжоу, в котором, по слухам, они прежде служили. Мы до сих пор не знали их имен – знали только, из какого они города, а также то, что они всё делают вместе. Когда я указал на то, что от нас, безоружных, не будет никакого толка, если глиммер-поезд подвергнется нападению, Южные Клинки посоветовали нам не беспокоиться: мистер Лонг мгновенно отопрет багажный отсек голосовой командой.

Правда, нам позволили оставить при себе свое холодное оружие, поэтому у меня под курткой висел топор, а на левом запястье сверкал недавно купленный нарукавник «Норинко номер 7». Я отметил, что Троица вооружена импульсными пистолетами. Линь, похоже, не было до этого никакого дела. Она просто пожала плечами и отдала свой игольчатый пистолет. Я догадался, о чем она подумала: со своими кинжалами она самый опасный человек во всем поезде, никто не сможет ей противостоять. Скорее всего, Хромовая была права, что лишь усилило мое беспокойство. Мистера Лонга никак нельзя было назвать дураком.

Мы с Линь сели отдельно от остальных, так, что она касалась меня своим бедром. Держа сигарету в руке, я повернулся к ней лицом, слегка отодвигая ногу. Глубоко затянувшись, я набрал в легкие дым, наслаждаясь горечью.

– Время.

Оторвав взгляд от моего лица, Линь отвернулась к окну. Помада и тени на веках бордовые. Темно-зеленая куртка. За окном яркое солнце, мы увидели его впервые за несколько месяцев. Оно озарило лицо Линь, гладкое и молодое, такое юное. Что-то такое, что я забыл, что-то такое, что я больше не видел в нашем подземелье.

– Давно пора, – ответила Линь.

Мы встали.

– Нам нужно увидеться с мистером Лонгом, – обратился я к Дезмонду.

Тот неуютно заерзал.

– (Он сказал, чтобы ему не мешали).

– В таком случае доложи ему, что мы здесь, – сказала Линь, так мягко, что я вздрогнул.

Дезмонд расфокусировал взгляд, передавая просьбу.

– (Мистер Лонг сказал, что будет счастлив вас видеть), – не скрывая своего удивления, сказал он.

Это радушное приглашение понравилось мне не больше, чем мягкий голос Линь. Словно красноспинный и воронковый пауки обсуждают вкусовые качества мухи. Однако останавливаться сейчас было уже слишком поздно, как слишком поздно останавливаться на полпути, когда ты сиганул вниз с обрыва. Я последовал за Линь в вагон мистера Лонга.

Последний вагон был отделан приблизительно так же, как и предыдущий: красная кожа, ковер с густым ворсом и обитые деревом стены. Тут никакого игорного стола не было, а дверь в дальнем конце вела в личные спальные покои Лонга. За окнами мелькали рисовые и соевые поля Южного Китая, высоченные черные солнечные мачты и небольшие огороженные поселения инженеров и техников, обслуживающих эти мачты. Среди полей встречались деревушки с крытыми черепицей крышами и хозяйственными постройками из бамбука, узкие, но ухоженные асфальтовые дороги и изредка обнесенный красной стеной буддийский храм.

Мистер Лонг сидел в дальнем конце вагона и пил чай из белой как кость фарфоровой пиалы. Он был в безукоризненной белой рубашке со стоячим воротничком и богато украшенном красном шелковом жилете. Я никогда прежде не видел его в этом жилете и посчитал само собой разумеющимся, что в ткань вплетены нити из паутиностали. Его изящные пальцы сжимали пиалу; когда мы вошли, он отпил глоток, глядя на нас своими старческими глазами поверх ободка. При нашем появлении двое из Троицы Южных Клинков, мужчина и женщина, встали и шагнули к нам навстречу. Третья осталась сидеть в дальнем конце вагона рядом с Лонгом, положив руку на рукоятку импульсного пистолета и устроив из этого целое представление.

Улыбнувшись подошедшей ко мне женщине, я ударил ее, прямой тычок левой, со всей силой, точно в подбородок. Хрустнула кость, голова резко дернулась назад, и женщина рухнула мне к ногам. Линь открытой ладонью ударила мужчину в горло, после чего вонзила ногу в коленный сустав. Тот упал, хрипло крича, одна рука на шее, другая – на изуродованном колене.

Вне всякого сомнения, Троица Южных Клинков двигалась быстро и свое дело знала. И все-таки нужно отдать должное эффективности неожиданной жестокости. К тому же мы, в конце концов, были приближенными Лонга и, следовательно, занимали в иерархии более высокое положение, чем рядовые телохранители.

Я поднял руки вверх и обратился к третьему члену Троицы. Женщина держала импульсный пистолет нацеленным мне в голову.

– Мы могли бы их убить, – сказал я. – Мы этого не сделали. И тебя нам необязательно убивать.

Быстро переведя взгляд с меня на Линь и обратно, та сглотнула комок в горле. Лонг просто ждал, совершенно невозмутимый, глядя на нас так, словно мы были действующими лицами какого-то шоу от первого лица, на которое он случайно наткнулся.

– Мы пришли сюда за Лонгом, а не за тобой. После того как все закончится, никаких репрессий в отношении вас не будет. Мы с Линь станем заправлять Синдикатом. Вы получите в нем важное место.

Судорожно переводя пистолет с Линь на меня и обратно, боевик молчала.

– Итак, ты новенькая, но не сомневаюсь, это тебе известно: Хромовая является самым быстрым и смертельно опасным человеком в Макао. Прежде чем ты выстрелишь из своего пистолета, Линь, – я кивнул на свою напарницу, – вонзит кинжал тебе в горло. – Я сделал еще один шаг.

– (Больше ни шага, Эндшпиль!) – К ее чести нужно сказать, голос у нее был твердый, рука с пистолетом не дрожала. Мистер Лонг лениво закинул ногу на ногу, лицо равнодушное.

– Проблема с этим игрушечным пугачом в том, – продолжал я, – что он даже не свалит меня с ног. В меня уже стреляли, и не раз, так что я, ну, к этому привык. Если Линь не всадит в тебя кинжал, я подойду и сверну тебе шею.

Вагон плавно покачивался, окружающий мир проплывал мимо, в полном неведении. Мужчина у Линь в ногах стонал и покачивался, зажимая разбитое колено.

Я решил испробовать другой подход.

– У нас с тобой давние отношения. Ты знаешь, что мне можно верить. Неужели ты правда хочешь умереть за этого бескровного вампира, сидящего позади тебя?

Линь вопросительно подняла бровь.

Женщина облизнула губы. Было бы полезно узнать, как ее зовут.

– (Я признательна вам за то, что вы помогли моей сестре, – сказала она. – Но…)

Заговорила Линь, голос у нее был гораздо тише, чем у меня, однако почему-то силы в нем прозвучало больше.

– Ты не можешь вспомнить, почему работаешь на Лонга, правильно? Тут твои воспоминания растворились в эфире. Никаких других причин помимо того, что он босс, а ты – обученный боец. Но теперь ты не просто обученный боец. Теперь ты живешь в мире, где уважение и личные связи имеют большой вес. Я и Эндшпиль: вот кого ты уважаешь – вот кого уважают все в Синдикате Макао. Все знают, что мы со временем станем новыми боссами. Все это знают. – Линь облизнула губы. – И вот это время настало.

У женщины поникли плечи, словно из нее выпустили воздух. Убрав пистолет в кобуру, она, даже не оглянувшись на Лонга, направилась к выходу.

Лонг бесшумно поставил пиалу на стол. Какое бы изумление ни вызвала у него потеря личной охраны, скрыл он свои чувства чертовски хорошо. Лонг ждал, закинув ногу на ногу, внимательно наблюдая за нами. Я чувствовал, как по мере того, как он молча сидел и смотрел, у меня нарастало напряжение, в кулаках, в груди. Мы помогли женщине-боевику перенести ее товарищей в соседний вагон и закрыли за ней дверь.

Линь достала свои кинжалы. Она медленно повернула их, сверкнув лезвиями, и опустила к бедрам.

Стиснув левую руку в кулак, я сказал:

– Щит!

Активизировался нарукавник «Норинко», и через мгновение толстый браслет шириной два дюйма трансформировался в идеально круглый щит два фута в поперечнике, слегка выпуклый, с центром у меня на запястье. Это была матово-серая полупрозрачная стеклосталь армейского качества, с нанокарбоновыми трубками и жаропрочным покрытием. Никакая пуля, никакой клинок не смогут этот щит даже поцарапать. Другой рукой я достал из-под джинсовой куртки сверкающий топор.

Вагон имел в поперечнике около двенадцати футов, однако между диванами с одной стороны и двумя небольшими обеденными столиками – с другой оставался проход шириной всего фута четыре. Мистер Лонг находился в двадцати футах от нас, по-прежнему невозмутимо сидящий. Открыв лежащий на столике перед ним золотой портсигар, он достал тонкую белую сигарету и закурил.

– Завидное самообладание, – сказала Линь, – для мертвого ублюдка.

Лонг с любопытством посмотрел на нее, словно на какое-то невиданное доселе насекомое, после чего выпустил из приоткрытого рта длинную струйку дыма. Похожую на дымок от костра, тлеющего где-то у него внутри.

– (Ну вот, опять, – сказал Лонг. – Три камня в ситуации «ко»[42]).

Линь медленно двинулась вперед по проходу, я последовал за ней.

– (Опять неизбежный проигрыш. Хотя вина в этом отчасти также моя. Я посчитал, что рабство лучше смерти. Я ошибся).

– О чем это ты? – спросил я.

– (Бедные, ограниченные существа!)

Линь застыла на месте.

– Говори, подонок!

Лонг провел кончиком пальца по идеально правильной брови.

– (Такое происходит уже не в первый раз), – сказал он.

Мы молчали. У меня возникли опасения, что Лонг просто стремится потянуть время. Возможно, он послал сигнал своим подручным, находящимся в поезде. Мы с Линь остановились посредине вагона, в промежутке между двумя столиками.

– (Три года назад вы двое уже пытались сбросить меня. Планы, рожденные на грязном белье кровати в какой-то убогой гостинице в Котае. Варвар и грязная вьетнамская баоцзы, оба неотесанные крестьяне, я ждал вас тогда, и я ждал вас сейчас. Ну, не совсем сейчас, – добавил Лонг. – Я полагал, что ваша нерешительность продлится еще месяц, но я ошибся, оценивая ваши жалкие умишки. – Он перевел свой взгляд на меня. – Ты не задумывался, почему Линь просто не прикончила тебя тогда, на кладбище?)

Я едва не спросил: «На кладбище? На каком кладбище?» Но я решил промолчать и дать Лонгу высказаться: быть может, из его разглагольствований я узнаю что-то такое, что не должен знать.

Увидев, что я молчу, он сам ответил на свой вопрос.

– (Потому что она хотела, чтобы ты остался жив. Я наблюдал за вашей схваткой через ее поток. Линь хотела, чтобы ты остался жив, но также хотела доставить тебе страдания. Мстительность и ревность, полагаю, базовые чувства низменного существа, стремление наказать тебя за то, что ты бросил ее ради той китайской племенной кобылы. Вот только в ходе той схватки на кладбище Линь слишком много возомнила о себе и поплатилась за это. Я получил наслаждение, наблюдая за вами, хотя неудача Линь меня изрядно огорчила).

Тут я оказался окончательно сбит с толку. «Китайская племенная кобыла»? Я оглянулся на Линь; та ничего не сказала, подчеркнуто игнорируя меня. Но также она и не попыталась остановить мистера Лонга.

– (Это Линь убедила меня оставить тебя в живых после Сыаньтанга, – продолжал тот. – Это, должен признать, было ошибкой с моей стороны. Я позволил своему желанию унизить врага одержать верх над насущными заботами по управлению Синдикатом. Также сыграло свою роль и любопытство, порожденное моей прошлой профессией. Мисс Фу проявила предусмотрительность, убеждая меня, поскольку она знала, что ты понадобишься ей, если она вздумает предпринять еще одну попытку захватить трон. Вот какие у вас отношения: Хромовая ведет за собой, Эндшпиль безропотно следует за ней. Неотесанный дикарь, ведомый хули-цзин[43], варваром и коварной соблазнительницей).

Я снова посмотрел на Линь, на этот раз задержав на ней свой взгляд. Схватка между мистером Лонгом и мной была делом второстепенным; главное значение всегда имело его противостояние с Хромовой Линь Фу. Это откровение должно было меня уколоть, однако этого не произошло; я уже давно все знал, это было частью тех погребенных глубоко под землей знаний, которые я носил в себе.

– (Но вот вы снова стоите передо мною, не догадываясь о том, что битва уже проиграна. Я расправлюсь с вами так же, как сделал это в предыдущий раз. Вы позволили себе стать слишком слабыми. – Лонг постучал покрытым красным лаком ногтем по металлу у себя за ухом. – Этот разъем исключительно для открытого канала и связи. У меня нет гнезда для булавки памяти. Такие есть только у дураков. У крестьян, отчаянно жаждущих найти утешение и поверить в какую-то электронную тень из прошлого).

Пока Лонг говорил, лицо у него нисколько не изменилось. Просто лицо молодого мужчины, эмоций не больше, чем если бы он обсуждал то, что съел на завтрак. И все-таки я что-то уловил.

– На этот раз все будет по-другому.

Лонг вопросительно поднял брови.

– Если только ты не хочешь сказать, что сознательно загрузил вирус с той булавки-прототипа, которую мы тебе дали, после чего с готовностью распространил его по всем остальным булавкам, вставленным в свой гибкий экран. Если только не хочешь сказать, что позволил нам забрать программу мнемонических директив, разработанную Призрачной Машиной и доведенную до ума Ладиславом Тауком, и вывернуть ее так, чтобы сейчас все до одного боевики Синдиката Макао считали нас с Линь лучшими кандидатами в боссы. Возможно, верили, что мы как-то спасли им жизнь, проявили доброту в отношении их близких, помогли им расплатиться с долгами, – верили во всю ту чушь, которую программа находит у них в голове и выворачивает наизнанку. Это действительно так? Что ж, полагаю, еще они помнят кое-что такое, что им совсем не нравится. Беспринципность, мстительность, жестокость, проявленные тобой. Что-нибудь в таком духе. Твоей власти пришел конец. – Я указал на него топором. – Ты труп, твою мать! Просто ты этого еще не знаешь.

Позволив себе легкую усмешку, Лонг протянул ко мне руки, ладонями к себе. Из указательного и среднего пальцев на обеих появились лезвия. Тонкие, металл такой чистый, что в ярком свете они показались чуть ли не белыми – до тех пор, пока в четырех пальцах не вылезли по восемь дюймов стали. Лонг небрежно скинул ногу на пол, встал и принял боевую стойку, к нам боком, ноги расставлены, четыре лезвия сверкают в свете ламп.

– (Что ж, все мы умеем делать сюрпризы).

Кружась, он налетел на нас. В буквальном смысле: руки вытянуты в разные стороны, стремительное мелькание, стальной ураган, движения более быстрые, чем у всех тех, кого мне доводилось видеть. Более быстрые, чем даже у Хромовой Линь Фу.

Опомнившись, я отступил назад, поднимая щит. Скрежет, искры. Линь вскрикнула, а Лонг уже был далеко, в десяти шагах от нас, там, откуда начинал. Похоже, Линь была потрясена не меньше меня; она провела тыльной стороной по щеке и изумленно уставилась на кровь на ней. Порез, который проходил от носа и заканчивался в дюйме от уха, сочился кровью, покрывшей нижнюю половину лица.

У меня гулко заколотилось сердце, в груди поднялась черная ярость, и я с ревом бросился вперед, поднимая щит и топор. Лонг усмехнулся за долю секунды до того, как я обрушился на него, после чего исчез, за исключением его ноги, поставившей мне подножку, отчего я впечатался, раскинув руки, в деревянную дверь в дальнем конце вагона, ведущую в его личные покои. Дверь разлетелась, и я провалился в полумрак комнаты за ней.

За те несколько секунд, что потребовались мне, чтобы тряхнуть головой, подняться на ноги и вернуться обратно, двое противников обменялись между собой, пожалуй, сотней ударов. Линь Фу и Лонг превратились в мельтешение мелькающей стали и искр; в промежутке между выпадом и парирующим блоком, между ударом ногой и ответным ударом ногой я успел увидеть лицо Линь, мрачное и сосредоточенное.

Лонг стоял ко мне спиной. На мгновение противники остановились, и Линь попятилась назад. Шагнув вперед, я обрушил на Лонга топор, лезвие сверкнуло, со свистом рассекая воздух.

Не знаю, какими там долбаными боевыми технологиями был начинен затылок Лонга, но он, предупрежденный, отскочил в сторону, вскидывая руки горизонтально. Лезвие топора прошло мимо предплечья, Лонг развернулся, нанося наотмашь удар Линь, однако она, воспользовавшись тем, что его внимание на мгновение оказалось отвлечено, ударила его ногой по ребрам. Лонг отпрянул назад, уходя от удара, налетел на стол и, изящно перескочив на него, опустился на ноги, снова принимая исходную боевую стойку.

Линь выглядела далеко не лучшим образом. Грудь вздымалась от напряжения, зеленая куртка была распорота в нескольких местах, на щеках и ногах порезы, и еще она получила удар в рот, рассеченная нижняя губа кровоточила.

Лонг, напротив, казался совершенно невозмутимым. Если он и дышал, я этого не замечал. Единственной раной у него была капелька крови на белой рубашке, под правым бицепсом. Капелька крови, затем больше, пятно начало медленно и неумолимо расплываться. Мой топор, теперь вонзенный в противоположную стену, скользнул ему по руке. И какие бы медицинские усовершенствования ни использовал Лонг, в ближайшее время этот порез не затянется, учитывая то, что я обработал лезвие топора антикоагулянтом.

Однако мистер Лонг, похоже, ничего не замечал. Он окинул нас с Линь удовлетворенным взглядом, от которого у меня кровь в жилах застыла, и остановил свой выбор на мне, указывая двумя лезвиями своей правой руки. Мелькнувший металл, боль, затем началась музыка. Пошатнувшись, я отступил на пару шагов назад и опустил взгляд. На правом бедре расширялись две красных полосы, длинная рана на внутренней стороне и вторая прямо по мышце, а внутри блеск стали. Лонг… он выстрелил своими лезвиями-пальцами!

Когда я поднял взгляд, на месте тех, которыми Лонг в меня выстрелил, уже выросли два новых, песня у меня в голове ревела, а Хромовая и Лонг сцепились снова. Я двинулся по проходу, подволакивая ногу, непроизвольно делая шаг на каждый второй такт.

Ба-дуп, ба-да да ба-да ба-дадада.

Шаг, шаг, шаг.

И тут Линь дала мне шанс. Она подстроила свой яростный выпад кинжалами как раз в тот момент, когда я приблизился к Лонгу сзади, тот вынужден был отступить назад, парируя удар, и я воткнул кулак с бронзовым кастетом ему под левую лопатку. Со свистом выпустив воздух, Лонг развернулся, поглощая удар, целясь лезвиями мне в горло. Но я уже подошел вплотную, продолжая двигаться, нанося удар головой. Лонг присел, мой удар скользнул ему по макушке, Лонг использовал инерцию для сальто назад, перескочив через кинжалы Линь, а я устремился за ним, мимо Линь, отражая его отчаянные удары своим щитом, целясь им Лонгу в лицо. На этот раз щит попал ему точнехонько в подбородок, Лонг отшатнулся назад, и я, не раздумывая, схватил его за горло и поднял в воздух, со всей силой врезав им по массивной входной двери вагона.

Дверь треснула, прямо посредине. У мистера Лонга оказался разбит нос, по тонкому подбородку потекла кровь. Правый рукав потемнел из белого в алый от крови из раны, которая так и не затягивалась. У него были сломаны ребра и рассечено бедро, всё благодаря Линь.

Мы хорошенько поквитались с ним.

Однако несмотря ни на что, у Лонга горели глаза.

Линь крикнула, предупреждая меня, а я слишком поздно осознал свою ошибку.

У меня на руке вздулись мышцы в отчаянной попытке сломать Лонгу горло. Слишком поздно. Обвив обеими руками мое запястье, он дернул его вниз.

Несомненно, лезвия в пальцах были сделаны из какого-то долбаного навороченного сплава. Определенно, такого, у которого не возникало никаких проблем с плотными мышцами и усиленными костями. У меня в ушах взревела музыка. Кисть и половина предплечья оказались отрезаны от руки. Я отшатнулся назад, рот в изумленной «О», а из обрубка хлынули струи крови. Моя спина на что-то наткнулась, а весь мой мир сжался до размеров раны. Во всем вагоне ничего кроме рева музыки – я выдернул из джинсов ремень, обмотал его вокруг культи и затянул жгут зубами и трясущейся здоровой рукой. На сетчатке замигали тревожные сообщения от медицинской системы, волна слабости уронила меня на колено. Я затягивал полоску черного кожзаменителя до тех пор, пока она не впилась мне в руку, после чего поток крови иссяк до тонкой струйки.

Морщась под надрывным ревом гитарного соло, я окинул взглядом вагон, не в силах ни на чем сосредоточиться. Окна были забрызганы кровью, подушки на диванах были распороты, один столик опрокинулся и разбился. Линь стояла в нескольких метрах от Лонга спиной ко мне, и я, стиснув зубы, постарался сосредоточить взгляд на ней. Оба кинжала оставались у нее в руках, лезвия были красными.

Похоже, мистер Лонг испытывал раздражение. Только это чувство и было написано на его лице: раздражение.

Его подбородок отвалился вниз. В буквальном смысле, как у змеи, вынимающей нижнюю челюсть из суставов, чтобы заглотить добычу. В глубине горла блеснуло что-то металлическое, после чего Лонг выдохнул огонь.

Выдохнул… огонь.

У него отвалилась нижняя челюсть, и он выдохнул огонь!

Я заморгал, не в силах поверить своим глазам. Но я ощутил жар, увидел тонкий язык голубоватого пламени, вырвавшийся у него изо рта, Линь запоздало попыталась отвернуться, прикрывая лицо курткой.

Она вскрикнула.

Моя левая рука, подчиняясь какому-то инстинкту, проследить который мой перенасыщенный музыкой мозг не смог, пошарила и нашла позади какой-то предмет. Бутылку. Только тут до меня дошло, что я опираюсь о барную стойку. Шагнув вперед, я бросил бутылку в Лонга.

Тот не замечал бутылку в течение каких-то имевших решающее значение долей секунды, а когда заметил, небрежно отбил ее рукой, втягивая пламя в себя. Бутылка разлетелась на три части, и находившаяся внутри жидкость выплеснулась ему на лицо и руку. Последствия этого мы с ним осознали одновременно, у него глаза вылезли из орбит, у меня рот начал кривиться в усмешке.

Лонг вспыхнул как факел, от пояса и выше поглощенный оранжево-голубым пламенем. Наверное, чистое везение. Судя по всему, в бутылке был шестидесятиградусный ром.

Из огненного шара вырвался пронзительный крик. Моя недолгая усмешка погасла. Я услышал этот крик даже сквозь музыку. Это был агонизирующий крик ребенка. У меня в груди все перевернулось.

Мистер Лонг устремился к окну, оставляя за собой на ковре горящий след. Из человеческого факела вырвались два длинных языка пламени – мне потребовалось какое-то мгновение, чтобы сообразить, что это его руки, – колотящие по окну вагона, разбивающие стекло. Я ухватился за барную стойку позади, и в этот момент стекло разлетелось вдребезги, и объятые пламенем, кричащие, судорожно дергающиеся останки мистера Лонга унесло навстречу солнечному свету.

Лишь одно-единственное мгновение, словно выхваченное фотовспышкой из его жизни, запечатлелось у меня на сетчатке, после чего он исчез. Следом за этим вагон ожил голубым пламенем, ползущим вверх по стенам, по потолку. Сделав над собой усилие, Линь кое-как дотащилась до меня, кисти рук и макушка почернели, в сосредоточенных на мне немигающих глазах живая боль. Куртка осталась где-то позади, принесенная в жертву огню.

Я сделал нетвердый шаг по направлению к Линь, затем еще один, сомневаясь в том, что ноги смогут вынести вес моего тела. Врывающийся в разбитое окно сквозняк трепал мне волосы и одежду.

Наконец я добрался до Линь, и она схватила меня обеими руками, яростно. Прижалась ко мне, а я, шатаясь, двинулся дальше, опираясь окровавленным обрубком руки о спинки диванов, чтобы удержать равновесие, направляясь прямо в огонь. Закашляв от дыма, я собрал остатки сил, чтобы продолжать идти, а Линь собрала остатки сил, чтобы держаться за меня.

В конце вагона открылась дверь, и там стояли братья Пай-Гоу, ошеломленно взирая на нас. Так далеко – слишком далеко, отделенные удушливым дымом и голубым пламенем. С таким же успехом они могли находиться на долбаной Луне, блин.

Задыхаясь и покачиваясь вместе с поездом, я пробирался сквозь пламя, пожирающее середину вагона, через почерневшее пятно на полу, где только что стоял Лонг. Я закашлялся, легкие горят, в голове снова началась эта долбаная дурацкая песня, замкнутая в бесконечный цикл. Казалось, мои ботинки прилипли к полу, возможно, расплавившись. Зрение померкло, и я увидел человека, большого, бородатого, ползущего по богато украшенному ковру к своей отрубленной руке; где-то вне себя я взревел, чувствуя смыкающиеся края бездонной пропасти, протестуя против неизбежности смерти.

Затем я увидел двух маленьких девочек, прекрасных, таких прекрасных. Они улыбались мне, стоя на темном деревянном полу нашей маленькой квартиры на Руа-да-Гамбонья. Солнечный свет озарил комнату своим теплом, и две сестры – дочери, это были мои дочери, – улыбнулись одинаковыми, но в то же время разными белозубыми улыбками, одна лукавая, другая с широко раскрытыми в восторге глазами. Свет в комнате погас, и вместе с ним улыбки на лицах у девочек, увидевших меня, какого-то окровавленного призрака. Музыка и мрак затмили всё, а затем начала угасать даже музыка.

Я снова взревел.

Оторвав ноги от ковра, я сделал два шага, три, четыре…

Крича, хотя не мог слышать себя, пять шагов, шесть, семь…

…и толкнул Линь братьям. Те поймали ее: каждый схватил ее одной рукой, другой закрывая лицо от дыма.

Я ввалился через дверь в соседний вагон. И закрыл глаза. Чьи-то руки перевернули меня. Музыка у меня в голове затихла.

– Дайте мне… дайте мне сига… – выдавил я.

60

– Сигарету?

Я застонал, морщась от ослепительного света, просачивающегося сквозь сомкнутые веки.

– Сигарету? – повторил голос.

На второй раз я сообразил, что это была Линь. Потребовалось какое-то время на то, чтобы свет из ослепительного стал просто ярким, а я смог сфокусировать взгляд. Когда обе эти вещи наконец произошли, я обнаружил Хромовую Линь Фу, смотрящую на меня. В руке она держала мягкую пачку «Двойного счастья», одна сигарета высунула свою голову среди остальных, и я потянулся за ней.

И все закончилось тем, что я лишь указал на нее обрубком руки, покрытым твердой полупрозрачной мембраной. Я несколько секунд таращился на недостающую четверть своей конечности, прежде чем протянул левую руку и взял сигарету.

Линь щелкнула стальной зажигалкой. Выглядела она усталой, измученной, даже постаревшей. В уголках глаз сеть мелких морщинок, которые я прежде не замечал. Рука у нее была ярко-красная, как и макушка. Похоже, и то, и другое было намазано какой-то мазью. Движущаяся чешуя татуировки на плечах поблекла и стала безжизненной. Волосы полностью сгорели.

– Вид у тебя просто ужасный, твою мать, – сказала Линь.

– И это говорит вьетнамка, из которой сделали барбекю!

В глазах у нее мелькнула улыбка.

– Бывало и похуже.

Затянувшись куревом, я огляделся по сторонам, стараясь понять, где нахожусь. Красный потолок, ковер, стены, обитые деревянными панелями. Я лежал на кожаном диване, подключенный к капельнице, висящей на железном штативе. За окнами со скоростью восемьсот километров в час мелькал окружающий мир.

– Мы еще не приехали? – спросил я.

– Уже возвращаемся назад, – ответила Линь, садясь на стул рядом со столиком, придвинутым к дивану, на котором я лежал.

На столике стояли бутылка саке с зеленой этикеткой, белый керамический кувшин и две маленьких чашки с тем же самым рисунком в виде зеленой птицы, что и на кувшине.

– Ты провел в отключке двадцать четыре часа, – отпив глоток саке, сказала Линь.

– Ого! Где все остальные?

– Там же, где были в предыдущий раз. – Она указала взглядом на помещение. – Мы купили новый вагон.

– Мы?

Допив саке, Линь снова наполнила чашку одним плавным, идеальным движением. Ожоги, длинный шрам на лице, вероятно, еще куча других ран, которые я не мог видеть, и тем не менее двигалась она по-прежнему легко и изящно.

– Теперь мы с тобой новые хозяева Макао, Эндшпиль. Подтверждение этого было получено на встрече в Шанхае.

Я медленно впитал эту информацию.

– Кажется, получилось слишком просто.

– Ты хочешь сказать, что разговор со старым драконом был простым?

Пожав плечами, я молча затянулся, уставившись в потолок.

Краем глаза я увидел, что Линь налила себе еще саке.

– «Бао-сталь» и «Китай-алко» пришли к соглашению, – сказала она.

Удивленный, я снова повернулся к ней. Линь подала мне чашку саке. Взяв чашку рукой, держащей сигарету, я залпом выпил саке и протянул пустую чашку обратно, пробормотав при этом слова благодарности.

– Смещение региональных боссов, – продолжала Линь, – особенно в Макао – это просто часть делового процесса. Имеет значение только то, как новый режим справится со своей работой. Эндшпиль Эббингхаус и Хромовая Линь Фу – что ж, репутация у нас неплохая. Большие боссы не особенно любят, когда их человека устраняют без разрешения, однако мистер Лонг происходил не из того семейства, не состоял в партии и никогда не служил в армии. Впрочем, даже если кому-то и было до этого дело, все это несущественно.

Следующий вопрос я задал одними глазами.

– Все это несущественно, – повторила Линь. – Потому что две крупнейшие корпорации в мире только что заключили перемирие, вошли в соглашение, если так можно выразиться. Это не обыкновенная сделка. Это величайшее событие, случившееся за пятьдесят последних лет, твою мать.

Застонав, я перевернулся на бок. По большей части я ничего не чувствовал. Наверное, все дело в хороших обезболивающих.

– Ладно, не ограничивайся половиной рассказа, – сказал я.

– Большие шишки решили, что горячая фаза войны – это плохо для наших коммерческих интересов, особенно если открытый канал прознает о том, что речь идет не просто о гангстерских разборках, а о двух крупнейших корпорациях. Обвал стоимости акций. И даже хуже, если широкая общественность проведает о том, что причиной войны являются наши булавки памяти. «Китай-алко» играл ведущую роль в черном искусстве неврологических изменений, постепенного ухудшения памяти, а совсем недавно – в разработке прямых мнемонических директив. Ну а «Бао-сталь» – она разработала такую мощную, такую продвинутую булавку, что можно будет использовать слабые места человеческого сознания в таких масштабах, о которых мы раньше только мечтали. – Линь посмотрела в окно, в руке забытая чашка с саке. – Революция, – шепотом закончила она.

– Ты говоришь совсем как Лонг, – сказал я.

– У нас с ним нет ничего общего, – возразила Линь, даже не потрудившись посмотреть на меня. – Лонгом двигала ненависть.

– А тобой?

– Злость.

Если она и говорила мне прежде, в чем тут разница, твою мать, я давным-давно это забыл, и у меня не было ни малейшего желания узнавать это заново. Поэтому я молча курил, позволяя ей мысленно изучать мрачный пейзаж пустых, покорных человеческих рассудков.

– Каким образом в «Бао-стали» узнали о том, чем мы занимались? – спросил я, когда мое курево закончилось.

Оторвав свой остекленевший взгляд от пустоты, Линь снова посмотрела на меня.

– О, там уже давно обо всем догадались, – пожала плечами она. – Также там пришли к выводу, что деградация памяти хороша для бизнеса – разбивает веру людей в новые технологии, только и всего. Нет, «Бао-сталь» затеяла длительную игру, выжидая, когда процент зависимости среди населения достигнет критических значений, когда дороги назад больше не останется. Быть может, там хотели разоблачить деятельность «Китай-алко», быть может, не хотели, однако теперь это уже больше не имеет значения. Корпорация собирается править миром, и что с того, что вдвоем с партнером?

Допив саке, Линь аккуратно поставила чашку на стол. Вагон покачивался, я кивком попросил новую сигарету. Достав сигарету из пачки, Линь вставила ее мне в рот и дала прикурить. Пожалуй, вряд ли стоило лишиться руки, чтобы увидеть ее такой непривычно спокойной и, блин, чуть ли не милой. Однако приятно, когда она дает прикурить, вместо того чтобы нападать с кинжалами в руках.

Я заморгал, удивляясь этой странной мысли. И глубоко затянулся.

Прежде чем я смог хорошенько обдумать то, что пришло мне в голову, Линь продолжала:

– Мы были нужны мистеру Лонгу для войны. До того самого момента, как поступило предложение от «Бао-стали». Когда хозяева «Китай-алко» приказали Лонгу отправиться в Шанхай, он догадался о том, что назревает. Лонг также сообразил, что, если соглашение будет достигнуто, мы с тобой станем не нужны. Вот почему он захватил нас с собой в это маленькое путешествие. Чтобы нас убить, если возникнет такая необходимость.

– Странно, что до того он позволил нам встретиться с ним.

– Гм?

– Ну как же, у себя в вагоне, до того.

– Порой ты бываешь непроходимо туп, Эндшпиль, – покачала головой Линь.

Накачанный лекарственными препаратами, я курил, не в силах на нее обижаться.

– А?

– Лонг много чем занимался. Он был Вычеркивателем. Был…

– Подожди – Лонг был Вычеркивателем?

– Разумеется. Одним из лучших. И еще он был очень честолюбивым. Верил в то, что сможет своими экспериментами завершить войну во Вьетнаме. Видел себя национальным героем.

Я покачал головой, не зная, как к этому относиться.

– Но также Лонг был гангстером. Вот в чем все дело, Эндель. Гангстер не может выказать страх, когда двое подчиненных просят о встрече. Лонг страдал неуемным высокомерием, как и любой бы на его месте. Он решил, что справится с нами, – неважно, с помощью своих телохранителей или без них. Лонг так решил, поскольку в прошлом уже справлялся с нами. По крайней мере один раз, в чем он признался. Так что да, Лонг принял нас, потому что он направлялся на торжественную встречу, где его должны были короновать, а мы для него по-прежнему оставались двумя крестьянами. Несмотря на все – крестьянами. Двумя маленькими человечками, рассудил Лонг, которым просто не по зубам такой большой человек, как он.

Я глубоко затянулся. Наслаждаясь сигаретой. Наслаждаясь плавным ритмом поезда.

– Линь, мои близкие живы?

Линь протянула руку, чтобы поставить чашку с саке, и промахнулась мимо стола на четыре дюйма. Упав на ковер, чашка осталась лежать на боку. Я постарался как можно внимательнее проследить за тем, как Линь откликнулась на мои слова: сперва удивление, быстро сменившееся пленкой сдержанной ярости, затянувшей глаза, этим знакомым блеском профессионального убийцы.

– Как… – начала было она.

– Просто скажи, живы ли они.

Линь молча уставилась на меня, обдумывая свой ответ. В конце концов она решила сделать его простым.

– Да. Да, они живы, Эндшпиль. Мы с тобой заключили сделку. Ты выполнил свою часть. Я выполнила свою.

Я выпустил долгий выдох, спрятав его в облачке дыма. Тугой узел, затянувшийся у меня в груди где-то под сердцем, развязался. Тяжесть и напряжение, о которых я до сих пор даже не подозревал, рассеялись.

– Зачем ты оставила меня при себе, Линь?

– По необходимости.

Я махнул сигаретой, предлагая ей продолжать.

– Не буду повторяться, Эндшпиль. Мне требовалась черная материя твоего стремления к насилию.

– Тут есть нечто большее.

Линь попыталась почесать скальп, но поспешно отдернула руку, прикоснувшись к блестящему красному ожогу.

– Начнем с того, что я перед тобой в долгу. Поэтому я тебя спасла. От жизни обычного законопослушного гражданина, безликого и безымянного.

– Это уже ближе, – после некоторого молчания согласился я. – Но и это еще не всё. О чем там говорил Лонг? Про нас с тобой. У нас что-то было, до того как я познакомился со своей женой?

– У нас было все, – тихо промолвила Линь.

– Мы были вместе?

Она с неприкрытым презрением смерила меня взглядом.

– Вот что ты об этом подумал? О своем члене? Нет! – Линь покачала головой. – Нет. У нас был весь мир. А ты выбросил все это ради той китайской стервы.

По мере того, как поезд приближался к Макао, сгущались сумерки. В окна забарабанили капли дождя. Вдалеке у горизонта змеиным жалом сверкнула молния.

– Сейчас у нас есть всё, Эндшпиль. Все, о чем мы только мечтали.

– Ничего этого я не помню, Линь.

– Ты хотел этого так же, как этого хотела я.

– Возможно. Однако сейчас мне кажется, что это был какой-то другой человек. Другая версия меня. И я не знаю, хочу ли я этого теперь.

– Забудь свою долбаную семью! Ты можешь дать своим близким только хищника-потрошителя.

– Да, – сказал я. – Да. – Я курил, глядя на молнии. – Однако тебя, Линь, я также не хочу. Я не хочу того, что ты замыслила. Когда мы говорили об этом в последний раз… – Я подождал, когда на сетчатке появится подсказка. – Когда мы говорили об этом в последний раз, ты даже не захотела отвечать на мои вопросы. Даже после всего этого.

– Ты хочешь узнать мои планы, Эндшпиль? Ты хочешь узнать, что будет дальше?

В ее голосе прозвучало что-то такое, что я снова посмотрел на нее. Линь подалась вперед, у нее внутри что-то нарастало, подобно грозе за окном.

Сделав последнюю затяжку, я докурил сигарету. Я находил какое-то умиротворение в том, как покачивался вагон, в том, как дым извивался утончающимися струйками в воздухе у меня над головой, и своем незнании. Незнании всего этого.

– Нет, – наконец сказал я. – Нет. Я не хочу знать. Я больше не хочу знать все это.

Откинувшись на спинку стула, Линь расслабила подбородок, беря себя в руки.

– В таком случае, что же ты хочешь, твою мать?

– Совсем другое.

– Что?

– Что-то тихое и спокойное, Линь.

– Вот как? Остепениться, устроиться на работу в какую-нибудь контору? Да я бы наложила на себя руки, если бы мне пришлось пойти на такое!

– Тебе следует остепениться, Линь. Устроиться на работу в какую-нибудь контору.

– Умник какой!

– Но нет, – сказал я. – Нет, блин. Этого я не хочу.

– В таком случае что?

– Деньги.

– Всего-то?

– Нет. Это только первый пункт. Сколько мы заработали, вышвырнув из вагона этого поджаренного любителя потрахать свиней?

Линь тряхнула головой, всего один раз.

– Ты всегда был таким мелким существом, Эндшпиль. Во всех своих версиях. Всегда мыслил мелочно, мечтал мелочно. Деньги. Самая примитивная мечта самого убогого существа. Деньги. Злой дух, порабощающий честолюбие мелких людишек.

– Господи, Линь! Ты либо угрюмо хмуришься, затачивая свои ножи, либо излагаешь свои долбаные взгляды на мир, твою мать. Мне больше по душе, когда ты играешь роль молчаливого громилы. По крайней мере, в этом случае я могу убеждать себя в том, что ты не общественно опасный психопат.

Не успел я вздрогнуть, как кинжал Линь, сверкнув хромом, вонзился по самую рукоятку в спинку дивана у меня над самым ухом. Она усмехнулась.

– В моей социопатии нет ни унции ошибочных заблуждений и самообмана. Все мои цели кристально ясны.

Я сохранял полное спокойствие. И, как я понял, дело тут было не в препаратах. Просто мне стало все равно. От сознания того, что мои близкие живы, напряжение у меня в груди спало. Однако после того как оно угасло, я обратил внимание на другое. На зияющую пустоту. Немцы называют это «Welterweight»[44]. Я был австралийцем, однако имел немецкую фамилию, так что, вероятно, где-то в моем прошлом был предок-немец, объяснивший мне значение этого слова. У меня не сохранилось ни крупицы воспоминаний, подтверждающей это предположение, и, как верно заметила Линь, это все равно не имело никакого значения. Однако это слово – оно всплыло у меня в сознании и осталось на поверхности, предлагая мне изучить его. Грубый его перевод – «мировая скорбь». Расхождение надежд и ожиданий человека с реальностью окружающей действительности: тоска по такой вселенной, которая невозможна, и боль от осознания того, что этого никогда не будет. Зияющая пустота навсегда останется во мне глубоко спрятанной, отчего это чувство становилось более глубоким и в то же время жалким. Я тосковал по миру, который даже не мог себе представить, я переживал утрату того, о чем не мог вспомнить.

Повернув голову, я посмотрел на рукоятку клинка, не обращая внимания на Линь. Где-то на протяжении долгого пути что-то во мне сломалось. И я, блин, понятия не имел, что. И все же в одном Линь ошибалась: насчет денег. Деньги – это всё. В таком мире мы жили, и эту твердую как алмаз реальность не смогут изменить никакие заверения в обратном.

Я переключил внимание с кинжала на лицо Линь. Оно снова стало привычно холодным. Линь смотрела на меня так, словно старалась принять какое-то решение. Жизнь или смерть, предположил я, – первое, что мелькает у нее в голове всякий раз, когда она встречает нового человека.

– Я хочу покинуть эту лестницу, – сказал я наконец.

– Лестницу?

– Замкнутую лестницу, на которой застрял. Покинуть эту долбаную… эту долбаную бесконечную лестницу, по которой вынужден ходить кругами снова и снова. Постоянно вверх, вверх и вверх.

Линь молча ждала.

Я вздохнул.

– Ты получила то, что хотела. Лонг мертв, ты стала хозяйкой Макао. Я помог расправиться с ним и спас тебе жизнь. А теперь я хочу выйти из игры.

– Из того бизнеса, каким мы с тобой занимаемся, – сказала Линь, – выхода нет.

– Чепуха! Тот техник с новыми булавками – он как раз сможет это сделать. Ты передо мной в долгу.

Линь помолчала, размышляя.

– Так что же ты хочешь? – наконец спросила она.

– Удалиться на покой. И вот то выходное пособие, которое ты мне дашь: одна булавка следующего поколения. Мне надоело быть дурачком, который не знает, твою мать, какой сегодня день. Я хочу, чтобы моей жене перевели пятьдесят миллионов юаней. Она как-нибудь проверит свой банковский счет – и опля, деньги на нем. И, наконец, мне нужна наноочистка.

Линь собралась уже заговорить, но тут мне пришла еще одна мысль.

– Да, и еще одно, – сказал я, указывая на свою культю. – Новая штуковина тут совсем не помешает.

– Очищение, – задумчиво промолвила Линь. – Ты еще слишком молод. Это будет пустая трата времени.

– Я чувствую себя долбаным стариком, Линь. Но да, конечно, сейчас это будет менее эффективным. Я получу сколько – пять, десять лет? Но мне все равно. Я хочу стать на десять лет моложе и даже не знать о том, что я стал на десять лет моложе. Полное стирание всего, что было после того, как я приехал в Макао, сохранить все то, что было до этого. Мне нужна новая булавка – чистая, без каких-либо скрытых директив, чтобы я смог снова функционировать в этом мире. Забери мою старую, – сказал я. – Оставь себе в качестве сувенира.

– Сувениры – это не по моей части.

– В таком случае, почему ты настаиваешь на том, чтобы оставить меня при себе?

– Хорошо, Эндель, – сухо улыбнулась Линь. – Договорились.

– Чтобы все это сработало, – продолжал я, – тебе нужно будет постепенно стереть меня из воспоминаний твоих людей. Убрать этот дополнительный фрагмент, когда они обратятся для того, чтобы подправить свои булавки. В конце концов настанет момент, когда все будут считать, что Лонга убила ты и ты одна. Настанет момент, в котором меня никогда не существовало.

– Очистка обойдется дорого, – заметила Линь. – После нее не останется ничего, чтобы переводить твоим близким.

– У Лонга в номере есть сейф. И там найдется кое-что. Достаточно крох, чтобы помочь моим близким переждать какое-то время.

– Возможно. А может быть, Лонг там просто хранил коллекцию фарфоровых кукол. – Линь смерила меня задумчивым взглядом. – И кем же ты собираешься стать, Эндшпиль?

– Понятия не имею. Что-нибудь далекое от того, чем я являюсь сейчас, но не слишком далекое от моей натуры.

Протянув руку, Линь выдернула кинжал из спинки дивана и убрала его обратно в ножны на руке. Она показалась мне какой-то маленькой, одинокой.

– Ты выбираешь прозябание в безвестности, – промолвила Линь, по-прежнему тихо. – В то время как мы могли бы перевернуть весь мир. Стать титанами, стоящими над ним.

– Нет никакого величия в том, чтобы отправлять людей в землю.

Линь невесело рассмеялась.

– Ты такой глупый, Эндшпиль, просто неисправимо глупый! Убивать людей – это единственное величие, оставшееся в мире.

Ничего не ответив на это, я лишь указал подбородком на сигареты. Достав одну, Линь вставила мне ее в рот, задержав пальцы на моих губах, после чего дала прикурить.

– Выйти из игры, Линь. От меня тебе все равно не будет никакого толка. Что-то не так с моей программой, это глубже, чем память, и исправить это невозможно. Я выдохся. А если ты подумываешь о том, чтобы промыть мне мозги, снова превратить меня в свою послушную марионетку… – Я указал взглядом на кинжал в ее руке. – Тогда лучше покончить с этим прямо сейчас. Пропасть у меня в груди – она… она сейчас полностью закрылась. А без нее я ничего не смогу тебе дать. Не осталось больше никакого желания. Никакой ненависти. Не осталось ничего. – Я выпустил дым к потолку. – Ты передо мной в долгу.

Линь помолчала какое-то время.

– То есть ты хочешь порвать со мной?

Улыбнувшись, я поморщился от боли.

– Дело не в тебе, дорогая, дело во мне.

– Вот уж точно, твою мать! – улыбнулась в ответ Линь.

Хромовая Линь Фу шумно вздохнула. После чего встала и подошла ко мне, вплотную, и заглянула мне в глаза. Вынув у меня изо рта сигарету, она заменила ее своими губами, страстным поцелуем. Я откликнулся, и во мне поднялась горячая волна, прорвавшаяся сквозь летаргию обезболивающих и транквилизаторов. Однако когда Линь наконец оторвалась от меня, я был этому рад. Жар у меня в груди – он был другого рода: болезнь, лихорадка.

У Линь блеснули губы.

– Ты вышел из игры, – сказала она. – Прощай, Эндшпиль.

– Прощай, Линь.

Линь вышла из вагона, плавно покачиваясь в ритм поезда. Каким-то образом я почувствовал, что больше никогда ее не увижу.

61

Линь Фу начала завтрак с фо-бо из настоящей говядины, половины свежего французского батона и кофе со сгущенным молоком как раз перед полуднем, когда начали поступать первые сообщения. Братья Пай-Гоу – вдвоем примерно вдвое превосходящие потребности Линь в людях, однако рассчитывать на что-либо другое она все равно не могла, – вернулись из прихожей, услышав, как она ругается. Когда они спросили у нее, в чем дело, Линь молча указала на гибкий экран.

Половину экрана занимала снятая крупным планом голова китайца с квадратной челюстью, ведущего англоязычного канала; на второй половине красовался логотип «Китай-алко». Внизу подпись крупными буквами: «СКАНДАЛ С БУЛАВКАМИ ПАМЯТИ».

Ведущий излагал подробности хорошо поставленным проникновенным голосом:

«…из нескольких анонимных источников начали поступать три часа назад и продолжают поступать сейчас, после того как мы уже вышли в эфир. Эти источники указывают на программу, встроенную в «булавки бесконечности» нового поколения от «Бао-стали», которая позволит вводить потребителям определенные “внушения”. Вычеркиватели, с которыми мы связались, назвали эти внушения “мнемоническими директивами”, теоретической формой нейропрограммирования, которая уже на протяжении многих лет обсуждается в научном сообществе. За последние полчаса были преданы огласке новые утечки – на этот раз в отношении “Китай-алко”, непримиримого конкурента “Бао-стали”, – с пугающими заявлениями о непоправимом вреде, который наносят головному мозгу булавки памяти, используемые повседневно. Пока что эти заявления не получили подтверждения, мы подчеркиваем, что они остаются голословными, что…»

Внизу экрана красным голографическим шрифтом бежала строка комментариев:

«Эксперты сомневаются в достоверности источников». – «Представители “Бао-стали” отрицают то, что им было известно о существовании каких-либо мнемонических директив». – «Курс акций крупнейших производителей булавок памяти рухнул». – «Чжан Вей Кардашьян отписывается от всех подписчиков на свой канал в “Эго”». – «”Тяньцзинь теда” побеждает “Арсенал” 3:0». – «По утверждению источников, за проблемами с булавками памяти стоит хакерская террористическая группировка “Джейн Доу”». – «Массовая братская могила, обнаруженная недалеко от Сыаньтанга, может иметь отношение к скандалу с булавками памяти». – «Правительственные органы призывают сохранять спокойствие, учитывать текущее состояние рынка…»

– Полная задница, – заметил один из братьев. – Надеюсь, я не заражен.

Ведущий выпуска новостей продолжал:

«Далее, у нас есть тайно сделанная запись, в которой официально зарегистрированный Вычеркиватель по имени Ладислав Таук признаётся во всех этих преступлениях какому-то неизвестному. Мы проверили подлинность этой записи, которую вы сейчас сможете просмотреть».

На экране появился новый сюжет. Какое-то помещение, похожее на подземелье, сверкающее оборудование из чистостали, а перед всем этим пожилой европеец в белом халате с выражением нескрываемого презрения на лице.

«– Прежде чем мы начнем, – произнес знакомый голос, резкий, как визг бензопилы. – Зачем ты этим занимаешься?

– Что зачем? – косматые брови Таука взметнулись вверх.

– Зачем предаешь свою профессию. Превращаешь людей в послушный скот.

– О, вот как? – презрительно фыркнул Ладислав Таук.

– Да, именно так.

Он помолчал, размышляя, и наконец решил высказать все.

– Вы видели мир, в котором мы живем? Люди уже превратились в послушный скот. Они безоговорочно верят самым продажным демагогам. Предпочитают прозрачную ложь игровых симуляций жестокой правде действительности. Гигантские корпорации знают их лучше, чем знают себя они сами. У них нет воли: они покупают то, что им говорят покупать, смотрят то, что им предписано смотреть, ненавидят тех, кого они обучены ненавидеть. Любое новшество, созданное на основе науки о памяти, не изменит ни на йоту жалкую, апатичную глупость обычного человека. Это станет лишь незначительным улучшением всего того, что было прежде».

Линь убрала звук гибкого экрана.

– Разыщите Таука.

– А затем? – спросили братья Пай-Гоу.

– Сбросьте его в дыру памяти.

Братья кивнули.

– Живо!

Братья тотчас же ушли, закрыв за собой дверь.

Откинувшись на спинку стула, Линь шумно вздохнула и провела рукой по своим гладким волосам. К настоящему моменту они отросли уже примерно на пару дюймов. Линь выкрасила их в темно-зеленый цвет, ровный, матовый, и расчесала пробор слева. Шрам под волосами уже почти полностью затянулся.

Глядя на экран, Линь через несколько минут вспомнила про свой кофе. Когда выпуск новостей закончился, она лишь покачала головой и прошептала: «ублюдок!» Отломив от батона хрустящую горбушку, Линь окунула ее в фо-бо и принялась жевать.

Ее взгляд скользнул по панораме, которая открывалась за широкими окнами. По панораме Макао и его казино, накрытых покрывалом ярких огней и неоновой лжи, которая пробивалась сквозь дождь и полумрак правды, предлагая нечто лучшее. Эти неуклюжие, самоуверенные памятники алчности, построенные на неисправимых пороках человеческой природы. Деньги. У денег нет ни памяти, ни преданности, ни чувств. Их интересуют только они сами, они хотят только того, чтобы их стало больше. Такое грубое и примитивное божество, но в то же время самое правдивое. И город, поклоняющийся этому примитивному и правдивому божеству, этот город можно понять. Его можно контролировать. И вот теперь этот город принадлежит ей, Линь. Она смотрела сверху вниз на все эти слабые, мимолетные души, которые жили своей мимолетной жизнью, дышали и плакали, к чему-то стремились, чего-то желали. Они не были рабами своей памяти и тех воспоминаний, которые выбирала для них Линь, – пока что не были; однако они все равно были рабами.

Выключив гибкий экран, Линь Фу задумалась. Оставшись одна, она улыбнулась своим мыслям, на которые никак не повлияли экстренные выпуски новостей.

62

Роберт Кёниг по прозвищу «Железная Рука» пил виски с кока-колой вместе со своими приятелями-бойцами в баре «Чан Тай Цуань» в Городе Грез, когда прямо к нему подошла китайская принцесса, попросившая угостить ее выпивкой. Точнее, приказавшая. Приятели Железной Руки вопросительно подняли брови и одобрительно причмокнули, когда он ответил: «Почему бы и нет?» и повел ее к столику, держа в руке то, что она выбрала. Принцесса заказала себе пиво. Великан усмехнулся, удивляясь ее выбору.

Железная Рука и молодая женщина сели друг напротив друга. Она одарила его легкой, непринужденной улыбкой. Было в этой улыбке что-то такое, что Роберт ответил ей тем же.

Ему было под тридцать, гладко выбритый, с густой копной черных волос. Его проницательные глаза были голубыми от природы и, следовательно, частенько становились темой для разговоров. На руках и на лице у него было несколько затянувшихся белых шрамов. Один шрам на лбу поднимался к волосам, разделяя их на протяжении сантиметра, прежде чем скрыться под густой всклокоченной шевелюрой. Когда у него спрашивали, Роберт отвечал, что потерял руку и приобрел шрамы, врезавшись на глиммер-байке в грузовик «Китай-алко».

У молодой женщины была идеальная кожа за исключением одной маленькой родинки под левым глазом. Практически идеальная: при ближайшем рассмотрении, в ярком свете боец заметил маленькие морщинки в уголках глаз. Почему-то это понравилось ему еще больше. Она была в изрядно поношенной кожаной куртке и вытертых джинсах, но в то же время от нее веяло культурой и утонченностью.

– Девушки редко первыми подходят ко мне. Да, кстати, меня зовут Роберт.

– Цзиань, – ответила молодая женщина. – А ваше имя я знаю, Железная Рука. – Она указала стаканом с пивом на кибернетическую конечность. – Определенно, вы, крутые ребята, не отличаетесь особой оригинальностью.

– О, вы смотрите бои? – несколько удивившись, спросил Роберт.

– Я смотрю бои с вашим участием.

Роберт улыбнулся, услышав эти слова. Улыбка у него получилась смущенной, вопрошающей: «Кто эта женщина?» – Он положил протез на стол, титановый сплав тускло блеснул в лучах света казино.

– Вы не похожи на обычную поклонницу смешанных единоборств.

– Вероятно, потому, что я таковой не являюсь.

– Да, вижу. – Роберт окинул ее оценивающим взглядом. – Вы решили развлечься, совершив экскурсию в трущобы?

– Ну, Макао – это одна огромная сверкающая трущоба, так что, пожалуй, можно сказать и так.

– Вы не здешняя?

– По мне это сразу видно?

– Дорогая леди, это вы ведете наш разговор, а я его лишь подхватываю.

– Да, к счастью, не здешняя. – У нее весело заискрились глаза. – Я из Шанхая. Сюда я лишь приезжаю время от времени в гости. Вам следовало бы как-нибудь приехать и увидеть собственными глазами ту часть мира, где живу я.

– Да, – согласился Роберт, чересчур поспешно. После чего: – Возможно.

– Возможно?

Он покраснел, самую малость.

– Вы так молоды, – сказала женщина, обращаясь скорее к себе самой, чем к сидящему напротив собеседнику.

– Я сам этого не ощущаю.

– Вот как?

– Цзиань, попробуйте сами пару лет позаниматься смешанными единоборствами. И вы больше не будете чувствовать себя молодой. – Произнеся имя «Цзиань», Роберт насладился тем, как оно слетело у него с уст. По какой-то причине ему захотелось произнести его снова, а затем еще раз.

– А, – сказала женщина, медленно вращая на столике стакан с пивом. – В любом случае я для вас слишком старая.

– Мы уже подошли к этому, Цзиань? В таком случае в этом месте я должен сказать: не верьте этому ни секунды!

– К тому же у меня двое детей.

– Так. Ну, у нас в Австралии есть выражение для таких, как вы.

– Просветите меня.

– «Вкусная мамочка»

– Ого! – закатила глаза Цзиань. – Что ж, вот почему в экономическом плане ваша страна относится к третьему миру.

– Эй! – притворно изобразил гнев Роберт.

– Все в порядке. – Цзиань заговорщически подалась вперед. – Я питаю слабость к варварам.

– Да? – спросил Роберт. Вблизи от нее едва уловимо пахло сандаловым деревом. Он поймал себя на том, что покраснел, и от его смущения улыбка Цзиань стала еще шире. Он кашлянул. – Вы действительно совершаете экскурсию по трущобам.

– Гм. Пожалуй, в этой грубости что-то есть.

– Что ж, давайте за это выпьем! – Приветственно подняв свой стакан, Железная Рука отпил глоток.

– Но есть один момент, – сказала Цзиань, протягивая руку к пуговице на его куртке.

– И какой же?

– С этой курткой придется расстаться.

– Ого, миледи! Мы с вами не женаты.

– Да, – подмигнула ему Цзиань. – Пока что. Но всему свой черед: сначала мы идем танцевать.

Изящно повернувшись на высоком табурете, Цзиань соскользнула вниз и двинулась прочь. Увидев, что Роберт не последовал за ней, она оглянулась.

– Так ты идешь, ковбой?

Железная Рука опустил взгляд на свое виски. Медленно потер большим пальцем стакан, после чего снова посмотрел на Цзиань.

– Мы с вами уже встречались?

– Я похожа на женщину, которую ты смог бы забыть?

– Ха! Нет. Пожалуй, нет.

Она не отрывала от него взгляда.

– Итак, ты идешь?

– Да, – сказал Роберт. Он встал, забыв про виски, забыв про приятелей. – Да, я иду.