Но теперь я снова гадаю, не похоже ли то, что мы чувствуем в своем сердце сегодня, на капли дождя, продолжающие падать на нас с промокших листьев, хотя само небо уже давно прекратило проливаться дождем. Я гадаю, быть может, без наших воспоминаний не останется ничего и наша любовь потускнеет и умрет.

16

«Тебя зовут Эндель Эббингхаус.

Сегодня среда, 1 сентября 2101 года. Ты находишься в Шаньвее, Южный Китай. У тебя две дочери: их зовут Кайли и Вейчи. Твою жену зовут Цзиань. Ты вместе со своей семьей бежал из Макао. Ты пытаешься добраться до Шанхая.

Твой бывший босс, заправила торговли наркотиками в Макао мистер Лонг, долгое время стирал твою память, уничтожая твою личность, в том числе воспоминания о твоей семье. По его приказу были убиты твои близкие друзья, Ха и Вангаратта.

Теперь он хочет расправиться с тобой».

Застонав, я заворочался в кровати. Я дважды перечитал сообщение на сетчатке, пытаясь его понять. Когда мой рассудок наполовину ожил, я пошарил на прикроватном столике, нашел сигареты и вытряхнул одну из пачки. Я выкурил полсигареты, выпуская к потолку облачка дыма, прежде чем наконец решил сесть. Номер, в котором я находился, мог принадлежать любой сетевой гостинице, расположенной в любой точке земного шара: бурый ковролин с узором из грязно-белых кругов, желто-коричневые абажуры, обращенное на кровать зеркало. Справа от меня раскладушка, белье на ней сложено.

Полоска света, проникающая в окно, была слишком яркой, чтобы выглянуть наружу. Впрочем, смотреть там было особо не на что. Половина города под водой, затоплена после прорыва плотины, возведенной коррумпированными подрядчиками, над водой возвышаются неказистые бетонные коробки жилых домов, пустые скорлупы, взирающие на окружающий мир чернеющими глазами. Вторая половина города – закрытые угольные электростанции, ржавое оборудование автомобильных заводов, фабрик пластмассовых игрушек и прочие ископаемые реликвии эпохи углеводородного топлива. Каким бы богатым ни был Шаньвей, китайское правительство рассудило, что город слишком загрязнен, чтобы его восстанавливать, слишком разрушен, чтобы его спасать.

Наша гостиница находилась в одном из немногих уцелевших зданий в городе, и управляющий настолько отчаянно нуждался в клиентах, что согласился принять наличные. Меня это устроило как нельзя лучше.

Дверь в ванную была открыта, за ней виднелось тесное помещение, выложенное поцарапанной плиткой, по большей части чистой, и душевая кабина. В ванной никого не было.

Моя семья исчезла.

– Цзиань! – окликнул я пустое помещение, словно это слово являлось магическим заклинанием, призванным вырвать меня из этого сна, чтобы я проснулся и увидел рядом жену и детей. Пожалуй, оно меня вырвало, в том смысле, что эхо моего голоса заполнило пространство, где должны были бы находиться мои близкие.

Потянувшись за лежащим на ночном столике пистолетом, я увидел записку. Мигающую зелеными буквами на гибком экране: «Отправились за завтраком. Скоро вернемся».

Напряжение у меня в груди ослабло. Откинувшись спиной к стене, я выкурил еще одну сигарету. Мой рассудок вернулся ко мне, и я насладился его присутствием вместе с никотином. Мне стало лучше после того, как я впитал множество воспоминаний Цзиань.

Я скачал из открытого канала простенькую программу помощи экзопамяти, еще когда мы находились в Гонконге. Когда я работал в Макао, нам не разрешалось использовать даже базовую экзопамять – лишь сильно усеченную версию, полученную от Синдиката. В течение первых нескольких дней после нашего бегства я поручил программе отобрать из воспоминаний Цзиань основные события с моим участием и по ночам загружать их в мои сны. Транзакционные воспоминания работали, выстраивая ощущение того, что пережили вместе мы с Цзиань. И, оказывается, наше общее прошлое было чертовски хорошим.

Воспоминаниям Цзиань даже удалось оживить кое-что из моих собственных атрофированных нейронов. Восстановить полоски своей жизни, которые я считал забытыми, извлечь их из тех темных закутков, куда их запихнули. Я вставил более старую булавку памяти – та, которой я пользовался в последнее время, была давным-давно загажена мнемонической отравой, состряпанной мистером Лонгом, настраивавшей мое сердце против себя самого.

Старая булавка была заполнена тремя годами воспоминаний. Я сохранил ее вопреки всему, зашив в подкладку кожаной куртки. Не было ничего умного в том, чтобы хранить подробные визуальные записи собственных преступлений. Разумеется, худшие из них были стерты, по крайней мере, те, которыми интересовалась полиция. Но многое из той жизни сохранилось: мои связи с преступным миром, места́, где я часто бывал, мелкие провинности.

Мне пришлось стереть на булавке год, чтобы освободить место для новых воспоминаний, – я выбрал наиболее старые. Вся экзопамять была запрограммирована вставлять воспоминания из прошлого в сны для того, чтобы создавать и укреплять самосознание. Поэтому время от времени я просыпался с мыслью, что я младше на несколько лет, что я по-прежнему нахожусь в Макао, живу в маленькой, но уютной квартире в лучшем районе города, вместе с Цзиань и Кайли – в то время шустрым, не по годам развитым трехлетним ребенком.

Однако порой у меня возникали странные ощущения. Воспоминания, полученные от Цзиань до того, как я вернул ей ее булавку, изредка, всего на какое-то мгновение внушали мне, что я и есть Цзиань. Поглощенная размышлениями о встречах на работе, о больном ребенке или, иногда, о своем муже, который ее бросил.

Так что в целом, разумеется, мне становилось гораздо лучше, но все-таки до полного исцеления оставалось еще очень далеко.

Я просыпался в каком-то очередном безликом гостиничном номере, близкие спят рядом, и иногда я не мог вспомнить, как зовут моих дочерей и что мы здесь делаем. Я на протяжении четверти часа называл их «милая» и «крошка», уставившись в окно, заряжаясь кофе, дожидаясь того, когда меня нагонит мое прошлое. Я повадился, проснувшись среди ночи, диктовать напоминания, которые должны были появляться на сетчатке. Это отчасти помогало.

Как и воздержание. Каким бы сильным ни было желание выпить, его не хватало, чтобы я позволил себе познакомить своих дочерей со зловонием блевотины и бурбона в их присутствии и устроить разгром в номере, тем самым принеся жертву демону ярости, поднимавшемуся у меня внутри после чрезмерно обильного возлияния. Порой у меня тряслись руки, меня донимала сильная головная боль, когда организм требовал выпивки, но мне удавалось сдерживаться.

Полчаса спустя я стоял у окна, глядя на стоянку внизу, белая футболка и джинсы, черная кобура под мышкой и пистолет. Потягивая горький двойной эспрессо, я подумывал о том, не выкурить ли еще одну сигарету, когда дверь распахнулась настежь. Обернувшись, я схватился за пистолет, чашка с кофе упала на пол.

В номер с криками вбежали девочки, следом за ними не спеша вошла Цзиань. Я поспешно убрал пистолет в кобуру, пока никто ничего не заметил. Увидев меня, Вейчи и Кайли вцепились мне в ноги, смеясь над тем, что я пролил кофе на пол. «Какой же ты неуклюжий, папа!»

Протянув мне сумку, Цзиань предложила позавтракать.

– Меня тошнит от одной только мысли о еде, – пробормотал я.

– Эндель! – строго произнесла Цзиань, высказав одним этим словом предостережение. – Возможно, трясущийся бомж-алкоголик, нуждающийся в опохмелке, с запавшими глазами, бледный как полотно, девочек еще проведет, но только не меня.

– Что такое бомж? – широко раскрыв глаза, посмотрела на мать Вейчи.

– Человек, живущий в мусорном баке, – ответила Кайли, с той железобетонной уверенностью, которую может продемонстрировать только восьмилетний ребенок своей младшей сестре.

– Совершенно верно, – подтвердила Цзиань, и уголки губ у нее изогнулись в улыбке. – А также тот, кто не хочет завтракать.

– Папа, ты бомж? – спросила Вейчи.

Я раздраженно забрал у Цзиань сумку с продуктами.

– Наверное, нет.

В сумке были два баоцзы[25] с начинкой из красной фасоли, судя по запаху. Я сел у окна на грязно-белый стул, обтянутый кожзаменителем, и заставил себя откусить кусок. Вкус оказался гораздо лучше, чем можно было ожидать в этом унылом, заброшенном квартале потрескавшегося асфальта и кишащих москитами луж.

Цзиань наблюдала за мной, подняв бровь, и я откусил еще один кусок. Мой желудок возмутился, одолеваемый смесью тошноты и голода, но удержал пищу в себе. Цзиань едва заметно кивнула, показывая, что все в порядке; затем она переключила свое внимание на девочек, отправив их собирать игрушки. Я ел мало и почти не хотел есть с тех самых пор, как покинул Макао. Так происходит всегда, когда завязываешь с пьянством. Я мог думать только о выпивке, которой у меня не было, и о сигарете в руке.

Я откусил еще кусок. Почему-то сегодня завтрак пришелся как раз к месту. Блин, быть может, я потихоньку приходил в себя. Мне всегда хотелось знать, на что это будет похоже.

– Мне тошно от постоянных переездов! – вдруг заявила Кайли, подчеркнув слово «тошно», топнув ногой.

– Кайли! – строго промолвила Цзиань.

– Тошно, тошно, тошно, тошно! – Топ, топ, топ, топ.

Кайли принялась медленно выписывать круг по комнате. У нее раскраснелось лицо, хвостики на голове дергались в такт шагам. Я не помнил, всегда ли моя старшая дочь отличалась таким упрямством, однако в настоящий момент она явно дала себе волю.

Не обращая на сестру внимания, Вейчи послушно взяла свою сумку. Она не переставала повторять, что ей нравятся приключения.

– Кайли! – повторила Цзиань, и в ее голосе прозвучало столько льда, что Кайли остановилась.

И тотчас же у нее задрожала нижняя губа. Девочка выражала все свое недовольство и смятение, которое вправе выказывать восьмилетний ребенок, вырванный из своего дома среди ночи.

Я вытянул руки вперед, болтая ладонями, и застонал.

– А? – склонив голову набок, спросила Кайли.

Качнувшись, я сделал нетвердый шаг вперед. Завизжав от восторга, Вейчи принялась прыгать на кровати. Кайли улыбнулась.

Я снова застонал, шагая вперед. Кайли запрыгнула на кровать, они с сестрой схватились за руки и принялись скакать, визжа и хохоча.

– Зомби! – воскликнула Кайли.

– Зомби! – повторила Вейчи.

Когда я добрел до кровати, Кайли ударила меня подушкой. Тум! Падая, я схватил обеих дочерей и издал предсмертный стон зомби, а девочки колотили меня своими кулачками, продолжая визжать. После того как смех наконец затих, девочкам удалось взобраться ко мне на грудь.

– Милые мои, извините за то, что нам постоянно приходится переезжать с места на место, – сказал я. – Обещаю, что скоро это закончится.

– Почему мы должны уехать? – спросила Кайли, и Вейчи тотчас же повторила ее вопрос.

Я вздохнул.

– В Макао есть… есть очень плохие люди.

– Ты залез к ним в коробку с игрушками и никому не сказал, в этом обвинили кого-то другого, и теперь ты страшно боишься приходить к ним?

Все молча посмотрели на Вейчи.

– Ну, – наконец сказал я, – все это довольно сложно, милая.

– Что-то примерно в таком духе, Вейчи, – рассмеялась Цзиань. – Примерно в таком духе. – Перестав смеяться, она притворилась серьезной. – А теперь, девочки, быстро соберите свои вещи!

Вздохнув, девочки принялись собирать свои чемоданы. Взяв за локоть, Цзиань отвела меня к окну.

– У нас заканчиваются деньги, – шепотом сообщила она.

– Я виню в этом тебя.

– И с какой это стати? – вопросительно подняла брови Цзиань.

– Ну, если бы ты вела себя, как и подобает настоящей подруге гангстера, у нас было бы столько цацек, что хватило бы надолго.

– В таком случае, я бы давным-давно дала тебе отставку, ковбой, и подыскала кого-нибудь получше.

Я провел ладонью по своему высокому лбу и редеющим волосам.

– Разве ты смогла бы бросить такого молодого кобеля, как я?

Оглянувшись на девочек, Цзиань убедилась в том, что они поглощены сборами, и, приблизившись вплотную, запустила руку мне в джинсы.

– Есть только одна штуковина, ковбой, которой ты не перестаешь меня восхищать. – Нежно стиснув мое естество, она продолжала: – Итак, когда мы доведем до конца наше легендарное воссоединение?

Я поймал себя на том, что у меня вспыхнули щеки и – ну, то место, которое обвила рукой Цзиань.

– Девочки… – запинаясь, выдавил я, улыбаясь словно придурок.

Невозмутимо убрав свою руку, Цзиань подошла к дочерям. Перестав собирать вещи, Кайли и Вейчи снова прыгали на кровати.

– Девочки, – сказала она, – у меня для вас сюрприз.

Обе девочки сразу же перестали прыгать.

– Ши мама? – спросила по-китайски Кайли.

– В следующей гостинице мы выделим вам особую отдельную комнату для Кайли и Вейчи, с огромной кроватью специально для того, чтобы на ней прыгать. Как вам такое?

Девочки снова принялись с визгом скакать на кровати, а Цзиань, оглянувшись на меня, хитро подмигнула. Я продолжал глупо улыбаться.

17

Ржавый старенький грузовик-мусоровоз, хрюкая биодизелем, задумчиво тащился по главной улице. Я оглянулся на шум, однако скорость мусоровоза и то, как он ехал, не вызвали у меня никаких тревожных сигналов.

У меня не было денег на то, чтобы изменить свою внешность с помощью высоких технологий, поэтому я по старинке воспользовался примитивными аналоговыми средствами. Черная бейсболка с пиковой дамой, короткая бородка, темные очки, скрывающие пол-лица. Всю дорогу на восток мы ехали под непрекращающимся дождем, так что тучи усложняли работу спутникам; кроме того, мы выбирали худшие районы худших городов, где местные не жалели денег на системы глушения беспилотников. Существовала вероятность того, что мистер Лонг получит доступ к потокам данных от сетчаток и сможет установить наше местонахождение глазами какого-нибудь обычного человека, занимающегося своими повседневными делами. Однако незаконно подключиться к этой системе было очень дорого, а обработка огромных массивов данных требовала серьезных вычислительных мощностей. Я осторожно позволил себе немного оптимизма.

Мы находились на стоянке ниже по склону от ржавого мусоровоза. Я укладывал в багажник наши скудные пожитки, а Цзиань сражалась с девочками на заднем сиденье. Дул ветерок, делавший утреннюю жару терпимой. Долбаное чудо. Дождь как из ведра или удушливый зной: я редко видел на юге Китая что-либо другое.

Но сегодняшнее утро выдалось другим; я уже не помнил, когда в последний раз просто стоял, позволяя ветру ласкать меня. Поэтому я расслабился. На мне были джинсы, высокие ковбойские ботинки и потрепанная кожаная куртка с вплетенной паутиносталью. Позади медленно ползущего мусоровоза небо было утыкано недостроенными небоскребами и брошенными башенными кранами. Часовые, черные на фоне розовеющего утреннего неба, на протяжении долгого времени стерегущие угасающие воспоминания об этом месте. По мере того, как население Китая сокращалось, подобные города-призраки становились все более распространенным явлением. Напротив стоянки находилось небольшое открытое кафе, дешевые столики из бурой пластистали с белыми чайниками и стаканчиками с рисовым виски. Старые сморщенные китайцы с мертвыми глазами сидели за столиками, глядя на меня и моих близких с нескрываемым любопытством, как и можно было ожидать, поскольку редкий путник вздумает отправиться по этой увядшей ветке китайской цивилизации.

В другой стороне, там, куда направлялся мусоровоз, находился тот район города, в котором еще оставалось скудное население. Тут и там между жилищами и сквозь них протянуты самодельные провода, среди них сверкали панели солнечных батарей. Двух- и трехэтажные здания с грязно-белыми фасадами, на их плечах тяжелый груз запущенности.

Только потому, что я решил передохнуть мгновение, устремив взгляд вдаль, я увидел три машины как раз в тот момент, когда они перевалили через гребень холма. Очевидно, нездешние: новенькие «Юньцзе», черные тонированные стекла, поджарые, агрессивные. Едут одна за другой, вплотную, бампер к бамперу. На той стороне дороги по большей части заколоченные витрины, одно уличное кафе, на этой стороне – голая земля с клочками умирающей травы, до самого поворота к гостинице.

– Цзиань!

Она посмотрела на меня поверх крыши машины.

– Не торопи, Эндель, я еще не…

– Уезжай!

Цзиань оглянулась туда, куда смотрел я, затем снова повернулась ко мне.

– Кто…

Я выхватил пистолет из кобуры.

– Задний выход из гостиницы, – сказал я, слова четкие и точные. – Забираешь девочек, и едешь, и не останавливаешься!

Девочки смотрели на меня через заднее стекло, широко раскрыв глаза.

– Без тебя я не уеду!

– Уезжай! И не останавливайся!

Я посмотрел на Цзиань, на мгновение наши взгляды встретились, ее взгляд был наполнен мольбой. Вместо ответа я побежал навстречу приближающимся машинам.

Цзиань выругалась. Однако несколько секунд спустя я услышал, как хлопнула дверь и заработал двигатель.

Я укрылся за плакатом у въезда на стоянку. Кирпичное основание плаката имело в длину десять футов, на нем голографический проектор выводил китайские иероглифы: «玉山酒店», «Гостиница «Нефритовая гора»», сияющими красными символами, медленно вращающимися в воздухе. Проектор сбоил, и иероглиф «山» периодически пропадал и появлялся снова.

Вой водородного двигателя машины Цзиань затих вдали, сменившись визгом резины по асфальту: черные седаны неслись вниз по склону к гостинице. Нахлынул адреналин, у меня затряслись руки, но быстро успокоились – это включился мой внутренний боевой регулятор. Зрение обострилось, сосредоточившись на машинах, как и слух. Я почувствовал возбуждение, в то же время сохраняя уверенность в себе. И без боевых нанотехнологий я любил драку.

Первые две машины по-прежнему мчались по дороге. Третья решила срезать: свернув с асфальта, она нацелилась прямо на меня и рванула через раскисшее поле, разбрасывая комья мокрой земли.

Только я взял в прицел лобовое стекло третьей машины, как ее колеса потеряли сцепление со скользкой грязью, и ее занесло вбок. С расстояния в пятьдесят метров я выстрелил в открывшийся бок. Выстрелы из моего пистолета прозвучали грохотом пальбы из ружья. Одна пуля попала в дверь, две – в стекла. По-видимому, стекла были пуленепробиваемые, но не рассчитанные на крупный калибр: водительское и заднее стекла расцвели паутинами трещин.

Спокойно прицелившись, я выпустил остальные двадцать патронов по переднему и заднему сиденьям. Сидевшие внутри тела обмякли, салон наполнился розовым туманом. Отступив назад за укрытие, я извлек стреляный магазин, переключив внимание на остальные две машины.

Из второй машины сбоку высунулся человек, стреляющий из автомата. Пули взрыли землю передо мной и разбили пару кирпичей в стенке, за которой я укрылся. Огонь велся хаотично; стрелок был слишком нетерпелив.

Быстро сделав три шага, я появился с другой стороны от плаката, стреляя на ходу. Я попал в бронированную панель, разбил стекло и разорвал переднюю правую покрышку первой машины. Она вильнула влево, швырнув мокрую землю в мою сторону, затем, пытаясь выправиться, вильнула в обратную сторону, прошла юзом по асфальту и разметала столики уличного кафе, после чего, не останавливаясь, врезалась в стену заброшенного магазина.

Мой рассудок запечатлел картину того, как машина снесла кафе. Почти все посетители успели разбежаться, кроме старика с длинной узкой всклокоченной бородой и мужчины средних лет, пытавшегося увести старика с линии огня. Машина налетела на столик, разбив чайник и разбрызгав во все стороны дымящийся напиток, и подхватила обоих мужчин на капот. Их унесло в недра магазина, расположенного по соседству.

Последняя машина, запоздало определив лучший способ приблизиться к цели, резко затормозила, выгружая пятерых боевиков. Укрывшись за ней, те тотчас же открыли пальбу из автоматов и пистолетов. Вокруг меня взорвались разбитые пулями кирпичи, заполняя воздух мельчайшей красной пылью.

Я понял, что мне нужно шевелиться.

«Дыши!»

У меня в магазине оставалось тринадцать патронов, плюс-минус.

«Дыши!»

Пятеро гангстеров среднего пошиба, вооруженные до зубов, под защитой бронированного автомобиля. Еще двое в разбившейся машине, которые, возможно, смогут выбраться из нее и выместить свою ярость, сделав пару выстрелов.

У меня над головой взорвался кирпич. Заскрежетав зубами, я стряхнул с волос пыль.

«Дыши!»

У Цзиань две минуты форы. Недостаточно.

«Дыши!»

Прошло две недели с тех пор, как я пил в последний раз, больше года с тех пор, как я спал со своей женой, и целая вечность с тех пор, как мы всей семьей провели нормальный день, твою мать.

«Дыши!»

Что-то пощекотало мне шею, я вытер это, моя рука оказалась испачкана в крови. В пальбе наступила пауза, выстрелы сменились тишиной. Лишь низкое гудение двигателя мусоровоза вдалеке, на холостых оборотах, водитель остановился внизу на середине склона, не желая встревать в драку.

Да, это как раз то, что нужно.

Я выскочил из-за укрытия, низко пригнувшись, и выпустил оставшиеся патроны по машине. Одна гангстерша в длинном черном плаще, с пистолетами в обеих руках вышла из-за машины и направлялась в мою сторону, возможно, в надежде на то, что под шквалом пуль мне что-то досталось. Она с криком упала, получив пулю в колено, а остальных моих выстрелов оказалось достаточно для того, чтобы другие гангстеры поспешили укрыться за своей машиной.

Я пожирал расстояние до мусоровоза широкими мощными шагами. Гангстеры спохватились, когда я был уже на полпути, совершенно открытый. Однако их пальба была неприцельной, пули свистели у меня над головой, взрывая землю впереди. Я нырнул за мусоровоз, откатился в сторону и медленно поднялся на ноги, прислонившись спиной к кабине, грудь вздымается. Я постучал кулаком в стекло водительской двери.

– Открывай и убирайся на хрен!

Со стороны водителя молчание. Со стороны гангстеров новые пули.

Стальная обшивка мусоровоза оказалась толстой, как я и предполагал; сквозь нее не прошло ничего. Мой слух наполнился частым треском автоматных очередей и визгом рикошета. Я снова заколотил в окно в ярости.

Мой последний удар разбил закаленное стекло, и я заорал:

– Водитель, вылезай живо!

– (Ступай к такой-то матери!)

Я усмехнулся. В храбрости этому типу не откажешь. Убрав пистолет в кобуру, я схватился за дверь обеими руками и что есть силы дернул. Ржавый металл застонал, затем закричал.

Я в ярости распрямил плечи. Дверь сорвалась с петель, и я отшвырнул ее шагов на десять. Поперек сиденья лежал маленький китаец в синей кепке, как у Мао Цзэдуна, выпучив на меня глаза. Не успел он выругаться еще раз, как я выбросил его из кабины одной рукой.

Забравшись в кабину, я рванул рычаг переключения передач и втопил педаль акселератора в пол. Не произошло ровным счетом ничего. По крайней мере, в течение нескольких секунд, после чего мусоровоз дернулся и лениво покатился вниз по склону.

– Блин!

Я пригнулся, увертываясь от града пуль, влетевших в лобовое стекло большой, медленно движущейся, легкой цели.

– Блин!

По-прежнему распластавшись на сиденье, я воткнул рычаг на третью передачу. Коробка откликнулась долгим протестующим стоном. Определенно, третью передачу не включали уже очень давно. Осколки закаленного стекла брызнули на приборную панель, затем на меня. Громыхая, мусоровоз катился вниз по склону.

– Блин! – выругался я снова, теперь от боли. Отдернув руку, я на мгновение инстинктивно прижал ее к груди, после чего посмотрел на нее. Пуля скользнула по тыльной стороне ладони, по запястью текла кровь.

Пустяк, царапина.

По мере того, как проходили секунды, мусоровоз тащился вразвалочку, а пули колотили по задней стенке кабины, я все больше укреплялся в мысли, что мой гамбит оказался глупее, чем я думал.

Однако постепенно к делу подключились сила тяжести и старенький китайский двигатель, сделанный на века. Мусоровоз набрал скорость. Осмелившись выглянуть одним глазком из-за приборной панели, я подправил рулевое колесо так, чтобы ржавый гроб катился по середине дороги, прямо на поджарый «Юньцзе», застывший на той же самой дороге метрах в пятидесяти впереди.

Я снова опустил голову, спасаясь от неутихающих вспышек выстрелов и сплошного треска автоматных очередей. Я приказал своему си-глифу выдать картинку. Изображение появилось в углу на сетчатке глаза: четверо боевиков, двое за машиной, по одному с каждой стороны. Фетровые шляпы с широкими полями, черные плащи по колено, в руках автоматы, на лицах решимость убить.

Моя боевая система обострила рефлексы, повысила способность оценивать расстояния и сократила время реакции. Имея застывшую на сетчатке картинку, я мог держать мусоровоз на его нынешнем курсе, не высовываясь снова из-за приборной панели.

Я вдавил до упора акселератор в пол и держал рулевое колесо ровно. Мусоровоз издал долгий утробный стон, что-то внутри двигателя хлопнуло, однако скорость продолжала нарастать. Наконец я резко выпрямился на сиденье, поймал еще одно изображение четырех гангстеров, весьма удивленных, и выпрыгнул из кабины.

Упав на землю, я перекатился в сторону, и в этот момент железо врезалось в усиленное карбоновое волокно с громким стуком и треском. Вскочить на ноги, двигаться: один гангстер пытается подняться с земли, его компактный автомат валяется рядом. Сделав один-два-три шага, я ударил ногой ему по предплечью, кость громко хрустнула, и гангстер, взвыв от боли, повалился на землю.

Я подобрал его автомат – китайский, «Тип-107», тускло блестящая вороненая сталь, – и развернулся туда, где прежде стояла машина. Второй гангстер стоял на колене, по лбу струится кровь. Он увидел меня, и на какую-то долю секунды на его лице отразился шок. Гангстер дал мне достаточно времени, чтобы всадить длинную очередь свинца ему в грудь и лицо.

Я снова развернулся, услышав щелчок взведенного затвора. Гангстерша, которой я прострелил колено, лежала на боку в двадцати метрах, направив на меня пистолет, лицо бледное как полотно. Она выстрелила одновременно со мной. Я сдавленно вскрикнул, беспорядочно посылая в воздух пули, раненный в плечо. Мне потребовалось какое-то мгновение, чтобы снова навести автомат на гангстершу, однако это не имело значения.

Она лежала на земле навзничь, устремив невидящий взор в пустое небо.

Подойдя к боевику со сломанной рукой, я ударил его ногой по лицу. Он прекратил попытки достать пистолет из кобуры на поясе и неподвижно застыл на земле. Я огляделся по сторонам, держа «107-й» наготове.

Мусоровоз, соединив свой момент инерции с силой притяжения, смял машине перед, протащив ее еще метров сто по дороге. В конце своего пути он сполз с асфальта и застрял в раскисшей грязи. Два красных пятна на дороге показывали, как быстро двигались оставшиеся двое боевиков, выбираясь из-за укрытия.

Потрогав плечо, я поморщился. Пуля не смогла пробить куртку. Оставила лишь хороший жирный синяк.

Я подошел к первой машине, протаранившей уличное кафе. Сломанные стулья и столики, разбитые чайники обозначали след, оставленный ею.

Я стоял на ярком свете, глядя в полумрак заброшенного магазина, и моим глазам потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к тусклому освещению. В салоне машины двигались какие-то силуэты, и я выстрелил, разряжая магазин через заднее стекло. У меня в ушах зазвенело от грохота выстрелов.

Стрельба прекратилась, однако мой палец продолжал нажимать на спусковой крючок, и я услышал самый конец долгого громкого крика: «Ублюдки!»

Выдохнув, я опустил автомат.

Полная тишина, теперь, после грохота боя, нарушаемая лишь громким стуком собственного сердца у меня в ушах.

Я обыскал трупы, забрав запасные магазины и еще один «Тип-107». После чего вернулся назад и, схватив за волосы последнего оставшегося в живых гангстера, вытащил его из машины, которая ехала на меня прямиком по полю. Салон был забрызган кровью, находящихся внутри четверых боевиков буквально выпотрошило разрывными пулями. Я двинулся дальше; гангстер, которого я тащил за собой, слабо колотил меня по руке своими кулаками.

Я стоял на стоянке перед гостиницей, решая, какую машину угнать, когда подъехала Цзиань. Я швырнул стонущего гангстера на асфальт. Выскочив из машины, Цзиань подошла ко мне, лицо мрачное. Я попытался что-то ей сказать, но она отвесила мне затрещину. Ни слова о дымящихся машинах, о раскиданных по полю боя трупах, об окровавленном громиле у моих ног. Лишь одна затрещина, и Цзиань сказала:

– Молчи! Я не собираюсь играть в верную отсутствующую жену, пока ты будешь играть в мужа, готового пожертвовать собой. Садись в машину, черт побери!

Я раскрыл было рот, чтобы ответить…

– Папа! – сказала Кайли, высовываясь из окна и глядя на место аварии на склоне, тонкая струйка дыма поднимается над разбитыми машинами. – Грузовик врезался в машину.

Я встал так, чтобы заслонить собой это зрелище.

– Знаю, милая, – сказал я, фальшиво улыбаясь. – За рулем сидел папа.

– Водитель из тебя ужасный! – удивленно раскрыла рот Кайли.

Вейчи высунулась из окна рядом со старшей сестрой.

– Кто это с тобой? Бомж?

– Это… мой друг.

– А почему он так стонет? Он съел за завтраком слишком много пирожных, а потом еще и пачку сливочного масла, потому что никто не смотрел?

– Так, ну-ка живо обратно в машину! – сказала Цзиань таким тоном, что лица девочек, вернувшихся на свои места, затянулись черными тучами.

Я огляделся по сторонам. За стеклянными дверями фойе гостиницы собралась небольшая толпа постояльцев, глазеющих на нас. Полиция в этом захудалом городишке должна быть продажной, неповоротливой и не заинтересованной в раскрытии преступлений, но даже так она вынуждена будет прибыть на место кровавой расправы над четырнадцатью людьми. Что гораздо серьезнее, прямо передо мной стояла разъяренная шанхайская принцесса, не привыкшая выслушивать отказы.

– Сдай задом ко мне, чтобы девочки не видели, – сказал я. – Мы забираем этого типа с собой.

18

Я открыл багажник на подземной стоянке мотеля. Мы сняли номер на час. Неприглядное обшарпанное здание из полимербетона находилось километрах в тридцати от города. Ржаво-бурые от непогоды стены, в половине окон отсутствуют стекла; заведение безымянное, забытое всеми, кроме крыс, кое-как сводящее концы с концами за счет изредка заглядывающих в него проституток или бродяг. Автоматический администратор со щелью для приема наличных и считывателем отпечатков пальцев для оплаты в кредит. Одному богу известно, убирали ли когда-нибудь в номерах. Я сказал Цзиань запереть дверь на замок и на цепочку, дал ей пистолет и связался с ней через ее си-глиф. Поступающая от нее картинка выводилась мне на сетчатку в маленькое окошко, в левом верхнем углу поля зрения.

Полумрак стоянки был наполнен гнилостным зловонием разлагающегося мусора и диких зверей.

Когда я перевернул гангстера, тот застонал. Его сломанная рука оказалась зажата под его телом. Я подождал, пока он отдышится и сосредоточит на мне взгляд. Лампа в багажнике осветила молодого парня лет двадцати с небольшим. Зализанные назад волосы теперь торчали во все стороны, спереди не хватало зубов там, куда пришелся мой удар ботинком, отчего рот казался необычайно большим. Южноазиатские черты лица подсказали мне, что он, скорее всего, бирманец.

Я легонько похлопал его по щеке, привлекая внимание.

Первым делом гангстер попытался изобразить браваду.

– Ты покойник, Эндшпиль! – невнятно произнес он на довольно приличном английском. – Покойник! – После чего попытался улыбнуться, однако эффект оказался испорчен окровавленным ртом с отсутствующими зубами.

Я показал ему нож с коротким зазубренным лезвием, который нашел закрепленным на его щиколотке.

– Слушай меня внимательно: есть дверь. И ты пройдешь в эту дверь, хочешь ты того или нет. Вся разница в том, выйдешь ты своими ногами или выползешь.

Гангстер сообразил не сразу:

– Какая еще дверь?

– Такая, дружок. С надписью «Всё, что я хочу знать, твою мать». Понимаешь, и ты пройдешь в эту дверь, так или иначе. Это единственный выбор, который тебе предстоит сделать. Но ты заговоришь, мой мальчик. Самое разумное – заговорить без принуждения, при этом сохранив свою физическую целостность. Выжидая момента, когда я отвлекусь, чтобы наброситься на меня. – Гангстер начал было что-то говорить, но я прижал лезвие ему к губам. – Тс-с-с! А можно уповать на мое милосердие в обмен на твою покладистость. В последнее время я сам на себя не похож: возможно, я найду способ, как отпустить тебя на все четыре стороны. Но вот в чем твоя проблема: гангстеры почему-то уверены, что непреложные законы пыток к ним неприменимы: что они каким-то образом будут молчать, даже когда им вынут глазные яблоки, когда мошонку повесят им на шее, привязав собственными сухожилиями. Вот и ты лежишь здесь, один, совершенно беззащитный, и стараешься убедить себя в том, что вот этот нож не войдет тебе в глазницу. – Я передвинул лезвие так, что оно оказалось в сантиметре от его глаза. – Итак, говори, что ты выбираешь: идти или ползти?

Глаза гангстера сказали «идти», однако рот произнес:

– Ползти.

Я схватил его за волосы, чтобы держать голову неподвижно.

– Ты покойник! – простонал гангстер. – Сюда уже спешит Хромовая. Она пустит тебе кровь, Эндшпиль. Она пустит тебе кровь!

Я с силой нагнул ему голову вбок, и он буквально задохнулся от боли, так как у него вывернулась сломанная рука. Я постучал острием по стальному си-глифу.

– Я так понимаю, ты передаешь наш разговор мистеру Лонгу? – Да, так оно и есть. Нагнувшись к си-глифу, я прошептал: – Привет, мистер Лонг, долбаный раскрашенный труп! Я знаю, о чем ты гадаешь, сидя в своем шезлонге и крася ногти: «Как, черт побери, человек без прошлого может жаждать отмщения?» Трудно понять, отчего человек в ярости, когда его обиды тускнеют, воспоминания о близких друзьях, убитых тобой, превращаются в тени, дрожащие на сводах пещеры. Что ж, позволь тебе объяснить: у меня внутри есть эта огромная зияющая пропасть, Лонг. Я ее чувствую. Мне известно только то, что это по твоей вине она образовалась там, и облегчить боль я могу, лишь завалив пустоту трупами. Сначала твоих рядовых боевиков, затем командиров – все до одного они отправятся в эту пропасть. Я снесу все до основания и заполню себя обломками. И только тогда, в самую последнюю очередь я убью тебя. Увижу, как ты горишь.

Переключив свое внимание обратно на гангстера, я легонько хлопнул его по щеке, после чего снова постучал по си-глифу.

– Приложи сюда свой палец и оставь отпечаток, назови пароль и извлеки булавки управления и памяти.

Глаза гангстера округлились от страха, но он, стиснув зубы, покачал головой. Его глазами за происходящим наблюдала толпа его дружков.

По-видимому, сохранить свое лицо перед находящимися на удалении сотен километров боевиками для него было важнее угрозы расчленения, прямо здесь и сейчас. Как я уже говорил, логика рассуждений тех, кому угрожают пыткой, оставляет желать лучшего.

– Мальчик мой, – мягким голосом произнес я, – я самый жестокий человек из всех, кто когда-либо работал на мистера Лонга. Я уже проходил через это и могу сказать, что дальше путь только один. Уверяю тебя: ты не продержишься и часа. Итак… – Я покрутил нож перед глазами у гангстера. – Идти или ползти?

Он меня удивил.

– Ползти!

19

– Не отвечает? – спросила Цзиань, впуская меня в номер.

– Я не спрашивал.

Ее лоб пересекла легкая складка.

– Почему?

– Из-за тебя.

Складка осталась.

– Малыш, о чем это ты?

– Что-то изменилось. После Гонконга.

– Что изменилось?

Я потер лоб.

– Если я действую, повинуясь чистому инстинкту, все замечательно. Но как только я приступаю к чему-то обдуманному заранее, как, например, к этому принуждению, ты рядом со мной. Стоишь у меня перед глазами с неодобрительным выражением лица.

Цзиань помолчала, устремив взор вдаль, затем сказала:

– Воспоминания. Мои воспоминания.

– Да. Я впитал их слишком много. Перенасытился ими. Временами мне кажется, что я – это ты. В чем нет ничего плохого, полагаю. До тех пор, пока не наступает момент, когда мне необходимо полностью забыть свою цивилизованность.

– Этот человек хочет убить тебя, меня и наших детей? – скрестила руки на груди Цзиань.

– В первую очередь меня, но вообще да, всех нас.

– И ему известно, как нас смогли выследить?

– Не знаю. Да. Вероятно, известно.

Цзиань сосредоточила на мне взгляд, заставивший забыть обо всем прочем.

– Этот подонок хотел убить моих дочерей. Я даю тебе разрешение спуститься вниз и спросить у него все, что хочешь. Ты меня понял, Эндель?

– Да, – кивнул я. – Я тебя понял.

20

Вытерев окровавленные руки, я сел на груду кирпича рядом с мотелем, глядя на Млечный Путь, проплывающий в небе. Я вытряхнул из пачки «Двойного счастья» сигарету и, втянув в легкие свой второй любимый наркотик, почувствовал, как проходит дрожь в руках. Так я выкурил еще две сигареты под бескрайним безразличием вселенной, строя планы.

21

Когда я вернулся в номер, Цзиань сидела на полу, играя с девочками. С криком «Папа!» Вейчи бросилась ко мне, обнимая мою ногу. Кайли осталась сосредоточена на разложенном на полу пазле. Цзиань подняла взгляд, задавая немой вопрос. Я подхватил Вейчи на руки.

– Во мне «жучок».

– «Жучок»? Но мы же проверяли!

– С помощью простенького сканера, одолженного у твоего знакомого, работающего в мелкой компании, – пожал плечами я. – Обыкновенно такие используют для борьбы с промышленным шпионажем. Еще тогда я беспокоился, что серьезную штуку сканер не найдет.

Цзиань помогла Кайли вставить на место элемент мозаики. Вейчи начала хихикать, я опустил ее на кровать. Она принялась скакать на покрывале, на лице широкая улыбка.

– Нанослед? – спросила Цзиань.

– Нет. Синтетический ноготь на пальце ноги.

– Этот человек говорит правду?

– Я извлек его булавку памяти. Пожалуй, можно проверить его зрительный поток и выяснить, не подправлен ли он. Но я думаю, да. – Я угрюмо усмехнулся, вспоминая то, что осталось от гангстера. – Он говорит правду.

– Который?

– Что который?

– Который ноготь?

– Он не знает.

– То есть… – Цзиань поморщилась.

– Да, – подтвердил я. – Придется вырвать все.

– Господи, Эндель…

– Да.

Она помолчала.

– Значит?

– Не сейчас.

Складка на лбу.

– Почему?

Сев на кровать, я игриво схватил пробегавшую мимо Вейчи, та захохотала и упала на подушки.

Цзиань ждала. Затем спросила предостерегающим тоном:

– Эндель?

– На самом деле им нужен только один я. А вы лишь сопутствующий ущерб.

– Эндель!

Я посмотрел на свою ногу, затем снова поднял взгляд на Цзиань.

– У меня есть способ увести погоню за собой. И отвести от вас опасность.

– Эндель! – В ее голосе прозвучал такой гнев, что Кайли оторвалась от пазла, а Вейчи перестала прыгать на кровати.

– Отвести опасность от девочек.

– Нет. Нет! Только не опять!

Девочки перевели взгляд с меня на мать.

– Это единственный способ, Цзиань.

– Не говори со мной так, будто ты уже принял решение. Не говори со мной так, будто я не принимаю участия в этом обсуждении.

– Решение было принято еще тогда, когда на холме показались те три машины.

Поднявшись на ноги, Цзиань решительно вскинула голову.

– Нет!

Вейчи, более чувствительная к подобным вещам, заплакала. Молча, по щекам потекли слезы.

– Кайли! – твердым тоном произнесла Цзиань. – Успокой свою сестру!

Выйдя на улицу, она остановилась на дорожке из полимербетона, дожидаясь меня. Я вышел следом за ней и закрыл за собой дверь. Цзиань была в синих джинсах и старой кожаной куртке, однако двигалась она изящно, не обращая внимания на удушливую влажную жару. Вместо того чтобы говорить, мы молча смотрели друг на друга, и эта перемена была к лучшему. Глаза у Цзиань были красными после бессонных ночей, но она оставалась красивой, как всегда, живое, вибрирующее явление в угасании этого полузаброшенного мотеля, в этой затопленной земле. Я прикоснулся к ней, и она едва заметно улыбнулась.

Но тут я вспомнил, что́ совсем недавно творила эта рука, и поспешно ее отдернул.

– Другого способа нет, Эндель? – спросила Цзиань.

– Ты же сама знаешь, Цзиань. Только так вы с девочками будете в безопасности. Это единственный способ.

– Но чем все закончится, ковбой? – Подняв руку, она провела пальцами по воротнику моей кожаной куртки. – Тот подонок, на которого ты работал, убивший наших хороших друзей и настроивший тебя против своей семьи, – насколько я понимаю, он не остановится.

– Не остановится. Это точно.

– Тогда чем все закончится?

– Не знаю, – покачал головой я. – Буду решать по ходу. Первый шаг заключается в том, чтобы увести погоню от вас. Ну а потом…

Цзиань подождала, когда я закончу свою мысль. Убедившись, что я не собираюсь этого делать, она сказала:

– Эндель, я не хочу ждать еще год. Не зная, жив ты или мертв, говоря девочкам ложь насчет того, где ты. – У нее в глазах блеснули слезы. – Я не хочу так жить!

– И я тоже не хочу, – честно признался я. – Я хочу жить с вами. Я устал жить в клоаке фальшивых воспоминаний. Я просто хочу быть со своими близкими.

– Обещай, что вернешься, – сказала Цзиань. – Обещай, что больше не позволишь этим людям сделать тебе плохо!

И тут я солгал:

– Обещаю. Дай мне два месяца, чтобы разобраться с этим. Затем я вернусь, и мы продолжим нашу жизнь.

Цзиань была не из тех, кто привык выдвигать свои требования. Также она не была склонна выдавать желаемое за действительное. Но Цзиань была человеческим существом. Она устала, ей было страшно, и она нуждалась в утешительной лжи. Я также устал, мне также было страшно, и мне требовалось сказать ей эту ложь.

Цзиань положила голову мне на грудь, и мы с минуту стояли так. Над полузатопленным городом разнеслись глухие раскаты грома, где-то вдалеке завыли бродячие собаки.

Цзиань шлепнула меня по заднице, привлекая мое внимание.

– Я уже больше года ни с кем не спала. Нужно разобраться с этим побыстрее.

– И я тоже, – улыбнулся я. – Так что побыстрее – это я смогу. – Помолчав, я добавил: – А как же девочки?

– В ду́ше? – вопросительно подняла брови Цзиань.

– Вода горячая есть?

– Есть, я проверяла.

– Здесь? Настоящее чудо!

Цзиань схватила меня за руку.

– Этому было суждено случиться.

Она потянула меня за собой в дверь.

22

«Тебя зовут Эндель Эббингхаус. Сегодня воскресенье, 7 сентября 2101 года. Ты находишься в Чонцуо. Ты едешь во Вьетнам, чтобы увести преследователей от своей семьи. Ты не собираешься напоминать себе имена своих близких и конечную точку пути. Лучше этого не знать.

Один ноготь на ноге синтетический, “маячок”, установленный твоими врагами в Макао. Те, кто гонится за тобой, убьют тебя, если поймают.

Перед тем как пересечь вьетнамскую границу, ты удалишь “жучок”».

Я сидел на стоянке у станции, глядя на сверкающий поезд, пронесшийся в вышине. Сбоку красная двойная «С», эмблема «Китай-алко». Я сидел в видавшем виды «Ниссане Туморроу». Разбитая приборная панель, выцветшая обивка из красного кожзаменителя, въевшийся затхлый запах человеческих тел, золоченый пластмассовый Будда, висящий на зеркале заднего вида. Машина была такой старой, что не имела автопилота, не разгонялась больше восьмидесяти и была оснащена солнечной батареей, которой после захода солнца хватало всего на два часа.

Женщина, продавшая мне ее, – перепачканный машинным маслом комбинезон, грубая без нужды, – сказала, что добавила к стоимости канистру биодизеля, «хочешь – соглашайся, хочешь – не соглашайся, гребаный иностранец».

Я согласился.

Огромным плюсом машины было то, что ее невозможно было отследить. Никакой связи с открытым каналом, устройство геопозиционирования давным-давно снято и продано. Без всего этого разъезжать на такой машине было противозаконно, однако в этой части земного шара полицейские не особо стремились обеспечивать соблюдение правил дорожного движения. Машину я выменял прямиком на второй автомат «Тип-107», который прихватил с собой. Первый лежал у меня на коленях. Тусклый блеск вороненой стали, по обеим сторонам короткого ствола надписи, выгравированные округлыми завитушками. Переводчик сообщил мне, что надписи на бирманском языке. Одна из них гласила: «Есть только два пути – сойти с ума или стать необычным!»

Я ничего не имел против этого.

На другой стороне было написано: «Действия новые, последствия старые». Эта фраза понравилась мне гораздо меньше. У меня хватало своих забот и без добавления к общей куче кармы. Закурив, я приоткрыл окно и выпустил дым наружу. Рука у меня тряслась. Мне требовалось выпить. Болела грудь. Мне требовалось кое-что еще.

Цзиань, Кайли и Вейчи в этом поезде не было. Они по-прежнему находились в машине, которая направлялась в… воспоминание об этом уже бледнело, но да, куда-то в Шанхай. Я приказал своему си-глифу стереть все разговоры о том, куда собиралась ехать Цзиань. Если меня схватят, по крайней мере из моей булавки нельзя будет извлечь конечную цель их пути во всех подробностях. А если мне удастся сохранить это в своей настоящей памяти, я ни за что это не выдам. Ни за что.

У меня в памяти возник образ молодого гангстера-бирманца.

Я глубоко затянулся. Рука у меня по-прежнему тряслась.

«Маячок» по-прежнему оставался в ногте на ноге, поэтому мои враги узнают, что я здесь. Также они узнают, что глиммер-поезд отошел от станции приблизительно в то же самое время. Восемьсот километров в час, до самого Пекина. Оттуда, купив нужный билет, можно будет отправиться на поезде куда угодно. В Улан-Батор, Москву, Варшаву, Франкфурт и до самого Парижа. Оттуда можно уехать в Янгон, Бангкок или Куала-Лумпур. Новый «Шелковый путь», опутавший Юго-Восточную Азию, Северную Азию, Европу и даже север Африки. Говорят, в век Китая поезда всегда приходят по расписанию.

Я посмотрел на свою ладонь, на то место, где ее пронзил насквозь кинжал Хромовой. Белый шрам чуть больше дюйма в длину до сих пор чесался. Он как будто посмотрел на меня прищуренным белым глазом. Я сомкнул кулак. Повсюду новые шрамы. На бедрах, на руках и плечах, два длинных шрама крест-накрест на правой щеке, и третий, пересекающий наискосок лоб и уходящий к волосам. Там, где был шрам, волосы не росли, поэтому его было видно.

Упали крупные капли дождя, обозначив место своего падения на лобовое стекло брызгами размером с пол-ладони. Сначала редкие, словно удары барабанщика джаз-оркестра, настраивающего свою установку. Затем частые, потом одно сплошное пятно на стекле и один сплошной гул в ушах – началась гроза. Я больше не видел железнодорожные пути, с трудом различал на стоянке другие машины – лишь размытые силуэты за пеленой воды.

Руки у меня по-прежнему тряслись, и мне надоела эта слабость, надоели все слабости, громоздящиеся друг на друга, настолько надоели, твою мать, что я заколотил кулаками по приборной панели, чтобы унять дрожь. После третьего или четвертого удара панель треснула пополам, я увидел свое отражение в зеркале заднего обозрения, также треснувшем, после чего вмазал локтем в боковое окно, закаленное стекло расцвело паутиной трещин.

Моя ярость была запрятана в грозу. Утонула в грозе. Потеряла в грозу всякий смысл.

Рука ныла. Я попробовал вдохнуть, не смог. Грудь тяжело вздымалась, горло стиснуло, воздух в салоне был слишком спертым, слишком душным. Открыв дверь, я вывалился на асфальт, под проливной дождь. Дождь был очень сильный, но я его почти не замечал, судорожно дыша. Последнее, что имело для меня смысл, уезжало проселочными дорогами в Шанхай. Я вытер из глаз воду и впервые заметил неоновые вывески магазинчиков, выстроившихся вокруг стоянки перед станцией.

Я посмотрел на один из них. Я дал Цзиань слово воздерживаться от выпивки. Я горько усмехнулся. Я также обещал ей вернуться. Сказал, что со всем разберусь. Я сказал много всякой ерунды, которую нам обоим хотелось услышать, в которую обоим отчаянно хотелось верить.

Подняв воротник, я направился сквозь серый дождь к мигающим неоновым огням.

23

Я бросил окровавленные пассатижи и полупустую бутылку рисового виски на сиденье рядом с собой. «107-й» я положил в багажник, туда, где обычно хранят запаску, и накрыл его тонким ковриком. Пистолет находился в кобуре под мышкой, под курткой. Я запер машину, хотя, поскольку стекло в водительской двери было покрыто сплошными трещинами, не требовалось мастерства профессионального угонщика, чтобы проникнуть внутрь. День близился к вечеру, но жара только начинала спадать, и влажный воздух был плотным.

Я направился через всю стоянку к бару напротив. Красные буквы на толстой черной пластистали над дверью гласили: «Милдред Пирс». Английский язык говорил о том, что в заведение заходили в основном рабочие-иммигранты: филиппинцы, шриланкийцы, австралийцы, быть может, какие-то отбросы из Европы. Впрочем, выглядело оно более пристойно, чем обычный бар для иммигрантов: свежевыкрашенные в зеленый цвет стены, большие окна, все целые, вывеска почти не выцвела.

Я поморщился, поднявшись на две ступеньки и толкнув дверь. В зале царила чистота, повсюду темное фальшдерево, хороший свет, проникающий в большие окна. В воздухе пахло табачным дымом и свежим пивом. За стойкой стоял китаец средних лет с обритой наголо головой, с толстым животом и толстой шеей, неторопливо протирая и без того сияющий стол. Играла музыка, не слишком громко: какой-то тип с английским акцентом завывал на фоне тяжелого жесткого ритма и гиперкинетической гитары.

Я сел у стойки, и бармен подошел ко мне.

– «Мейкерс марк», австралийского пива и соевых куриных крылышек под горячим соусом. У вас есть все это?

Вместо ответа он дал мне австралийское пиво, «Мейкерс марк», а через десять минут миску с шипящими соевыми куриными крылышками.

Увидев крылышки, я поднял брови. На вид крылышки были съедобными. Я одобрительно кивнул бармену. Не обратив на меня ни малейшего внимания, тот продолжил протирать стол.

Я решил, что мне здесь нравится.

Щуплый парень-таец в двух сиденьях от меня держал в одной руке сигарету и стакан с джином. Продемонстрировав обилие зубов, он спросил на своем языке:

– (Видел, как ты вошел. Что у тебя с ногами?)

– Отметелил одного типа, который задавал слишком много вопросов.

Не переставая улыбаться, таец удалился в кабинет, с моих глаз долой.

Соевые куриные крылышки оказались хрустящими и вкусными. Заказав вторую миску, я расправлялся с бурбоном и пивом. Гибкий экран над баром показывал бои без правил какой-то местной лиги. Не то чтобы я был счастлив – но я чувствовал себя уютно. К сумеркам бар начал заполняться, и уже через час был набит битком. Ко мне подсели две женщины: одна из Восточной Европы, другая филиппинка, обтягивающие топы, блестящие волосы, преувеличенно громкий смех. Наверное, они были привлекательны, но я уже давно перестал думать о таких вещах.

Я поймал себя на том, что смотрю на ногти филиппинки. Все пять пальцев были украшены затейливо нарисованным флеш-роялем, на одной руке червовым, на другой – бубновым. Мне захотелось узнать, что это за женщина, готовая потратить столько времени на подобную безвкусную мелочь. Целый день за этим занятием, только ради того, чтобы провести весь вечер в каком-нибудь убогом заведении в надежде привлечь мужчин, которые этого даже не заметят.

Филиппинка увидела, что я смотрю на нее. И в свою очередь уставилась на меня.

Я перевел взгляд обратно на гибкий экран. Женщины вернулись к своему разговору. Я стиснул зубы, борясь со странными чувствами, захлестнувшими меня; убедившись в том, что чувства не проходят, я заказал еще пиво и бурбон.

Вскоре женщины получили долгожданное внимание. Его оказал им здоровенный верзила, пожалуй, даже покрупнее меня. Он говорил с сильным британским акцентом, его движения свидетельствовали о том, что у него экзоскелет, возможно, даже китайского производства; болтающиеся на ремне бронзовые кастеты свидетельствовали о претензии казаться крутым. Верзила был при деньгах и не собирался выслушивать от женщин отказ, однако другого ответа те ему не давали. Меня больше заботило то, как привлечь к себе внимание бармена, когда нахлынули воспоминания обо всех тех разах, когда какой-нибудь горилла пытался подцепить меня в баре. Дыша мне в затылок, стиснув стальной хваткой мое нежное запястье, настойчиво предлагая угостить меня выпивкой.

– Ты что, козел, не расслышал: она сказала, чтобы ты оставил ее в покое! – Я поймал себя на том, что заговорил и поднялся на ноги – сделал те две вещи, которые не собирался делать в этот вечер.

Расправив плечи, англичанин повернулся ко мне. На полголовы выше меня ростом, небритый, дыхание как из раскрытой могилы.

– Эти шлюхи мои, долбаный козел!

Я отвесил ему пощечину. Она прозвучала как шлепок двухдюймовым бруском по куску говядины. У англичанина округлились глаза, он отступил назад. Теперь уже все смотрели на нас. Бармен очень кстати приглушил звук гибкого экрана.

– Я терпеть не могу это слово, – сказал я.

У меня было достаточно времени, чтобы осознать, что мною движут воспоминания Цзиань, прежде чем верзила обрушился на меня.

Моя подвижность оставляла желать лучшего – ноги и все такое, однако в верзиле было больше силы, чем мастерства. Хотя он действовал быстро и гладко и, очевидно, использовал первоклассное техническое оснащение и программное обеспечение, помимо этого у него больше ничего не было.

Я блокировал и уклонялся практически от всего, что он мне бросал, хотя, кружась по залу, я чувствовал текущую из разбитого носа кровь. Неважно. Верзила размахивал кулаками всего шесть секунд, а я уже полностью его просчитал. Он обрушил мощный удар с разворотом правой, как я и предвидел; я увернулся и перешел в контратаку, два прямых тычка левой в ребра и апперкот правой в подбородок. Голова верзилы дернулась назад, он пошатнулся.

Я подождал, когда его внимание снова сосредоточится на мне. Это потребовало какого-то времени.

– Подумать только! – насмешливо произнес я. – Триста фунтов накачанных мышц – и ты даже не умеешь танцевать?

Верзила выругался, однако в его взгляде уже чувствовалось поражение.

– Надевай! – указал я подбородком ему на ремень.

Он недоуменно уставился на меня, не понимая, о чем речь.

– Кастеты, приятель. Надевай их!

Его рука потянулась к большим бронзовым кастетам на ремне. Глаза говорили, что он мне не верит.

Я отступил на пару шагов назад, оставляя свободное пространство.

– Да, – произнес чей-то голос слева от меня. – Сделай так, как говорит человек со шрамами. Надевай кастеты.

Когда я дрался, я видел только то, что было прямо передо мной, не обращая особого внимания на остальное. Я быстро обвел взглядом зал. Круг, образованный посетителями. Впереди стоял говоривший, филиппинец с широкой улыбкой на лице.

Верзила также посмотрел на босса, затем снова перевел взгляд на меня. Его гордость была задета настолько, что он забыл, насколько мне уступает. Он надел кастеты. На них было выбито крупными буквами: «ДЖОННИ» на правом и «БРАСС» на левом.

Я искренне рассмеялся.

– Бедолага! Я получу огромное удовольствие.

Верзила устремился вперед. Ущемленная гордость помогла ему вспомнить кое-что из техники.

Но этого оказалось явно недостаточно. Я вывел его из равновесия уловкой, которую он не ожидал, после чего скользнул ему за спину, пока он пытался встать прямо. Я выдал самые мощный удары, какие только смог, правой рукой, без пощады: почки, почки, ребра. При первых двух верзила вскрикнул от боли, при третьем раздался громкий хруст. Развернув его, я нанес завершающий удар левой, у него закатились глаза, и он рухнул посреди круга зрителей. Те поспешно расступились, словно перед прокаженным, и верзила упал на пол.

Я огляделся по сторонам, проверяя, нет ли еще желающих. Желающих не нашлось. Полная тишина, нарушаемая лишь приглушенными восклицаниями комментаторов, освещающих бои без правил на экране.

Я вернулся к стойке.

Европейская женщина смотрела на меня, выпучив глаза. На ее подругу-филиппинку я не произвел такого впечатления. Она сказала с сильным американским акцентом:

– Спасибо и все такое. Мы просто заглянули сюда немного выпить, дружок.

– Классные у тебя ногти, – сказал я и отвернулся в зал, держа в руке стакан бурбона. Все возвращались на свои места, за исключением шестерых, в том числе филиппинца.

Они подошли ко мне.

Я достал пистолет.

Впереди был филиппинец. Он улыбался, и его улыбка на три четверти была искренней, рука поднялась вверх, показывая: «полегче, все в порядке». В другой руке он держал мою бейсболку с сияющей пиковой дамой. Ее сбило у меня с головы во время драки. Спутники филиппинца держали руки далеко от своего оружия.

Филиппинец протянул мне бейсболку, я ее взял. Он остановился в паре метров от меня. У него были густые брови и полное брюшко, на пальцах массивные золотые перстни. Вскинув голову вверх в знак приветствия, филиппинец сказал:

– Никак не думал, что тот, кто ездит на «Ниссане Туморроу», может бить так сильно.

Его ребята издали подобострастные смешки. Отхлебнув глоток бурбона, я убрал пистолет в кобуру.

– Откуда ты? – спросил филиппинец.

– Бывал в разных местах.

– Из Макао?

Я пристально посмотрел на него. Улыбнувшись, он скользнул взглядом по моему левому плечу, по бармену, по пистолету, и снова вернулся ко мне. Двигаясь, двигаясь, его глаза ни на чем долго не останавливались, постоянно перемещаясь в глазницах. У меня возникло странное ощущение, будто все это я уже видел.

– Макао – жестокий город, – продолжал филиппинец, используя паузу, которую я ему предоставил. – Никогда не приходилось работать телохранителем?

– Нет.

– Ха! – Он ткнул большим пальцем через плечо в сторону окровавленного верзилы, распростертого на полу. – Правда?

– Точно, – с непроницаемым лицом подтвердил я. – А также вышибалой, наемным убийцей, контрабандистом спиртным, грабителем, палачом, поджигателем, водителем, рэкетиром и чистильщиком памяти.

Кивнув, филиппинец мельком взглянул на женщин за стойкой.

– И бабником.

Усмехнувшись, я допил бурбон.

– Меня зовут Счастливчик Чжуинь. А тебя?

Я заколебался.

Похоже, он принял это за ответ, кивнул и улыбнулся.

– Ищешь работу?

– Она будет такой же простой?

На мгновение Чжуинь перестал улыбаться.

– Нет. Нет, у меня работа другая. У меня работа настоящая.

– Мне нужен аванс. – Я кивнул через плечо на лысого бармена. – Чтобы вот этот Улыбчик не обиделся на меня за то, что у меня нет ни юаня, чтобы расплатиться по счету.

Чжуинь кивнул бармену; того, судя по всему, этот жест полностью удовлетворил. Чжуинь протянул мне плоскую золотистую фляжку.

– Значит, решено.

Я отпил глоток. Это оказался приятный дорогой ром. Я пришел к выводу, что этот тип мне нравится.

– Да, – сказал я.

Чжуинь повернулся к своим людям.

– Вот этот парень – давайте будем называть его Тремя Шрамами. – Он улыбнулся. – Три Шрама Милдред. В честь того места, где мы его нашли.

– Пирс.

– А? – повернувшись ко мне, изобразил удивление Чжуинь.

– Лучше Три Шрама Пирс.

– А я полагал, ты феминист.

– Это просто хобби. Моя профессия – ломать ноги тем, кто выводит меня из себя.

Продолжая улыбаться, Чжуинь повернулся к своим людям. У него сверкнули глаза.

– Отныне Три Шрама Пирс мой заместитель. – Он указал на китаянку с жестким взглядом, правая рука – бионический протез из черного титана. – А Уличная Армия Джексон теперь на второй строчке.

Китаянка бросила взгляд на меня, затем кивнула Чжуиню.

Я указал на лежащего на полу англичанина, который стонал, начиная приходить в себя.

– Твоим первым заместителем был он?

– Был, – подтвердил Чжуинь. – Если честно, ты оказал мне большую услугу. Знаешь, я всегда подозревал, что он крут только со слабаками. Пошли.

Я присоединился за столиком к Чжуиню и его людям.

По большей части это была мелкая шпана. Никто из них не держался правильно, никто не был готов к драке. По крайней мере, так, как нужно быть готовым. Все уповали на стальные зубы, плечи размером с баскетбольные мячи и выставленное напоказ оружие.

У одного типа даже был боевой топор. Сперва я подумал, что это какой-то прикол, однако оба лезвия обоюдоострого топора обладали характерным блеском, говорящим о нанозаточке, а обладатель топора, американец с безумными глазами и косматой бородой, никак не был похож на любителя пошутить. Он называл себя Топором и любил говорить о топорах и о том, как рубил людей топором.

Из всех серьезными выглядели только двое. Во-первых, Уличная Армия Джексон. На стуле рядом с ней лежал ухоженный автомат. Она почти ничего не говорила, но когда раскрывала рот, говорила по-китайски с тайваньским акцентом. Наемница, предположил я, шатающаяся по земле после уничтожения ее родины. Все называли ее просто Джексон. Бо́льшую часть вечера она просидела с равнодушным лицом, но когда варвар с топором пролил выпивку ей на ноги, Джексон посмотрела на него так, что он поспешно пробормотал извинения и отсел от нее.

Вторым был монгол. Он имел габариты как у сарая и был разговорчив как кирпич. Внешне выглядящий как борец сумо, он двигался, словно балерина. Под обилием плоти скрывались весьма серьезные импланты. Глаза блестели в узких щелочках между жирными веками. Казалось, монголу не нравится никто из сидящих за столом. Зато ему нравилось есть и пить, и в конце концов язык у него развязался настолько, что он затянул какую-то унылую гортанную песню. Странный, неестественный звук, доносящийся одновременно отовсюду и ниоткуда; ни одно человеческое существо вроде бы не должно быть способно издавать такой. Звали монгола Сухэ-Батор, но все называли его просто Сухи.

Среди остальных выделялись здоровенный японец по прозвищу Большой Тунец и витающая в облаках наркоманка из Вьетнама по имени Билли, любительница «ледяной девятки», попеременно болтающая без умолку или молчащая как рыба. За поясом у нее был здоровенный серебристый шестизарядный револьвер, а такие налитые кровью глаза, как у нее, мне еще никогда не доводилось видеть. Последним был Аббадабба, нигериец с покрытыми татуировкой щеками и руками, такими большими, что он запросто мог задушить ими лошадь.

Время шло, и в какой-то момент я поймал себя на том, что желудок мой наполнен вкусной едой и таким количеством виски, что своих ног я уже больше не чувствовал. Ребята отрывались по полной, усиленно предаваясь пьянству и рассказывая истории из своей бурной боевой жизни. Мы с Чжуинем удалились в отдельный кабинет.

Он подался вперед, и его постоянно двигавшиеся глаза остановились на мне.

– Почему ты в бегах?

– Кто сказал, что я в бегах?

– Вы слишком быстро согласились на мое предложение, мистер Пирс. Не спросили у меня, куда мы направляемся, в чем состоит работа – ничего такого.

– По моему опыту вся работа абсолютно одинаковая, повсюду. Мы сидим в баре в последнем городишке перед вьетнамской границей, так что я знаю, куда вы направляетесь. Оказывать услуги китайским оккупантам на отдыхе. – Закурив, я выпустил дым вверх. – Чем занимается ваша команда? Наркотиками?

Филиппинец покачал головой, обратив взгляд в зал, на своих людей.

– Безопасность в казино.

Я молча кивнул.

– Вижу, тебе это по душе.

– Угу, – ответил я. – Я ничего не имею против того, чтобы сыграть в карты.

– Для карт будет много времени. – Чжуинь поджал губы. – В том городе, куда мы направляемся. На самом деле… – Не договорив, он заменил конец фразы глотком из стакана.

– На самом деле?

– На самом деле он не похож на другие места для туристов с обилием игорных заведений, совсем не похож.

– В таком случае, на что он похож?

Вечер уже давно закончился, и мы уже перевалили далеко за полночь, продолжая пьянствовать в ожидании рассвета. В баре было темно, в воздухе висел плотный табачный дым, так что в Чжуине выделялись одни глаза, сияющие вместе со стаканом у него в руке.

– Он странный. Словно живущий в воспоминаниях, не такой, как это место… – Он обвел взглядом зал. – Здесь все настоящее. Но там, куда мы направляемся, все не такое реальное. – Тут Чжуинь посмотрел на меня. – Гораздо опаснее реального мира. Держись вместе с ребятами. Спи только в казино – больше нигде.

– Что будет в противном случае?

– Возможно, мистер Пирс, вы окажетесь в чьих-нибудь чужих снах.

К этому он больше ничего не добавил, а я не особо настаивал. Макао – самый жестокий город во всей Азии. Раз я смог выжить в нем, я уж как-нибудь справлюсь с какой-то прогулкой на север Вьетнама, в оазис развлечений для китайских военных и удалившихся на покой европейцев, жаждущих промотать остатки твердой валюты своей умершей цивилизации.

Взгляд Чжуиня снова остановился на мне. Он схватил меня за руку.

– На самом деле, Пирс, неважно, каким крутым ты себя считаешь. Неважно, из какого крутого места ты прибыл. Держись вместе с ребятами. Спи в казино. Ты меня понял?

Он был очень проницателен, этот Чжуинь. Он верно подметил, что я без колебаний согласился на его предложение, однако от меня не укрылось, что сам он без колебаний мне это предложение сделал. Я не совсем это понимал, не видел, почему он с такой легкостью назначил своим заместителем совершенно незнакомого человека. Об этом следовало хорошенько подумать.

Стряхнув руку Чжуиня со своей, я ничего не сказал. Усмехнувшись, он продолжил странствовать своим взглядом по залу.

24

«Тебя зовут Эндель Эббингхаус. Ты путешествуешь под именем “Три Шрама” Пирс.

Сегодня вторник, 27 сентября 2101 года; время 11.00.

Ты находишься в городке Сыаньтанг на севере Вьетнама. Ты работаешь на человека по имени Счастливчик Чжуинь, обеспечиваешь безопасность в казино.

Ты попросил одного бармена отправить ногти с твоих пальцев на ногах во Внутреннюю Монголию.

Это уже шестой день твоей работы на новом месте».

Застонав, я перекатился в кровати. Я дважды перечитал сообщение на сетчатке, стараясь его осмыслить. Пробежав взглядом текст, я пошарил на прикроватном столике, сбросил на пол пустой стакан и наконец нашел сигареты. Я вытряхнул одну из пачки.

Также на сетчатке мигало изображение замочка. В моей экзопамяти есть что-то зашифрованное. Что-то такое, что нельзя будет прочитать, даже если мой поток взломают или у меня извлекут булавку памяти. Лишь запрос голосом, совпадающим с моим отпечатком, сделанный при вставленной в улиточный имплант булавке, расшифрует это сообщение. У меня возникло предчувствие, что в настоящий момент мне лучше его не читать, и я закурил сигарету.

Какое-то время я выпускал к потолку облачка дыма, затем наконец попробовал сесть. У меня закружилась голова, и я снова застонал, но мне все-таки удалось проделать этот путь. Я находился в роскошном гостиничном номере. Одна только кровать была просторнее большинства тех номеров, где мне приходилось останавливаться на протяжении последних двух недель. Почти всю стену напротив занимал высококлассный гибкий экран. Опущенные темно-синие шторы имели дорогой вид; за одной приоткрытой дверью виднелась облаченная в мрамор ванная, другая вела в просторную гостиную с автоматической кухней, баром с напитками и секционным диваном, на котором мои девочки могли бы скакать и прыгать весь день напролет.

При мысли о Вейчи и Кайли, вспоровшей мою утреннюю амнезию, у меня защемило сердце.

Я прогнал эту мысль словами, прикоснувшись пальцем к нейроимпланту.

– Еще раз, как называется эта гостиница?

– «Золотой дракон», – прямо мне в ухо прошептал си-глиф.

– Добавь это к моей памятке, когда я проснусь.

– Хорошо, мистер Пирс.

– Я должен быть где-нибудь?

– С какой целью, мистер Пирс?

– По работе.

– У вас нет конкретного времени начала работы. Точнее, считается, что вы должны явиться по вызову в любое время. Если вы не занимаетесь тем, что прямо предписано вам Счастливчиком Чжуинем, вам полагается находиться в казино. Находясь в казино, вы должны отслеживать любую подозрительную активность и докладывать о присутствии конкурентов в Сыаньтанге. – Начисто лишенный какого-либо акцента голос си-глифа обладал выразительностью метронома. Он нисколько не помог мне проснуться.

– Хорошо, – сказал я. – Я принял решение следить за подозрительной активностью здесь, у себя в гостиной. Пусть кухня приготовит мне два двойных эспрессо и яичницу с поджаренным хлебом.

– Сейчас будет сделано, мистер Пирс!

Я стоял у окна, допивая второй эспрессо, когда в дверь постучали. Мой номер находился на тридцать четвертом этаже пятидесятиэтажного здания. Китайцы суеверно относятся к цифре четыре – а гангстеры вообще самые суеверные существа на свете, – поэтому все этажи, чей номер заканчивался на четверку, были отданы иностранцам, страдающим суевериями другого рода. Я находился выше любого другого места, которое мог предложить этот город. Солнце взошло, напоминая всем желающим, как убого выглядит туристическая западня при свете дня. Свежая волна солнечного света выбелила все намеки на секс и жизненность, казавшиеся такими гарантированными накануне вечером.

Сейчас, когда я начинал просыпаться, это ощущение возвращалось: что-то было не совсем так. Перекошено. Я не мог стряхнуть с себя это чувство с тех пор, как мы прибыли сюда. В городе было полно сотрудников военной полиции. Из тех двух десятков, кого я видел, у большинства были золотые часы и массивные перстни; они стояли в полном безделье, равнодушно взирая на проходящих мимо китайских военных и жирных туристов.

В этом не было ничего странного. Странно было то, что сотрудники военной полиции никого не трясли – по крайней мере, я этого не видел. В барах, борделях, казино люди совершали противозаконные действия прямо у них на глазах. Когда я поинтересовался у Чжуиня, получают ли полицейские отступные за то, что оставляют туристов в покое, тот перестал улыбаться и сказал, что здесь вопросы подобного рода не задают.

Реакция Чжуиня была странной. То, что полицейские были в доле, воспринималось как нечто само собой разумеющееся; такова была плата за то, чтобы заниматься бизнесом в таком городе, как этот. Поэтому ответ Чжуиня был совсем не к месту, как и вообще всё здесь. Я не видел, чтобы хоть какое-нибудь заведение бывало заполнено больше чем на четверть, и повсюду персонал обращался со своими немногочисленными клиентами как с полным дерьмом. Как и полицейские, бармены и крупье никуда не торопились. Выпивка была отвратительной, еда – самой обыкновенной, а цены были или слишком низкими, или заоблачными.

Накануне я отправился завтракать в кафе неподалеку от казино. Заведение оказалось пустым – в зале не было даже сотрудников. Когда я зашел за стойку, чтобы самому приготовить себе кофе, словно из ниоткуда возник управляющий-китаец, сказавший, чтобы я проваливал. Разумеется, я сбил затрещиной ухмылку с его лица, однако мое настроение лучше от этого не стало. Покидая заведение, я никак не мог избавиться от неясного беспокойства, не покидавшего меня с тех самых пор, как я попал в этот город.

Единственным местом с хорошим персоналом и хорошим обслуживанием было казино. Только здесь в барах было оживленно, только здесь все работало и все сотрудники носились как угорелые. Три этажа игорных залов, два этажа баров, один этаж массажных салонов: постоянное движение вверх и вниз. Полно охранников – крепких людей в синих костюмах с эмблемой гостиницы в виде извивающегося дракона, поддерживающих порядок.

Я не относился к обычным охранникам. По-видимому, моя работа заключалась в том, чтобы сопровождать Счастливчика на встречи в другие точки города и пялиться на других накачанных боевиков – из квартала красных фонарей, баров, военной полиции.

Я еще ни разу не погрузил кулак в живую плоть с самого своего приезда. Это меня также беспокоило.

Итак, раздался стук в дверь, и я схватил пистолет, больше по привычке, чем действительно встревоженный.

– Да?

– Это Топор, – произнес низкий голос с американским акцентом.

– Проверить отпечаток голоса! – шепотом приказал я своему си-глифу.

Пауза, затем: «Проверка осуществлена. Рисунок голоса соответствует Топору».

Я отпер замок и снял цепочку. Кивнув, Топор прошел в номер. Теплая джинсовая куртка на подкладке с меховым воротником, ковбойская шляпа и высокие ботинки со стальными накладками на мысках. Нелепый топор был пристегнут за спиной; в одной руке верзила держал ружье, положив его на плечо. Его густая борода была перевязана голубой ленточкой, прямо под самым подбородком.

После первой неприязни Топор почему-то решил стать моим протеже. Сотрудники казино перешептывались, что в прошлом я был крутым боевиком крутого гангстера в крутом городе. На Топора это произвело впечатление. Также сыграло свою роль то, что он, похоже, считал своим идолом Джонни Брасса – до тех самых пор, пока я не сломал тому челюсть.

Топор кивнул на пустой поднос с завтраком и нетронутый стакан бренди с таким видом, будто это преподало ему какой-то важный урок, и сказал, что ему нужно «отлить».

Вернувшись из туалета, он спросил, ткнув большим пальцем через плечо:

– Что случилось с твоим зеркалом?

– А?

– Разбито.

– О, – после долгой паузы произнес я. – Всем нам нужно время от времени колотить кулаком зеркало. Специальная психотерапия для гангстеров. Итак, что стряслось?

Топор собрался с мыслями.

– А. Встреча.

– Опять Четверка?

– Нет. Только Железная Тройка. Он жалуется на то, что у него забирают всю работу в «Золотом драконе».

– Наконец-то официантки с мертвыми глазами перестали подавать клиентам разбавленную водой выпивку, возможно, это хоть как-то поможет.

– Ага, – улыбнулся Топор. – А ты из тех гангстеров, кто знает, как пить, правильно, Три Шрама?

Я равнодушно застегнул кобуру.

– Пить по полной, драться по полной, трахаться по полной – вот мой девиз, – сказал Топор.

Натянув черную бейсболку, я провел рукой по короткой бородке, стряхивая крошки.

Перестав улыбаться, Топор притворился, будто ему, дожидаясь меня, приятно наблюдать за происходящим. Я взял свою кожаную куртку.

– Сколько у нас времени? – спросил я, натягивая ее.

– Есть чуток, дружище. Как раз собирался сначала предложить что-нибудь выпить в баре в мезонине.

– У меня есть идея получше.

– Да? – заинтересованно встрепенулся Топор.

– Корректировка экзопамяти.

Его интерес так же быстро погас.

– А…

– В городе есть Вычеркиватели? Должны быть; средний возраст туристов – за шестьдесят.

– Да, дружище, – подтвердил Топор. – Я знаю одного типа. Но, дружище…

– Но что?

– Ты правда хочешь помнить то дерьмо, в которое вляпался?

Я пожал плечами.

– Надо же когда-нибудь начать.

25

Планировка города была простая: главная улица, вдоль которой выстроились бары, рестораны, кафе, а также парочка гостиниц. Во главе улицы на т-образном перекрестке стоял «Золотой дракон», похожий на сидящего на высокой ветке стервятника, взирающего на то, что раскинулось внизу перед ним. Хотя в данном случае стервятнику не требовалось ничего делать: добыча сама приходила к нему. Улицы по обе стороны от главной становились по мере отдаления от нее все более убогими, и так до последней, Дажалан-лейн, служившей кварталом красных фонарей. А еще дальше, на живописном зеленом холме стояли роскошные жилые дома. Я никогда не замечал, чтобы в окнах там горело много света, никогда не видел обилия машин, ползущих вверх по горному серпантину.

За холмом пышные джунгли на три-четыре километра. Потом колючая проволока, проволока под напряжением, снова колючая проволока, окружающие весь город. С внешней стороны ограждения кольцо вырубленных джунглей и выжженной земли, двести метров шириной. Зона огня без предупреждения, где всё – животное, растение, камень, – будет встречено шквальным огнем нанотвердых пуль, пробивающих насквозь, разбивающих, раздирающих в клочья. Установленные в почве сейсмодатчики следили за тем, чтобы никто не прорыл ход под землей, а система воздушной защиты сбивала все то, что пыталось перелететь через ограждение сверху. Особое внимание уделялось беспилотникам, захваченным Вьетминем[26] и перенастроенным для охоты за китайскими целями. По крайней мере, официально считалось, что речь идет о перепрограммированных беспилотниках; в некоторых китайских новостных каналах не затихали гневные рассуждения о том, что в беспилотниках используются компоненты, изготовленные в Бывших Соединенных Штатах.

Все это лишь меры предосторожности, так далеко на севере. Согласно китайскому правительству, в этом регионе был полностью восстановлен порядок. Абсолютно безопасен для туристов, утверждали власти; определенно, безопаснее опустевших европейских городов с их разгулом преступности, безопаснее пожаров протеста, бушующих по всей Южной Америке, символов общественного недовольства на этом бурлящем континенте. Если задуматься, в чем-то китайцы были правы.

Где-то в центре, в одном квартале от главной улицы, находилась контора памяти. Единственным английским словом среди обилия китайских иероглифов была красная неоновая вывеска над дверью, гласящая: «Напоминание». Внутри стереотип, всем стереотипам стереотип. Двери из матового стекла с большим двойным символом счастья вели в тускло освещенное помещение, обитое деревом и пропахшее благовониями. Обшивка была украшена длинными тонкими драконами с большими безумными глазами; с потолка свисали красные фонари; где-то неблагозвучно звенели невидимые музыкальные тарелки. Топор остался ждать здесь, а меня провели по темному коридору в процедурный кабинет, очень похожий на приемную, но только с добавлением позолоченных изваяний Будды, Мао Цзэдуна и прочих исторических личностей, философски выступавших против золотых статуй и материального накопления.

Древний китаец молча смотрел, как я вошел. На нем был красный с черным шелковый халат, кисти рук спрятаны в противоположные рукава, на голове коническая шляпа. Старое сморщенное лицо, с подбородка свисает клочьями седая бородка, сквозь полусомкнутые веки светится спокойная мудрость. Если заглянуть в открытый канал и спросить изображение Вычеркивателя-китайца, этого старика выдали бы под первым номером.

Как и все остальное в Сыаньтанге, это заведение и его хозяин казались какими-то неправильными. Я не мог избавиться от ощущения, что все это устроено лишь в насмешку над туристами; мне казалось, что под своей непроницаемой маской напускной мудрости из выдубленной временем сморщенной кожи Вычеркиватель смеется надо мной. Я попросил выполнить корректировку экзопамяти; старик пробормотал по-китайски какую-то древнюю мудрость с таким странным акцентом, что я не смог определить, откуда он родом.

Однако, несмотря на все это, свое дело Вычеркиватель знал. Он уложил меня в аппарат «Кандель-Ю». Чем-то похожий на кресло стоматолога с зеленым неоновым нимбом, который старик осторожно опустил мне на голову. Затем он загрузил программу корректировки экзопамяти, без головных болей, без статического шума, без наложения воспоминаний. Я пробыл у него меньше часа.

26

Встреча персонала казино и бара состоялась в заведении под названием «Рэй цзуань», плохо освещенном кафе в двух кварталах позади «Напоминания». Счастливчик Чжуинь и глава ребят из бара, Джеки Фам по прозвищу «Железная Тройка», сидели вдвоем за столиком в самом темном углу зала. Фам обожал дорогие костюмы в полоску и никогда не снимал с головы белую фетровую шляпу. Он курил длинные тонкие сигареты, прикуривая от затейливой платиновой зажигалки, украшенной барельефами позолоченных медведей. То, что можно было ошибочно принять в нем за лень, на самом деле было экономией движений: ни одного слова, жеста или взгляда помимо минимально необходимого.

Остальные сидели ближе к входу, лицом друг к другу. Ребята из бара были все из Южного Китая, в основном из провинции Юньнань. По слухам, у них имелись связи с военными, и я очень удивился бы, если бы это было не так. Здесь их было пятеро, за столиками в различных деланых небрежных позах, следили за нами. У всех на голове были красные банданы. Гангстеры нередко любят броскую одежду. Моя новая экзопамять вывела на сетчатку их имена, светящиеся буквы плавали над головами сидящих напротив боевиков: «Две точки», Дон Ван по прозвищу «Приплюснутый нос», Кан Чжу по прозвищу «Красное брюхо», «Деревянный кролик», Цзуань Цен по прозвищу «Облачный».

Было приятно снова получить возможность запоминать имена, названия, разговоры. С загруженной экзопамятью я мог попросить свой улиточный имплант выдать мне самые разные подробности о тех, кто находился вместе со мной. Она могла также сказать, что говорят об этих людях другие, какие напитки они предпочитают и в какие бордели ходят чаще всего. Я мог мельком увидеть краем глаза одного из этих ребят на улице неделю назад, не зарегистрировав это в сознании, однако эта информация находилась на си-глифе, ожидая, когда к ней обратятся. Экзопамять способна собрать все эти разрозненные данные и сложить их воедино, составив довольно точный психологический портрет. И это была лишь ее базовая функция.

Две Точки громко чавкал, расправляясь с миской фо-бо[27], Красное Брюхо ножом и вилкой ел бань-ми[28]. Остальные курили, оранжевые кончики сигарет светились в полумраке.

Нас было всего трое против пятерых, что мне совсем не нравилось. Третьей с нашей стороны была Билли. Как и все ее соотечественницы, она недолюбливала китайцев, поэтому сейчас она держалась настороженно, что было на нее совсем не похоже: руки дрожат, взгляды полны ненависти.

Я попросил Топора сесть за три столика от нас, положив на колени ружье. Если дело пойдет плохо, пусть у ребят из бара будут две различные цели, расположенные под разными углами.

Чжуинь и Железная Тройка постепенно возбуждались; филиппинец время от времени повышал голос. Они говорили по-китайски; мой внутренний переводчик улавливал обрывки.

– (…я могу держать их столько, сколько пожелаю…), (…понижай сам, если…) и (…осталось совсем недолго…)

…но затем Железная Тройка обвел взглядом зал и сказал Чжуиню, чтобы тот замолчал.

У меня возникло неприятное предчувствие.

Тот тип, жующий сандвич, Красное Брюхо, он громко чавкал, затем облизывал губы. Короткие волосы, черная футболка, на плечах татуировки обнаженных женщин и черепов.

– Ты! – сказал я, указывая на неряшливого едока. Красное Брюхо поднял взгляд, раздраженно, исподлобья.

– Ты что, свинья? – громко спросил я в тишине зала.

Красное Брюхо покраснел.

– Ты так отвратительно чавкаешь, поедая свой сандвич. Такие звуки издает свинья, пожирающая собственную блевотину.

Все очень удивились, в том числе Топор и Билли. Ребята из бара переглянулись между собой, затем посмотрели на едока сандвича. Красное Брюхо застыл на мгновение, затем снова начал жевать – чавк, чавк, чавк, глядя мне прямо в лицо.

Встав, я схватился за спинку стула из твердой пластистали, на котором сидел. Стул оказался достаточно тяжелым. Я швырнул его в Красное Брюхо.

Поедатель сандвича успел изумиться, прежде чем стул попал в него. Что-то громко хрустнуло, и Красное Брюхо распластался на полу. Я направил пистолет на остальных, прежде чем они смогли пошевелиться.

Один из гангстеров, Приплюснутый Нос, потянулся было за своим пистолетом.

– Так-так, – сказал я.

Он перестал тянуться.

Билли также схватила свой пистолет. Топор долгих десять секунд возился со своим ружьем, прежде чем наконец направил его в нужную сторону.

– (В чем дело?) – спросил Железная Тройка, по-прежнему сидевший совершенно невозмутимо, глядя на Чжуиня.

Чжуинь посмотрел на меня, без улыбки, и как раз в этот момент в зал вошли два разодетых китайских туриста. Они застыли неподвижно в душном полумраке кафе, пара в пестрых рубашках и конических бамбуковых шапках, продающихся здесь на каждом углу, в каких ходят вьетнамские крестьяне. Туристы были среднего возраста, с ухоженной кожей и белыми зубами. Они подняли руки вверх.

Дверь медленно со скрипом закрылась за ними.

– (Э… – пробормотал мужчина, смотря на все, но в то же время стараясь ни на что не смотреть. – Мы просто зашли выпить коктейли. – И затем, словно этой информации было недостаточно: – Дайкири).

При этом лицо у него залилось краской, а его спутница выразительно закатила глаза.

– В этой дыре всю выпивку разбавляют водой, – сказал я. – Сходите лучше в казино. Дайкири с манго там просто восхитительные.

Туристы затрясли головами, выражая свою благодарность, и попятились назад. Дверь со скрипом закрылась, и в зал вернулась тишина, нарушаемая лишь стоном боевика на полу.

– (Давайте их прибьем! – зажглись глаза у Билли. – Прибьем этих китайских собак и возьмем в свои руки район баров!)

Железная Тройка по-прежнему смотрел на Счастливчика Чжуиня. Выпустив ленивое облачко дыма, он сказал:

– (Угомони своих людей!)

Чжуинь обвел взглядом зал, остановившись на мне, на Билли, на красных абажурах фонарей, на сломанном стуле на полу, затем снова на мне.

– Билли, ну-ка убери свой пистолет, – улыбнулся он. – На самом деле это просто недоразумение. – Повернувшись ко мне, Чжуинь задержал на мне взгляд. – Не так ли, мистер Пирс?

– Совершенно верно, – согласился я. – Я ошибочно принял людей Железной Тройки за настоящую команду. Но теперь я понимаю свою ошибку. Это просто сборище жалких дилетантов, твою мать, которые в настоящем городе не смогли бы защитить свою территорию и постоять за своего босса.

Железная Тройка наконец оторвал взгляд от Чжуиня и посмотрел на меня.

– Так с какой стати мы должны договариваться с таким никчемным слизнем, как ты, Железная Тройка? – продолжал я.

Ребята из бара застыли неподвижно, однако их лица горели всеми семью оттенками ярости. Красному Брюху удалось подняться на одно колено, нижняя половина его лица была в крови из разбитого носа.

Они ждали, что скажет их босс.

Казалось, в Железной Тройке что-то щелкнуло. В тусклом свете белела его безукоризненная фетровая шляпа, лицо оставалось в тени.

– (Когда я в последний раз был в Шанхае, один человек в баре пролил свой коктейль мне на ботинки и не извинился. Напротив, он плохо отозвался о моем костюме и рассмеялся мне в лицо. Я приказал воткнуть бамбуковые щепки ему под ногти на руках и ногах. Если действовать аккуратно и умело, бамбук в ранах начнет прорастать. Мы три недели держали этого человека в «тигровом кресле»[29], пока бамбук рос. Он не переставал извиняться и умолять о пощаде. Но было уже слишком поздно).

Если до этого в зале было тихо, то теперь тишина стала мертвой. Взгляд Чжуиня метался между мною и красными банданами.

– Он был прав, – сказал я. – В этом костюме ты похож на выскочку из убогой деревушки, населенной одними свиньями, где-то в долбаной Монголии.

Железная Тройка выпучил глаза.

Чжуинь поднял руку.

– На самом деле я думаю, что на сегодня наши переговоры закончены. – Он попятился назад, держа руки так, чтобы Железной Тройке было их видно.

Топор последовал было за ним, затем остановился, увидев, что мы с Билли не двинулись с места, по-прежнему держа оружие наготове.

– Уходим, дружище! – шепнул мне Топор.

Билли мельком взглянула на меня. Сжав губы в тонкую полоску, я медленно поднял пистолет, направив его в потолок.

Билли не скрывала своего разочарования, но она также покинула зал. Я, пятясь, вышел последним; у Железной Тройки, провожавшего меня взглядом, горели глаза.

Мы сели в машину. Чжуинь повернулся ко мне. Он не улыбался; его пристальный взгляд был направлен мне в лицо.

– Мистер Пирс, зачем вы стремитесь задолбать меня?

Я молча закурил.

– На самом деле не только меня одного. Вы хотите задолбать всех. Война – полагаю, вы собираетесь развязать войну?

– Если я развяжу войну, – сказал я в промежутках между затяжками, – вы об этом узнаете.

– Еще одна присказка крутого парня. Вижу, у вас их полно. Итак: зачем вы пытаетесь развязать войну?

Топор и Билли сидели напротив на черном кожаном диванчике, наблюдая за нами.

– Я высказал всё в кафе, Чжуинь: они слабые. Ленивые. Неподготовленные. Мы запросто можем с ними разделаться. Мы должны с ними разделаться.

Билли молча кивнула. Чжуинь долго смотрел на меня, затем усмехнулся. Откинувшись назад, он устремил взгляд вдаль.

– Здесь все это не работает, мистер Пирс.

Настал мой черед вопросительно посмотреть на него.

– А что здесь работает?

Мельком взглянув на Билли с Топором, Чжуинь снова уставился в окно. Солнце было в зените, улицы опустели.

– На самом деле мы находим, что лучше договариваться. Так выгоднее.

Я ничего не сказал, и наступившее молчание заполнил Чжуинь.

– Почему вас заботит то, как делается дело? С каких это пор простого боевика интересует, откуда ему идут деньги?

Топор и Билли смотрели на меня в ожидании ответа. Я его им не предоставил.

– Теперь мне придется все улаживать, – вздохнул Чжуинь. – Теперь у Железной Тройки появился рычаг давления. Мне это не нравится.

Я посмотрел сквозь тонированное стекло на яркие новенькие неоновые вывески на сияющих фасадах зданий по главной улице. На бары с новой обстановкой, куда изредка наведываются наемные громилы из четырех группировок – и практически никогда настоящие посетители. На бары, оснащенные новыми трубами из чистостали, которые протекают, с навороченными системами охлаждения, которые выходят из строя в сильную жару, где подают дорогие напитки в грязных стаканах.

Глядя на этот мираж, я обдумывал свои следующие шаги.

27

Я сидел в главном баре «Золотого дракона», расправляясь с очередным стаканом. С тех пор как я устроил выходку на встрече с ребятами из бара, стояла тишина, и мне это не нравилось. В казино также по большей части было тихо.

В караоке-баре какие-то китайские военные повздорили из-за того, как следует правильно исполнять «Мой путь». В драке приняли участие офицеры различных родов войск, и служба безопасности казино своими силами с ней не справилась. Случай раскроить голову китайским офицерам представляется нечасто, и я повеселился от души. Хотя до Билли мне было далеко: та разбиралась с ненавистными захватчиками электрической дубинкой, включенной на полную мощность. За все то время, что я знал Билли до того, как она умерла, я лишь один раз видел, как она смеялась, и это случилось тогда, когда она вонзила брызжущую голубыми искрами дубинку в промежность вопящему от боли китайскому полковнику.

Это было самое захватывающее событие за неделю. Поэтому я сидел в баре в мезонине, недовольный, глядя на игровой зал размером с футбольное поле внизу. Там царило обычное оживление, посетители вываливали фишки на столы с рулеткой и «очком», делая свои ставки. Толпы китайских туристов, с небольшим вкраплением офицеров китайской армии – Сыаньтанг был местом отдыха и восстановления только для офицеров – и горстка европейцев, с замиранием сердца наблюдающих за тем, какая следующая карта в «очке». На сцене вдоль казино троица пышных белых женщин крутили стриптиз у золотистых шестов. Как и в любом казино, заполненном настоящими игроками, здесь на них никто не обращал внимания.

– Какого хрена я здесь делаю? – пробормотал я вслух, рассуждая сам с собой.

На сетчатке замигал значок блокировки, у самого края поля зрения. Какая-то тайна, спрятанная, которую конкретно в этот момент я не мог вспомнить. Я вздохнул.

– Так. Чудесно. Лучше без глупостей, твою мать.

Я крутился на высоком табурете, глядя по сторонам, опершись локтем о стойку, пытаясь выбрать между тем, чтобы пить в баре или пить за игрой в покер, когда ко мне подсел худой китайский господин. Очки в стальной оправе, серая кепка, которую он снял, усаживаясь, старый, но качественный серый костюм. Лицо у него было слишком добрым для казино.

Господин выжидающе кивнул мне. Я никак на это не отреагировал. Господин откашлялся, раздумал говорить, затем снова передумал и сказал на безукоризненном английском:

– Замечательный вид открывается отсюда.

Я молча выпил.

Господин откашлялся снова и сказал:

– Вы уже давно здесь? Я имею в виду, в казино, не в баре. – Он попытался улыбнуться.

Я собирался не обращать на него внимания до тех пор, пока он не отстанет, однако китаец чем-то напомнил мне отца Цзиань. Я с ним никогда не встречался, однако меня познакомили с ним ее воспоминания. Поэтому я сказал:

– Пару недель.

– Дольше большинства.

– Неужели?

– Я забываюсь. – Господин протянул руку. – Профессор Самюэль Кам Чин. Рад с вами познакомиться.

Поколебавшись мгновение, я пожал ему руку.

– Три Шрама Пирс. Даже не знаю, приходилось ли мне прежде встречаться с настоящим профессором, по крайней мере с таким, который посчитал нужным развить эту встречу и представиться.

Улыбнувшись, Кам Чин вернул очки на переносицу.

– Полагаю, нервы. В вас есть что-то подкупающее, мистер Пирс, и посему я раскрыл вам больше информации, чем сделал бы в другом случае. Хотя, отметив это, должен сказать, что человек, представляющийся как «Три Шрама», не должен обращать внимание на что-то такое скучное, как «профессор».

Улыбнувшись, я допил бурбон и знаком показал бармену принести еще два.

– Я здесь уже несколько дней, – продолжал профессор.

– Точно. Этот город – просто вишенка.

– Виски с лимонным соком? – спросил профессор, когда бармен принес выпивку.

– Вы будете пить со мной или нет?

Профессор сделал бровями такой жест, будто пожал плечами, и отхлебнул глоток на пробу. Кивнув, он приветственно поднял стакан.

– Точно, – сказал я. – Лучшее виски с лимонным соком в городе.

– Если честно, я хочу найти здесь друга.

– Этот город – не самое подходящее место, если только вы не хотите просто потрахаться. А если вы обратились ко мне именно с таким намерением, вас будет ждать только прыжок «ласточкой» с мезонина.

– Нет! – поспешно возразил профессор, покраснев от одной только этой мысли. Он приоткрыл было рот, но замялся. – Истинного друга, хорошего друга из Гонконгского университета. Он прочитал много всякой всячины про это место, про здешние прелести, и решил отправиться сюда в отпуск. Он вдовец, понимаете, на последние пять лет выпал из жизни, и ему захотелось немного расправить крылья, как говорится.

– Единственную прелесть, которую можно получить здесь, вы сейчас держите в своей руке.

Профессор кивнул, но не в ответ на мои слова. Я допил виски.

– Скажите, мистер Пирс, вам здесь ничего не кажется странным?

Наконец я повернулся к нему. Он слегка вздрогнул.

– Профессор, у вас есть какая-то конкретная причина спрашивать об этом?

Кам Чин снова поправил очки, при этом рот его последовательно принял несколько разных форм.

– Отчаяние, наверное. Я обращался в полицию, понимаете, но там мне ответили, что они не няньки, что туристы приезжают и уезжают, когда пожелают, и они за такими вещами не следят.

– Вы в отчаянии, – сказал я, – однако это еще не всё.

Профессор выпил виски с лимонным соком. Или от выпивки, или от волнения у него покраснело лицо.

– Я видел вас вчера вечером. Видел, как вы расправились с теми, кто себя плохо вел. Их было трое, за столом для покера, все здоровенные. Вы… э… прошли сквозь них так, будто их там даже не было.

Я небрежно махнул рукой.

– И?

– И я бы хотел нанять вас, чтобы вы помогли разыскать моего друга. И, кроме того… – Помолчав, профессор смущенно кашлянул. – Позаботиться о том, чтобы со мной ничего не случилось.

– У меня уже есть работа.

– Не сомневаюсь. – Кам Чин указал стаканом на оживленный бар. – Человек с вашими способностями в таком месте – нисколько не сомневаюсь. Скажите, мистер Пирс, в вашем нынешнем контракте есть пункт, запрещающий подработку на стороне?

Откинувшись на стойку бара, я задумался, закуривая.

– Нет.

– Что ж, в таком случае… – Профессор бросил на меня взгляд, полный надежды. Такой взгляд, от которого всегда разит слабостью, который вызывает у меня желание отвесить хорошую затрещину.

– Профессор, не ограничивайтесь половиной своей истории. Моя цель на сегодняшний вечер – сидеть здесь и пить до тех пор, пока охранникам не придется помогать мне добраться до своего номера. У меня много свободного времени, чтобы вас выслушать.

Подняв очки на переносицу, Кам Чин начал:

– Моего друга зовут Генри Юнь, он тоже профессор. – Слабая улыбка. – Мы знакомы друг с другом вот уже тридцать лет, я и Генри. После смерти жены он совсем потерялся, во многих отношениях. Сник, стал отрешенным, словно уже покинул этот мир и находился на полпути в другой. Затем Генри вдруг начал говорить о том, что по рассказам СМИ Сыаньтанг – то самое место, где можно отдохнуть и набраться сил, освободившись от дождливой депрессии Гонконга.

Я поднял руку, останавливая его.

– Вы уже второй раз говорите это. Что еще за СМИ?

Профессор не скрывал своего удивления.

– Разве вы не слышали?

Я жестом предложил ему продолжать.

– Ну, Сыаньтанг стал весьма популярен в местных потоках, особенно у более зрелой, искушенной аудитории. Вот Генри и отправился сюда, и сначала казалось, что здесь именно то, что ему нужно. Он завел себе подругу-вьетнамку, провел наноочищение организма – стал выглядеть на двадцать лет моложе. Похоже, Генри проводил много времени у бассейна, с коктейлем в одной руке и привлекательной молодой подругой в другой. Он даже выложил видео на свой поток в «Эго», одно, где он отвратительно танцует в каком-то здешнем ночном клубе, другое, в котором он говорит на камеру, что ему еще никогда в жизни не было так хорошо. И, понимаете, выглядел он действительно очень счастливым.

– Проблема? – спросил я, между тем как затянулся и выпустил дым.

– Проблема в том, что я не верю ни единому слову. Если я еще мог кое-как принять то, что Генри мог найти себе молодую женщину, я определенно не верю, что он стал бы этим похваляться. Я могу поверить, что ему было нужно все это, – Кам Чин обвел стаканом зал, – чтобы вырваться из замкнутого мира академической науки и совершить какое-нибудь безумство. Но я не могу поверить в то, что он пошел по стопам всех прочих стереотипных пожилых, состоятельных китайских мужчин. Генри – один из самых высоконравственных людей, каких я только знаю, и какой бы яд он ни стремился вывести из своего организма, каких бы ощущений ни искал – пусть только для того, чтобы вспомнить, что он еще жив, – я просто не верю в то, как это представлено на открытом канале. Мы регулярно разговаривали по си-связи и вели пространные дискуссии по электронной почте – тут Генри предпочитал действовать по старинке, – однако в какой-то момент наше общение переключилось на чистую проформу. Как будто Генри продолжал выполнять заученные действия.

– Вы женаты, профессор?

– Я… что? – словно очнувшись, спросил Кам Чин.

– Вы женаты?

От его улыбки не осталось и следа.

– Я вовсе не одинокий немощный старик, мистер Пирс. В настоящий момент я заведующий кафедрой археологического факультета одного из ведущих университетов мира.

– Одно никак не связано с другим, приятель. Умная голова или нет – одиноко становится всем.

Профессор отпил глоток виски. Он уставился в свой стакан; выражение недовольства исчезло с его лица. Поставив стакан на стойку, Кам Чин снова принял обличье добродушного наставника, которое выбрал для себя много лет назад.

– Когда я спросил у вас, не заметили ли вы здесь ничего странного, вы мне не ответили.

Я загасил окурок в ближайшей пепельнице.

– Продолжайте.

– Этот город – он словно с рекламного проспекта, по крайней мере на поверхности. Однако внутри он мертвый. В нем почти нет местных жителей, нет своей культуры…

– Это всё последствия оккупации, профессор.

– Да, – кивнул Кам Чин. – Но на самом деле это еще не все. Здесь нет абсолютно никакой глубины в человеческих взаимоотношениях. Я обращаюсь к какому-нибудь человеку, неважно, полицейскому или владельцу ресторана, а он смотрит сквозь меня, словно меня не существует или я призрачное видение. Я побывал во всех тех местах, которые Генри выкладывал в своем канале на «Эго», в барах и на дискотеках, в кафе, на стрельбище на окраине города – выглядят они так же, но это другие места. В них нет жизни – только обслуживающий персонал, уставившийся в пустоту, и посетители, слегка удивленные, словно чего-то ждущие. Знаете, как в старых фильмах, в этих вестернах, когда актеры идут по пыльной главной улице в каком-нибудь городке, но зритель понимает, что все эти здания ненастоящие. Это лишь фанерные фасады, расставленные в съемочном павильоне какой-нибудь киностудии в Бывших Соединенных Штатах. Вот как я себя чувствую, бродя по улицам этого города, – будто я попал в какую-то иллюзию.

– Правильно, – рассеянно произнес я. – И вы не можете найти своего друга.

– Не могу.

– Почему вы решили, что я в этом не участвую?

– Что?

– Вы думаете, что происходит именно это, но боитесь признаться в этом вслух, потому что все сверхобразованные в страхе от этого слова: заговор. С этим городом что-то не совсем так, и вы предполагаете, что это каким-то образом связано с вашим пропавшим другом. Так вот, по мне это похоже на теорию заговоров. – Я глубоко затянулся. – Проблема с заговорами, профессор, в том, что в них вовлечены все. Особенно человек, отвечающий за безопасность в самом большом заведении в городе. Вот и объясните, почему вы думаете, что я в этом не участвую?

Кам Чин пристально посмотрел мне в глаза.

– Потому что вы в этом не участвуете, правильно?

Я пожал плечами.

– Я дорого сто́ю.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы стоили дешево.

Я провел ладонью по редеющим волосам.

– Не выходите из гостиницы. Мне нужно будет посмотреть, что да как. Полагаю, ваш друг объявится со дня на день, после какой-нибудь особенно бурной попойки, зашедшей слишком далеко. Однако до тех пор я все равно буду брать с вас плату по полной.

Профессор поднял стакан.

– Значит, договорились.

Чокнувшись с ним, я осушил свой стакан до дна.

28

Я ел фо-бо в «Незнакомце» на Главной улице, когда взрыв выбил стекла витрины. В зале находились только я, официантка и какая-то несчастная пенсионерка из Скандинавии, склонившаяся над гибким экраном. «Незнакомец» был тем самым заведением, которое накануне вечером посетил Генри Юнь, согласно его каналу в «Эго». Профессор переслал мне изображения Генри, танцующего в кружке вместе со своей подругой и группой китайских туристов. Судя по всему, Генри отрывался по полной.

Я показал снимок Генри официантке, и та сказала, что не может его вспомнить. Внешность у него была достаточно примечательная: худой тип с большой головой и заразительной улыбкой. Я спросил у официантки, работала ли она накануне, однако она и это не смогла вспомнить.

Поэтому я сидел у стойки, доедая фо-бо, когда прогремел взрыв: яркая вспышка, ударная волна, после чего полный мрак.

Когда я очнулся, на сетчатке мигало сообщение от медицинской системы:

«Легкая контузия.

Порезы на правом плече и спине.

Осколок чуть выше правого бедра.

Применены обезболивающие, действие коагулоцитов остановило кровотечение».

Я находился за барной стойкой. То ли вследствие взрыва, то ли благодаря быстроте реакции – сказать точно я не мог. Рядом со мной лежала официантка, половина лица в крови. Она дышала. Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что я не слышу ничего кроме настойчивого звона в ушах.

Я прикоснулся пальцем к импланту.

– Я ничего не слышу.

– Я не могу обнаружить никаких проблем с вашими барабанными перепонками, мистер Пирс.

Я вытер с лица пыль. Боевая программа не была идеальной, и все же если она не смогла обнаружить никаких проблем, значит, ничего серьезного не произошло. Достав пистолет, я осторожно выглянул из-за стойки. Передняя сторона бара была проломлена, от большого окна ничего не осталось, если не считать пары осколков, упорно держащихся в погнутой раме. Столики вдоль витрины были разбиты в щепки, а от скандинавки, сидевшей у окна, остался лишь красный подтек на полу, заканчивающийся бесформенной кучкой мяса у стойки. Ее гибкий экран валялся в нескольких шагах, по-прежнему работающий. Скандинавка просматривала на нем свой канал в «Эго».

Моим глазам потребовалось какое-то время, чтобы заглянуть сквозь яркое белое сияние солнца на улицу. В мостовой зияла воронка метра три в поперечнике, а разбросанные вокруг обломки позволяли предположить, что рванула начиненная взрывчаткой машина. От двух других машин поблизости остались пылающие остовы. Я не увидел ни одного человека – только обугленные кузова.

Я выбрался из-за стойки, пистолет крепко зажат в руке, в ушах непрерывный звон. Проскользнув за груду кирпича на том месте, где должна была быть стена фасада, я окинул взглядом улицу. Машин на ней было мало, и те немногие, что были, остановились. В тридцати метрах от кафе какая-то женщина разглядывала свою окровавленную руку, разинув рот от изумления, от ее платья остались рваные лоскуты. Если она и кричала, я этого не слышал.

Я не увидел никакого смысла в том, чтобы выходить на улицу.

Вместо этого я устроился поудобнее среди битого кирпича, осколков стекла и искореженной стали и зажег сигарету. Звон у меня в ушах несколько утих. Дым и знойное марево проникали в выбитое окно. По моей щеке стекла струйка пота. Отправив сигарету в рот, я проверил магазин пистолета. Здесь, среди обломков, было тихо и спокойно. Ни шума машин, ни голосов. Ничего кроме воя сирен вдалеке и треска пламени ближе. Опустив пистолет, я ощупал поясницу в поисках осколка. Кряхтя от боли, я вытащил трехдюймовый кусок металла. На сетчатке появилось сообщение о том, что рана не очень опасная, но – эй, нужно лечь и воздержаться от поднятия тяжестей. Отшвырнув осколок, я докурил сигарету.

Вскоре послышались сирены, затем сердитые крики. Выбравшись из-за груды обломков, я направился на шум. Мимо почерневшей воронки и сгоревших машин, мимо разбитых фасадов кафе и баров, мимо изуродованного трупа на тротуаре.

В воздухе пахло дымом и, что странно, миндалем.

В пятидесяти метрах дальше по улице выстроились военные джипы и бронетранспортеры; с противоположной стороны подъезжали другие, чтобы перекрыть место происшествия. Два десятка китайских солдат из военной полиции в белых касках суетились вокруг машин, крича и размахивая автоматами. Военная техника, зеленая с белой полосой, показалась мне знакомой; я отвернулся к воронке. Обе обгоревших машины рядом с эпицентром взрыва были одной модели.

Я впервые видел военных полицейских возбужденными и суетящимися. Обыкновенно их было четверо, они спокойно сидели, расстегнув две верхних пуговицы мундиров и положив рядом каски. Глядя на улицу со стаканом в руке или наблюдая за рулеткой в казино. Чжуинь как-то сказал, что для дежурства в Сыаньтанге была специально сформирована отдельная рота, больше ничего не добавив.

Местная вьетнамская полиция также прибыла на место. Гораздо более малочисленная, мундиры мятые, шесть или семь человек собрались под тенью навеса перед магазином напротив, исподлобья наблюдая за происходящим. Они были в зеленых фуражках с красным околышем, имели при себе незаряженные револьверы и белые дубинки, бесконечно дымили дешевыми сигаретами и ни во что не вмешивались. Вьетнамцы чем-то напоминали меня: они присутствовали здесь в качестве любопытных зевак.

Приблизившись к китайским военным полицейским, я понял, почему они кричат. Они обступили со всех сторон трех вьетнамцев, двух мужчин и одну женщину, судя по одежде, работников одного из кафе поблизости. Китайцы кричали на них: «Кто это сделал?», «Это ваших рук дело!» и «Долбаные вьетнамские собаки!» Троица вьетнамцев была полностью поглощена тем, чтобы принимать на себя удары тяжелых армейских ботинок, и не имела возможности отвечать на обвинения.

Подкатил черный лимузин с трепещущими флажками на передних крыльях, и крики прекратились. Это была машина начальника военной полиции, немногословной женщины, которую все звали Выбитый Зуб Кой. У Кой была гладкая кожа и маленькие округлые бедра, и она всегда носила белые перчатки. Она была молодая и красивая, однако те, кто ее знал, никогда бы не подумали о ней как о «молодой и красивой».

Изящно выйдя из задней двери лимузина, Кой подошла к толпе, взгляд плоский и гладкий, словно лед на катке, и выстрелила одному из задержанных вьетнамцев в голову. Потрясенный, я остановился в десяти метрах от нее. Даже военным полицейским удалось изобразить легкое удивление, особенно тем двоим, мундиры которых оказались забрызганы кровью и мозговым веществом.

Выбитый Зуб Кой навела пистолет на следующего задержанного, на женщину. Отпустив вьетнамку, полицейские попятились прочь от нее.

– (Говори, кто это сделал! Даю тебе пять секунд), – сказала Кой, спокойно, бесстрастно.

Я ей поверил.

– (Пять).

Сглотнув комок отвращения, я поспешил пройти мимо, к казино «Золотой дракон», расположенному на вершине холма. Найти зал с кондиционером, который не изрешетят осколки.

– (Четыре).

Худая вьетнамка смотрела на дуло направленного на нее пистолета, сохраняя внешнее спокойствие. Казалось, она не думала о том, что от нее требовали; она просто ждала. Я сделал еще шаг, и что-то ткнуло меня из отдаленного уголка сознания.

– (Три).

Я сделал еще один шаг, и весь мир умолк в ожидании нажатия на спусковой крючок. Призрак у меня в подсознании рос, увеличивался…

– (Два).

…как и боль. Муки совести, чужой.

– Стойте!

Я стоял на тротуаре меньше чем в двух метрах от Кой и вьетнамки. Пистолет задрожал у Кой в руке; она обернулась ко мне. Ее люди также повернулись.

– Вы китайцы, – продолжал я. – Мы так не поступаем.

Кой удивленно усмехнулась, в солнечных лучах сверкнули коронки из голубого металла на ее верхних передних зубах. Я поймал себя на том, что устал и немало раздражен тем, что воспоминания моей жены вторгаются в мои действия. Вначале мне это нравилось. Мне нравились обрывки воспоминаний, связанных с моими дочерьми, краткие эпизоды, в которых девочки еще совсем маленькие. Мне нравилось то, что мои воспоминания простирались за пределы того, что я ломал кому-то ноги обухом топора или взрывал предводителя соперничающей группировки с помощью бомбы, спрятанной в зажигалке.

Однако такие моменты, как сейчас, мне нравились не очень. Когда идеалы Цзиань сталкивались с суровой реальностью этого мира, где дождь одинаково падает как на правых, так и на неправых.

Военные полицейские обступили меня со всех сторон; я чувствовал давление их зловещих намерений. Я сделал шаг назад, так, чтобы оказаться спиной у разбитой двери магазина. Мысли Цзиань, ее воспоминания, первозданный вопрос самоидентичности отступали назад под давлением нахлынувшего адреналина.

Взгляд Кой расфокусировался на мгновение, после чего снова сосредоточился на мне.

– (Три Шрама Пирс. Ты работаешь в казино. – Она оглядела меня с головы до ног. – Я вижу гораздо больше, чем просто три шрама. Я также вижу заместителя большого босса, ума у которого меньше, чем должно было бы быть).

Официантка-вьетнамка стояла, по-прежнему потупив взгляд.

Я откашлялся.

– А мне кажется не слишком умным расправляться с людьми на Главной улице. Это курорт, а не пустынное рисовое поле, где можно делать все, что вздумается.

Полицейские вокруг положили руки на оружие, плечи напряглись, все ждали сигнала от Кой.

Опустив пистолет, та сделала три шага, спокойных и размеренных, и остановилась лицом к лицу со мной. Она посмотрела мне в лицо, и ее мертвый взгляд наполнился любопытством. Однако это продолжалось всего какое-то мгновение.

– (Да. Счастливчик Чжуинь был прав, ничего не сказав тебе. Классический громила).

Повернувшись ко мне спиной, Кой снова подняла пистолет и, шагнув к вьетнамке, выстрелила ей в голову. Это были последние мгновения несчастной: она стояла на раскаленном асфальте, с ней обращались как с изгоем в ее родной стране, а до того, сплетя руки на белом фартуке, она обслуживала офицеров оккупационной армии, которые или видели в ней того, с кем можно переспать, или вообще ничего не видели. Голова вьетнамки дернулась назад, и она рухнула на обжигающе горячую мостовую. В лучах ослепительно-белого солнца сверкнули ее дешевые пластиковые туфли.

Выбитый Зуб Кой снова повернулась ко мне и улыбнулась, сверкнув зубами.

Да, так всё получится.

Один из китайских полицейских опрометчиво расположился слишком близко от меня, провожая Кой взглядом. Две очень глупых ошибки. Я схватил его за шиворот и за промежность, поднял над головой и швырнул в гущу белых касок. Следующий не успел выхватить пистолет, как я разбил ему челюсть. Отводя кулак назад, чтобы нанести удар третьему полицейскому, я обратил внимание на бронзовый кастет, покрытый кровью. Я не помнил, когда его надел.

Я направился к Кой, размахивая руками и ногами, ломая руки и головы.

Кой наблюдала за моим продвижением к ней, и выражение ее лица нисколько не изменилось. Напротив, ее улыбка стала шире. У меня перед глазами все расплывалось от ярости и пота, я услышал со стороны свой собственный крик. Мой взгляд сфокусировался на одном: на зубах с голубыми коронками, сверкающих в лучах полуденного солнца.

Двоим белым каскам удалось подобраться ко мне и нанести удары своими шоковыми дубинками, разрядив мне в грудную клетку снопы пляшущих голубых искр. Это остановило мое поступательное движение, и я пошатнулся, стиснув зубы, но устоял на ногах. То, что я не упал, изумило полицейских. Я оглушил одного хуком левой, другой попятился назад.

Я сделал судорожный вдох, сердце готово было разорваться, бок болел.

Меня окружали два кольца. Одно – из упавших полицейских, второе – из тех, кто стоял в двух метрах позади, потрескивая шоковыми дубинками. То, что никто не хватался за пистолеты и не пытался пристрелить меня, позволяло предположить, что Кой через свой имплант дала им команду взять меня живым.

Она стояла за кольцом своих людей, оглядывая место побоища. По крайней мере восемь полицейских валялись на земле без сознания или держались за сломанные конечности. У ног Кой лежала слетевшая белая каска, по которой медленно стекали три алые капли.

Выбитый Зуб Кой зажимала в руке что-то металлическое, направленное на меня. Похожее на серую коробку с широким круглым отверстием на конце.

– (Теперь я понимаю, почему Чжуинь так тебя любит), – сказала она и выстрелила в меня.

29

Какое-то время мы молчали, глядя в окна на панораму города. Вытряхнув из пачки сигарету, я закурил, наслаждаясь резью табачного дыма в легких. Я устроился поудобнее в кресле, мягкая белая подушка на каркасе из полированной бронзы, и провел пальцами по подлокотнику. На нем были выгравированы две буквы «С», маленькая внутри большой.

– Цзиань, я… – выпустив облачко дыма, начал я.

– Что?

– Я когда-нибудь бил тебя? Вел себя жестоко?

Она покачала головой, тряхнув «ирокезом», и ее лицо стало грустным.

– Нет. У тебя никогда не хватало силы воли сделать то, что необходимо.

Я выпустил долгий выдох.

– Значит, все это ложь – то, что я обманывал Цзиань, бил ее и детей. Все это от начала до конца долбаная ложь.

Цзиань бросила на меня равнодушный взгляд.

– Жизнь не такая простая, Эндшпиль.

«Тебя зовут Эндель Эббингхаус, ты путешествуешь под именем Три Шрама Пирс.

Сегодня воскресенье, 2 октября 2101 года. Время 7.26.

Ты находишься на курорте Сыаньтанг на севере Вьетнама. Ты работаешь в службе безопасности казино на человека по имени Счастливчик Чжуинь. Это одиннадцатый день твоей работы.

Тебя нанял один человек, назвавшийся профессором Самюэлем Кам Чином, чтобы ты разыскал его друга Генри Юня. Как и тебе, профессору кажется, что в этом городе что-то не так. Порой складывается такое ощущение, будто всем вокруг известна какая-то тайна – всем, кроме тебя».

Застонав, я перекатился на бок. Я перечитал сообщение дважды, пытаясь проникнуть в его смысл, сквозь обрывки какого-то сна, кружащегося в сливном отверстии моего сознания. Имена профессоров сопровождались фотографиями. Профессор Кам Чин показался мне знакомым.

Также на экране мигало маленькое изображение замка́. В моей экзопамяти хранилась какая-то зашифрованная информация. Поймав себя на том, что в настоящий момент мне не хочется с этим связываться, я потянулся за лежащими на прикроватном столике сигаретами. Я нашел лишь пустоту. Через несколько секунд до меня дошло, что я лежу не на мягком матрасе в роскошной гостинице, а на жестких досках, а мой великолепно обставленный номер превратился в тюремную камеру с голыми стенами из полимербетона и капающей с потолка водой. Здесь воняло мокрой псиной и сортиром.

– (Хорошо поспал?)

Я резко уселся на деревянных нарах. Когда комната прекратила вращаться, мне удалось сосредоточить взгляд на человеке, сидящем на вторых нарах у противоположной стены, меньше чем в двух метрах от меня. Это был тощий вьетнамец, одна нога на нарах, спиной к стене, рука лежит на колене. Молодой, с осунувшимся лицом, в грязной зеленой рубашке, умный взгляд под необычайно густыми бровями.

Справа от меня были прутья решетки, слева стена без окон с ржавым железным нужником.

– Курить есть? – прохрипел я.

Вьетнамец улыбнулся одним уголком рта.

– (Я как раз собирался спросить у тебя то же самое), – ответил он по-вьетнамски.

Откинувшись к спине, я поморщился от боли. В моих руках и ногах не осталось никаких ощущений, кроме отдаленного покалывания в самых окончаниях. Те мышцы, которые я чувствовал, ныли просто зверски.

– Где я нахожусь?

– (Даю тебе одну попытку). – Когда вьетнамец говорил, его рука, та, что лежала на колене, слегка двигалась. Словно он дирижировал своими репликами.

Я снова поморщился, попытавшись устроиться поудобнее.

– Это не похоже на похмелье.

Вьетнамец снова улыбнулся одним уголком рта.

– (Ты не напивался, друг мой. Выбитый Зуб Кой выстрелила в тебя нервной сиреной, после того как ты расправился с полудюжиной ее людей. Об этом говорит весь барак. Все ребята с радостью пожали бы тебе руку, если бы могли).

Это объяснило боль. Нервные сирены – статические защитные системы, обыкновенно висящие на стене. Оружие это, дорогое и относительно редкое, воздействует на большую площадь и не отличается особой точностью. Вернулись воспоминания о военных полицейских вокруг меня, кричащих, с хлещущей из носов кровью. Выбитый Зуб нажала на спусковой крючок, полицейские повалились на землю, а я закричал, все нервные окончания в огне, взор затуманился от слез. Упав на колено, я попытался вытащить пистолет из кобуры. Пальцы стиснул спазм, и я выронил пистолет. После чего меня вырвало.

Последним, что я запомнил, было то, как я поднимаю взгляд и вижу зубы Кой, сверкающие на солнце.

– Как же здесь воняет, – заметил я.

– (Ты обмочился. – Вьетнамец пожал плечами. – Но ты не волнуйся. В этой камере с людьми происходили вещи и похуже).

Откинувшись назад, я шмыгнул носом. Я потихоньку начинал приходить в себя.

– Долбаные нервные сирены! – Я сжал и разжал кулаки, стараясь восстановить кровообращение. – Как тебя зовут?

– (Кьен. Твое имя я знаю).

– Вот как?

– (Да).

– Ну а ты, Кьен, за что сидишь здесь?

– (За то, что я вьетнамец во время войны).

– Серьезное обвинение.

– (Да. Очень серьезное).

– И много вас таких здесь?

– (Да. Нас схватили вчера вечером, во время облавы после теракта).

В переднем мозге всплыло воспоминание о горящих машинах.

– Я его видел, – кивнул я. – Ваши люди попали точно в цель: по меньшей мере две машины, человек восемь из военной полиции.

Если мои слова и произвели на Кьена какое-то впечатление, он никак это не показал. Он просто махнул рукой и спросил:

– (Кто говорит, что это были мои люди?)

Ничего не сказав, я продолжил сжимать и разжимать кулаки.

– (Почему ты пришел на помощь?) – через какое-то время спросил Кьен.

Я оторвал взгляд от своих рук.

– На помощь кому?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– (Троим вьетнамцам, которых задержали).

Я помолчал, чувствуя, как просачиваются подробности случившегося.

– В этом виновата моя жена.

– (Что?) – прищурился Кьен.

– Ничего, – ответил я. – Не знаю. Мне нет никакого дела до вашей войны.

На это Кьен также никак не отреагировал. В тюрьме было тихо – и холодно. Я предположил, что мы находимся в подземелье. Время от времени из коридора доносился стон, но в остальном царила полная тишина, нарушаемая лишь капаньем воды на полимербетон.

– (Ты хочешь послушать одну историю?) – через несколько минут спросил Кьен.

– Не хочу.

– (Не хочешь?)

– Я хочу откинуться на эту стену и ни о чем не думать, и ждать, когда у меня вернется чувствительность в пальцы на ногах.

– (Эта история покажется тебе интересной).

– С чего ты так решил?

– (Интуиция).

Я пробормотал что-то невнятное. Что-то вроде «мне все равно» и «заткнись», изящно, в одном-единственном раздраженном звуке.

– (С этим городом что-то не так, правильно?)

Встрепенувшись, я пристально посмотрел на Кьена.

– (Ты тоже это чувствуешь, не так ли?)

Я поколебался.

– Опять же, почему ты так думаешь?

– (Потому что это чувствуют все. Одни об этом думают, другие стараются все отрицать. Те оккупанты, которых ты отправил в госпиталь? Они будут отрицать случившееся. Наемники вроде тебя – тоже, как правило. Но обыкновенно наемники сюда не попадают). – Дирижирующая рука обвела камеру – вуаля!

Я собрался было заявить, что я никакой не наемник, твою мать. Но затем я задумался и решил, что, пожалуй, Кьен прав. Вздохнув, я махнул рукой, предлагая ему продолжать.

Кьен продолжал.

– (Я из этого города. Я здесь родился, прожил здесь всю свою жизнь. Но странное дело – я не могу вспомнить почти ничего из своего детства).

Я откинулся спиной на стену.

– (Однако один случай я помню отчетливо. Я помню, как ночью охотился на лягушек в рисовых полях вместе со своим дядей. Помню, что он был настоящий великан – борода такая густая, что ей завидовали все мужчины в деревне. Дядя приносил мешок с пойманными лягушками моей матери раз в неделю. Он шел впереди с фонариком на батарейках, я следовал за ним по пятам, завороженный лучом света, скачущим взад и вперед, взад и вперед по кустикам риса и по воде, мне было всего семь лет.

Поля располагались террасами на склонах холмов. Вверх и вниз по непрерывной гряде, которая заканчивалась сплошной стеной джунглей. Во время одного из таких походов, при полной луне, я увидел, как большая лягушка выпрыгнула из воды на грунтовую насыпь, проходящую между полями. На лбу у нее сверкал желтый бриллиант. Клянусь, это был бриллиант. Я погнался за лягушкой, через насыпь, по затопленному полю, она все время была вроде бы совсем близко, но я никак не мог ее схватить, словно она стремилась куда-то меня завести. Не знаю, как долго я преследовал эту лягушку. Но когда луна скрылась за тучами, лягушка исчезла в воде. Я огляделся по сторонам и понял, что заблудился. Дяди нигде не было видно, как и моего дома и каких-либо знакомых ориентиров.

Я несколько часов бродил по полям, весь в слезах, голодный, напуганный. Вроде как я должен был бы без труда найти дорогу домой, но луна скрылась, а лягушка с бриллиантом завела меня очень далеко.

Утром на следующий день я проснулся в небольшой рощице. Мои руки были покрыты засохшей грязью, в них я держал зажатой дохлую лягушку. Я не помнил, как ее поймал, а желтый бриллиант исчез. Как только рассвело, я сообразил, где нахожусь, и направился прямиком домой. Когда я туда пришел, родители и бабушки с дедушками принялись попеременно бранить и обнимать меня. Отец стоял с каменным лицом – хотя у него в глазах я видел облегчение, а мать прижимала меня к груди, словно не собиралась больше никогда отпускать.

Она усадила меня за стол на кухне и приготовила много еды. Я умирал от голода – я был совсем маленьким и ничего не ел с обеда накануне. Мать выложила лягушачьи лапки на разделочную доску, они были такими свежими, что еще дергались, когда мать посыпа́ла их специями. Мама подала мне лягушачьи лапки на завтрак, но меня вырвало прямо на пол, и я расплакался.

Я услышал, как за дверью спорят отец и дядя. После этого мать больше никогда не готовила лягушек, а дядя перестал их приносить. Два месяца спустя мать ушла от нас. Только через несколько лет я узнал, что она перебралась в Ханой, к моему дяде).

Умолкнув, Кьен стал ждать, глядя на меня.

– Да, – откашлявшись, сказал я. – Очень трогательная история, приятель. Хотя в ней нет ничего странного.

Кьен снова улыбнулся уголком рта, поражаясь моему безразличию.

– (Точно, – согласился он. – Ничего странного. Просто живые грустные воспоминания из детства. Но это объясняет, понимаешь, почему у меня больше не осталось связей со своими родителями, почему я ненавижу Ханой, и еще кое-что).

Я курил, размышляя над его словами. Кьен продолжал:

– (Странно то, что один человек, с которым я работал, – он покинул Сыаньтанг где-то с месяц назад, – как-то рассказал мне один случай из своего детства. Мы выпивали, вспоминая то, как все было до прихода китайцев, – как всегда, как это делают все. И этот человек рассказал мне ту же самую историю про то, как ловил лягушек со своим дядей, как заблудился, гоняясь за лягушкой с бриллиантом на лбу, и, наконец, как его мать ушла от отца к дяде).

Мне показалось, я ослышался.

– Что?

Подавшись вперед, Кьен опустил обе ноги на пол и понизил голос.

– (Я хочу сказать, мистер Три Шрама, что живые детские воспоминания этого человека совпали с моими собственными, практически полностью. Я хочу сказать, что после этого случая я встретил еще двух вьетнамцев из местных, которые с незначительными вариациями помнят это же самое происшествие. В рассказах обоих постоянной величиной является лягушка с бриллиантом на лбу).

– Твою мать!..

– (Да, – кивнул Кьен. – Моя реакция была такой же).

Мы помолчали, затем я спросил:

– Почему ты рассказываешь мне все это?

Кьен невесело усмехнулся.

– (Потому что у тебя лицо, заслуживающее доверия).

– Лицо у меня разбитое, твою мать.

– (Гм. – Кьен надолго задумался. Когда он наконец заговорил, я подумал, что это, наверное, не первая его мысль, и даже не третья. – Как я уже говорил: ты посторонний, который пока что еще сомневается в этой реальности).

Поняв, что больше я ничего не услышу, я сказал:

– Насколько я понимаю, ты не отдавал свою булавку памяти, когда устраивался на работу.

Откинувшись назад, Кьен принял ту же самую позу, в которой сидел, когда я проснулся – голова у стены, одна нога поднята, рука на колене. Рука снова принялась дергаться.

– (Я этого не помню, мистер Три Шрама, но ты прав, я ломал голову над тем же самым. Однако мне известно, что здесь многие не подключены. Слишком бедные, чтобы позволить себе связь. Что ж, можно считать за счастье, что здесь каждый работодатель при приеме на работу в качестве обязательного условия предлагает нейроимплант и булавку памяти).

Моя рука непроизвольно потянулась к карману за сигаретой. Ее ждало разочарование.

– Это же какая-то бессмыслица – предпринимать столько трудов.

– (При этом даже не заморачиваться с тем, чтобы придумывать разные истории? Да. До тебя все быстро дошло, мистер Три Шрама, как до человека, знакомого с чужими воспоминаниями).

Я молча ждал.

– (Хотя, если посмотреть с другой стороны, – продолжал Кьен, – в этом конкретном городе придумать для каждого свою историю непросто. Для того чтобы получить нечто правдоподобное, воспоминания необходимо хорошенько изучить. Это требует времени. Народ здесь бедный, люди не выкладывают свою жизнь в открытый канал, их невозможно оценить и измерить с помощью компьютеров. Нельзя сплести им прошлое из виртуальных нитей их существования. Для того чтобы создать отдельную историю для каждого жителя города, необходимы исследования, провести которые может только реальный человек. Так что, вполне вероятно, у тех, кто за этим стоит, просто не было времени. Хотя лично я так не считаю).

По мере того, как Кьен говорил, его рука двигалась все более оживленно – единственный внешний признак его возбуждения.

– (Лично я думаю вот что, мистер Три Шрама: в нас просто не видят равных себе. По-моему, нас не воспринимают как личностей, живущих полной жизнью в четырех измерениях. Я думаю, на нас смотрят так, как все захватчики смотрели на жителей оккупированных стран, во все времена и на всех континентах: как на недочеловеков. Жизнь одного из которых мало отличается от жизни другого).

Я поежился. Кьен был прав.

– Но зачем? – спросил я.

– (Да, – сказал Кьен, и у него зажглись глаза. – Зачем? Зачем все эти труды? Почему немногие местные жители, оставшиеся здесь, думают, что казино, бары и бордели – это хорошо для нашего города? Почему все они уверены в том, что обслуживание здесь замечательное, что все туристы оставляют щедрые чаевые и уезжают отсюда счастливые? Почему они думают именно то, что им внушает открытый канал – это город для отдыха, где умудренные опытом туристы могут потворствовать всем своим желаниям, наслаждаться изысканными яствами, проводить дни в ничегонеделанье, а ночи – в безудержном веселье, при этом к ним будут относиться как к важным персонам, любое их желание будут спешить удовлетворить молодые, красивые, улыбающиеся люди?)

– А почему ты думаешь, что это не так?

– (Все очень просто. – Кьен прижал два пальца ко лбу. – Потому что все это мне снится, мистер Три Шрама, как и тебе. Это единственное разумное объяснение. Потому что разве реальность – это не то, что помнит подавляющее большинство людей? Разве реальность не то, во что верят все? Это и есть сон).

Я выпустил дым носом.

– Нет, приятель. Если бы это был сон, я бы сейчас сидел в баре со стаканом холодного пива в руке, а не торчал здесь в джинсах, воняющих моей собственной мочой.

Кьен рассеянно кивнул, равнодушный к моему легкомыслию, и начал было отвечать, но тут нас прервали.

– (Пирс, – произнес голос, резкий и отчетливый. Выбитый Зуб Кой смотрела на меня сквозь прутья решетки, очень похожая на леопарда, выбирающего себе поросенка в хлеву. Я не мог точно сказать, как ей удалось подойти неслышно. – Счастливчик Чжуинь здесь).

– Пора уж, – простонал я, вставая.

Выпустив меня из камеры, Кой снова заперла дверь.

– (Вот детали моего контакта). – Она протянула мне зеленую деловую карточку.

Я вопросительно поднял брови.

– Дай мне прийти в себя. – Я подождал, когда затихнет острое покалывание в ногах. – В этом городе и так полно белых касок. Не совсем понимаю, зачем тебе нужен еще один подручный.

– (Найти толкового человека непросто), – ответила Кой.

– Ты из полиции. Из китайской армии. Не сомневаюсь, там нет места для австралийцев.

– (Давай будем считать тебя независимым помощником, работающим по контракту).

– У меня уже есть работа, – пожал плечами я.

– (Я слышала, ты любишь азартные игры. А я – нет. Я предпочитаю действовать наверняка. Из всех команд, действующих в Сыаньтанге, только одна связана с армией. И эта компания такая могущественная, что ты даже представить себе не можешь).

– А я полагал, мы здесь все друзья.

Кой снова метнула на меня хищный взгляд, однако протянутую руку не убрала. Я взял у нее деловую карточку. При этом увидев блеск голубого металла у нее во рту.

В коридоре шаги, и вскоре к нам присоединились Счастливчик Чжуинь и Топор. Мельком скользнув взглядом по Кой, Кьену и стенам, Чжуинь улыбнулся. Топор кивнул мне, не в силах заставить себя посмотреть на Выбитый Зуб Кой.

– Заводишь себе новых друзей, Пирс? – спросил Чжуинь.

– Кой дала мне свою деловую карточку. Так что, наверное, ты прав.

Счастливчик Чжуинь с неприязнью взглянул на Кой; Топор нахмурился. Кой ничего не сказала. Чжуинь протянул мне мои вещи: пачку «Двойного счастья», стальную зажигалку, пистолет, бронзовый кастет, ремень и недопитую бутылку бренди, о которой я начисто забыл. Рассовав все это по карманам, я губами вытащил из пачки сигарету и зажег ее. Мои легкие вздохнули, радуясь знакомому действию никотина.

Я собрался уже уходить, и тут на меня, как говорится, нашло озарение.

Вернувшись к камере, я протянул Кьену сквозь прутья решетки пачку и дал прикурить. Кивнув, тот убрал «Двойное счастье» в нагрудный карман.

– Казино всегда требуются хорошие работники, – сказал я. – Разыщи меня, когда освободишься.

Бросив взгляд на тех, кто стоял у меня за спиной, Кьен снова посмотрел на меня.

– (Разыщу, мистер Три Шрама, обязательно разыщу).

Когда я уже уходил, он бросил мне вдогонку:

– (Насладись теплой, уютной постелью, и пусть тебе приснится что-нибудь хорошее!)

30

Билли нашли поздно вечером, отягченную весом шести пуль. Я отправился забирать тело в район «красных фонарей» вместе со Счастливчиком Чжуинем, Аббадаббой, Сухи и четырьмя охранниками из службы безопасности гостиницы. Когда мы прибыли на место, никакой военной полиции не было и в помине – лишь горстка девочек из борделя. Также поблизости ошивался тощий полицейский-вьетнамец, однако он, скорее всего, просто вышел из соседнего заведения, привлеченный суматохой.

Хозяйкой квартала «красных фонарей» была Илона Лысенко по прозвищу «Остров», эмигрантка с Украины, с пустым взглядом торговки рабынями сексуальных услуг. Она была в черном корсете с серебряной отделкой, судя по виду – с вплетением паутиностали. Черные кожаные брюки, серебряные перстни на каждом пальце, на голове торчащий вверх «ирокез» с зелеными прядями. Губы чересчур большие, чтобы быть настоящими. Насколько я смог разглядеть, оружия у Острова не было, однако это с лихвой искупалось ее окружением. Четыре женщины, с ружьями и «Калашниковыми» в руках. Одеты для работы: блестящие брюки в обтяжку, лифчики с золотыми блестками, ярко-красные тени и губная помада, глаза ярко горят от наркотиков. В отличие от своей хозяйки все четверо заметно нервничали, кулаки стиснуты так, что костяшки пальцев белые, головы постоянно крутятся из стороны в сторону.

– Это не мы, Чжуинь, – сказала Остров. Дождавшись, когда Счастливчик кивнет, она добавила: – У тебя есть права на тело и все остальное. – Она говорила по-английски с сильным акцентом. Ее голос можно было бы назвать сексуальным, если бы речь не шла о хозяйке борделей с фарфоровой кожей, славящейся тем, что она лупила своих секс-работниц плечиками для одежды, если те зарабатывали слишком мало.

После того как Чжуинь снова кивнул, Остров развернулась и повела своих девочек из переулка. Полицейский поспешил следом за ними.

Билли лежала ничком на брусчатке в темноте переулка, серебристый шестизарядный револьвер по-прежнему в кобуре. Все выстрелы были сделаны ей в спину. Держа оружие наготове, наши ребята расположились по периметру, а мы с Чжуинем осветили фонариками тело, прежде чем его перевернуть, убеждаясь в том, что не упускаем ничего очевидного. Билли прижималась щекой к камню мостовой, скользкому от воды. Был виден один глаз, раскрытый, сверкнувший в свете моего фонарика. Рот был приоткрыт, словно Билли собиралась кого-то поцеловать.

Лишь когда Счастливчик спросил у меня, все ли в порядке, я поймал себя на том, что застыл, уставившись на тело. Пробурчав что-то невнятное, я прошелся по карманам Билли. Я достал бумажник, мятую мягкую пачку «Двойного счастья» и пластмассовую зажигалку, маленького серебряного Будду, закрывшего глаза руками, несколько патронов для револьвера и кусок бумаги в пластиковой корочке. В бумажнике удостоверение личности и две тысячи триста юаней наличными. Лишь только после того, как я перевернул тело, я увидел пакетик. Билли прижималась грудью к смятой жестяной банке, а пакетик был втиснут под банку. Характерные золотистые кристаллы чистой «ледяной семерки». Я поднес пакетик к свету фонарика, чтобы было видно Чжуиню. Тот молча кивнул. Он не улыбнулся ни разу за все то время, что мы здесь находились.

Мы вернулись обратно в казино. В машине мы с Топором сидели напротив Чжуиня и Сухи. Завернутая в пластик Билли лежала в багажнике. Сухи грыз пропаренный арахис. Я грыз кубик льда, остававшийся в стакане виски.

– Это сделала бригада из бара, – по-прежнему без улыбки сказал Чжуинь.

Все молчали. Выжидающе глядя на него.

Чжуинь пристально посмотрел на меня.

– Возмездие от Железной Тройки за твои оскорбления.

Остальные также посмотрели на меня.

– Возможно, – сказал я.

– Нет, – покачал головой филиппинец. – Никаких «возможно». На самом деле речь идет об уважении, Пирс.

Мне эти слова совсем не понравились. Воспоминаниям Цзиань они также пришлись не по душе.

– К черту уважение, – сказал я. – Гангстеры и их долбаное уважение. Мне кажется, в преступном сообществе слишком много нежных цветочков. Тщеславных мелких людишек, заводящихся от малейшей мнимой обиды. – Я подался вперед. – Позвольте рассказать вам, как можно по-настоящему оскорбить человека. Мы берем реактивный гранатомет и выпускаем гранату, начиненную гексогеновой смесью, в дверь «Рэй цзуань». Затем мы врываемся в зал, где ошиваются люди Железной Тройки, с десятком автоматов «Тип-107», заряженных бронебойными патронами, и начинаем палить направо и налево. Выпустив тысячу пуль, мы собираем всех, кто остался в живых, выкалываем им глаза и отвозим в джунгли, на расправу вьетминьцам. И хотите знать, чего мы добьемся этим в этом чертовом городишке? Уважения. Целый самосвал уважения, твою мать, да еще с прицепом, достаточно, чтобы вашим людям впредь больше никогда не нужно было опасаться получить пулю в спину, даже если они, в поисках дозы наркоты, отправятся в самый глухой переулок в самом грязном районе этого долбаного города. Так что в каком-то смысле ты прав, Чжуинь: речь идет об уважении. Если бы его у тебя было чуточку побольше, Билли сейчас не лежала бы в багажнике машины, завернутая в пластик.

Выслушав меня, Топор выпучил глаза, а Сухи оскалился, наклоняясь вперед. Счастливчик Чжуинь остановил монгола, положив ему руку на плечо.

Я переменил позу, подавшись навстречу Сухи; когда он медленно откинулся назад, я сделал то же самое.

– На самом деле есть кое-что гораздо хуже, чем жажда уважения, – сказал Чжуинь, по-прежнему спокойный. – И это глупость. Даже когда все идет хорошо, даже когда у нас есть деньги, даже когда мы живем жизнью гангстеров, о которой всегда мечтали – хорошая одежда, красивые женщины, игра по-крупному, изысканная еда, номер в гостинице, более просторный, чем весь дом, какой был у нас в молодости. Мы должны быть глупыми. Должны желать насилия. Этот черный позыв к разрушению. – Не моргнув глазом, он ткнул пальцем мне в лицо. – У тебя есть этот черный позыв, он у тебя слишком сильный. И у тебя есть эта глупость, ты хочешь разрушить все то хорошее, что у нас есть. – Чжуинь шумно вздохнул. Помолчав, он усмехнулся. – Еще одна такая глупость, мистер Пирс, и я выколю тебе глаза, вырву язык и скормлю тебя джунглям.

31

Профессор опаздывал. Я сидел в баре в мезонине, где мы впервые встретились. Я устроился в маленькой кабинке в дальней части зала, отделанной в коричневых тонах, рядом с балюстрадой, чтобы иметь возможность посматривать на казино внизу и на посетителей, заходящих в бар. Времени было три часа ночи, и народу было полно. Снизу доносился гул азартных игр: сухой стук фишек, вращение колес, перекатывание шариков, крики счастливчиков и неудачников. В баре люди толпились плечом к плечу, кто-то перевешивался через перила, наблюдая за игрой внизу, кабинки были заполнены пожилыми мужчинами, молодыми женщинами, коктейлями и табачным дымом. Залпом допив виски, я привлек внимание официантки. Кивнув, та две минуты спустя принесла хрустальный стакан с новой порцией.

– Этот профессор из Гонконга, – сказал я, забирая у нее стакан. – Очки в стальной оправе, постоянно улыбается. Регулярно приходит сюда. Вы его видели?

Официантка наморщила лоб.

– (Вы имеете в виду того толстяка с подружкой-филиппинкой?)

– Нет. Наивного, принципиального.

– (А, его. – Расфокусировав взгляд, официантка посмотрела что-то на сетчатке. – Нет. Его не было здесь уже три дня).

Поблагодарив ее, я принялся за виски. Никакого продвижения в поисках Генри Юня не было. Он выложил еще два сюжета в «Эго», показывающих, что ведет бурную жизнь. Одним была размытая картинка с неоновым стробоскопом, снятая в ночном клубе на главной улице; другой был заснят в «Принце», дорогом итальянском ресторане на втором этаже казино. Подпись к фото в ресторане гласила: «Роскошная жизнь и отбросы». На ней Генри чокался с тем, кто сделал этот снимок. За столом сидела молодая вьетнамка в черном вечернем платье, с красной помадой на губах, черные волосы забраны в высокую прическу; третьим был европеец средних лет в дорогом костюме. Европеец сидел к камере в профиль, запихивая в рот треугольный кусок бифштекса. У него был плоский затылок, а нос имел форму вареной картофелины. Женщина была из тех, что, если встретишь такую хотя бы один раз, без колебаний вышвырнешь из поезда совершенно незнакомого человека, если она об этом попросит.

Несколько дней назад, когда я показал профессору Кам Чину эти фото, он не узнал изображенных на них незнакомцев. Не было никаких данных о резервировании столика в ресторане, хотя на камерах видеонаблюдения было видно, как эта троица вместе заходила и выходила из зала. Высокомерный метрдотель-итальянец заявил, что ничего не помнит, и у него не было записи, из которой следовало бы, что он обслуживал трех посетителей. Это показалось мне странным, однако я ему поверил.

Закурив, я выдохнул облачко дыма. Похоже, теперь уже оба профессора решили прогуляться. Оба были каким-то образом замешаны в этом – в том, что происходило в Сыаньтанге, чем бы это ни было. Отдельные элементы общей картины, которую я пока что еще не видел даже в общих чертах.

В бар вошел Топор; увидев меня, он улыбнулся и направился ко мне. Он перестал таскать свою нелепую секиру повсюду в казино – Счастливчик сказал, что это распугивает посетителей, – а вместо этого повадился носить длинную серую шинель с медными пуговицами. Под одной мышкой у него висел обрез ружья с пистолетной рукояткой, так, чтобы его не было видно; под другой скрывался сверкающий тесак, рукояткой вниз, в сделанном на заказ чехле для топора, с которым он никак не желал расставаться.

Топор подсел ко мне за столик, и тотчас же появилась официантка.

– То же самое, что пьет он, и миску лапши по-корейски.

Затянувшись «Двойным счастьем», я сказал:

– Никаких следов нашего подопечного?

Топор покачал своей косматой головой.

– Я перевернул вверх дном его номер. Ничего. Его чемоданы, несколько настоящих бумажных книг, недопитая бутылка красного вина, старые мужские шлепанцы, аромат лосьона после бритья.

– Как будто на этом курорте где-то есть долбаная черная дыра, – покачал головой я.

Официантка принесла миску дымящейся лапши и стакан виски, улыбнулась верзиле и удалилась.

Взяв палочки, Топор набросился на лапшу, громко чавкая. Я смотрел вниз на казино, на игроков, склонившихся над зеленым сукном игорных столов, полностью сосредоточенных на том, как выпадут кости, как лягут карты.

На мгновение перестав набивать себе рот, Топор спросил:

– Парень, ты проверял его канал в «Эго»?

– Что?

– Сам знаешь – канал в «Эго» профессора Самюэля. Это покажет, что он задумал.

– У меня нет доступа к его каналу.

Вопросительно подняв свои косматые брови, Топор смерил меня взглядом и отхлебнул глоток виски, держа стакан большим и указательным пальцами.

– Чувак, у тебя что, нет канала в «Эго»?

– Я гангстер. Какие видео я могу выкладывать в сеть, блин? «Эй, смотрите, как визжит этот парень, когда я выдираю ему зубы пассатижами! Жизнь громилы – класс!»

Топор поставил пустой стакан на стол.

– Чувак, канал в «Эго» есть у всех. Особенно у гангстеров. Смотри! – Отстегнув от запястья гибкий экран, он развернул его и прошептал пароль. Экран ожил, и Топор развернул его так, чтобы было видно мне.

«ЭГО: прославит тебя в веках!» – появилась сияющая золотом надпись, сменившаяся фото Топора, подбородок гордо вскинут, очки с зеркальными стеклами, стоящего расставив ноги над здоровенной кучей юаней. Грудь обнажена, он делал какие-то странные знаки одной рукой, в другой держа бутылку шампанского с золотой этикеткой. На груди татуировка с драконами, ноги в кожаных штанах. Волосы забраны в пучок на макушке.

Страница в «Эго» была подписана: «Райан Ли по прозвищу Белый Орел».

– Ты это серьезно? – вопросительно подняв брови, посмотрел на Топора я.

Тот слегка покраснел.

– Это же просто страница в «Эго», дружище. Способ общаться с людьми.

– Топор, ты самый настоящий гангстер. – Я бросил взгляд на фото на экране. – Зачем ты так вырядился? Тут ты похож на стриптизера.

– Ну, дружище, я…

– Ты стоишь над кучей денег, полученных от рэкета?

– Чувак…

– «Белый орел» – это прозвище твоего члена?

Топор рассмеялся.

Я постучал пальцем по экрану.

– Серьезно, Топор, ты что, хочешь, чтобы полиция нашла тебя?

Он покачал головой, теперь уже чувствуя под собой твердую почву.

– Фото подправлено. Глаза мои не видны, имя вымышленное, татуировка изменена, как и форма лица, немного, так что программа распознавания не сработает.

– Вот как. Но зачем ты этим занимаешься?

– Как я уже сказал, дружище, это способ общаться с людьми.

– Но это же не ты.

Топор пожал своими массивными плечами.

– Почти все те, с кем я общаюсь, тоже ненастоящие. Они просто – сам понимаешь, другие воплощения, дружище.

– Так как же ты общаешься с людьми, если все они ненастоящие?

– Правда, чувак? Добро пожаловать в современный мир!

Я покачал головой. Подошедшая официантка спросила, не хотим ли мы что-нибудь еще. Я покачал головой. Она снова улыбнулась Топору, а когда тот не обратил на нее никакого внимания, полностью сосредоточившись на лапше, вздохнула и ушла.

– Так какое отношение твой канал в «Эго» имеет к профессору?

Топор посмотрел на меня так, словно я шучу. Решив, что я говорю серьезно, он нажал несколько кнопок на гибком экране.

– Я отправлю дружеский запрос, – сказал Топор, откидываясь на спинку стула. Экран пискнул практически сразу же. – Быстро же он! – сказал он, снова тыча пальцем в экран. Тотчас же открылась страничка профессора Самюэля Кам Чина. Появились фотографии: на одной он стоит в аудитории перед доской, волосы аккуратно причесаны, на лице смущенная улыбка.

– Не очень-то он ею пользуется, – заметил Топор, указывая пальцем на другое фото. – Хотя вот это появилось только вчера вечером.

Снимок увеличился. На нем профессор Самюэль стоял в баре рядом с каким-то тощим мужчиной. Мне потребовалось какое-то мгновение, чтобы осознать, что второй мужчина – это Генри Юнь, тот, кого мы ищем. Оба улыбались, держа в руках стаканы с коктейлем. Подпись гласила: «Новая встреча старых друзей».

– Бред какой-то, – пробормотал я.

– Это бар «Синий какаду», здесь, в казино.

– Бред какой-то!

Снова пожав плечами, Топор откинулся на спинку стула.

– Здесь запросто можно заблудиться, дружище, даже человеку, у которого куча мозгов. Вот на что все рассчитано. Заблудиться там, где никто никого не судит, где, понимаешь, потворствуют любым слабостям. Дружище, теперь многие уже сами не хотят, чтобы их нашли.

Я пил виски и курил. В целом Топор был прав, однако относительно профессора он ошибался.

Кажется, я начинал понимать Топора. Сперва мне казалось, что за нелепым внешним обличьем гангстера скрывается обыкновенный громила, жаждущий насилия, жаждущий внимания, которого ему так не хватало, пока он был забитым ребенком в заброшенных жилых кварталах Сан-Франциско. Однако теперь я видел, что ошибался. Под этой всклокоченной бородой что-то таилось. Бледно-голубые глаза наблюдали, внимательно, без лишнего шума, замечая все в этом зале, все на лицах людей вокруг.

И я допустил ошибку, спросив:

– Ты общаешься с реальными людьми?

Как-то странно посмотрев на меня, Топор взял стакан, но пить не стал. Я мысленно обругал себя за то, что задал этот вопрос, и уже собирался сказать Топору, чтобы он не брал в голову, но тут он начал говорить.

– Одно время я работал в Японии, – сказал Топор, поставив стакан обратно на стол. – Там все старые, дружище, особенно гангстеры. Синдикатам приходится набирать молодые мускулы за морем. Как-то раз, после той кровавой недели, когда мы палили склады и отреза́ли людям пальцы на ногах, мы отправились в храм в центре Токио, в Святилище Мейдзи. Там был похоронен какой-то царь, или император, или еще кто-то. Кажется, у нашего босса возникла потребность, понимаешь, покаяться или что там еще, за все те груды трупов, что мы оставили после себя в Синдзюку. В общем, этот храм – люди заходят в него и пишут свои пожелания на тонкой дощечке. Из фальшдерева или чего там еще. Затем священник или кто там благословляет дощечку, и человек вешает ее на той круглой стене. Мне это показалось жульничеством – чтобы написать молитву, нужно заплатить тому чуваку, – но босс отнесся ко всему строго и серьезно. Поэтому все они молятся, отмываются или что там, а я просто стою тут, разглядывая этот большой молитвенный барабан – не знаю, как он правильно называется, – на который вешаются дощечки. Там были не одни только японцы, понимаешь, звучали самые разные языки, дружище, туристы со всего света. Но знаешь, Три Шрама, все говорили одно и то же: помоги мне сдать экзамены, сделай так, чтобы моя семья стала счастливой, пусть мои дети будут здоровы, снова и снова, дружище. Словно заклинание, все эти не имеющие ничего общего люди из разных стран, однако они приходят в это святое место, в этот уединенный лес посреди мегаполиса, и все они хотят одно и то же. Не знаю, что на меня нашло, чувак, но я расплакался, щеки стали мокрыми от слез, твою мать. Мне пришлось уйти оттуда, чтобы никто меня не видел.

У него заблестели глаза.

– Ну а ты? – спросил я. – О чем попросил ты?

– В том-то все дело, Три Шрама, – покачал головой Топор. – Я никогда не парился насчет экзаменов, насчет семьи или детей. Какого хрена я буду молиться об этом, если я ничего этого не знаю, при той жизни, что у меня? Ко мне все это не относится, по крайней мере, я ничего не помню. Семья? Я не смог ничего восстановить о ней в памяти, а если бы и смог, то на хрен стер бы все. Чтобы защитить своих близких. Что это за человек, кто втягивает в такое своих родных? Мы существуем за пределами того мира, в котором живут все остальные люди, мы отделены от него. Вот что говорилось во всех этих молитвах: такие люди, как я, как ты – в нас нет ничего человеческого. Мы не такие, как все эти люди. Мы оставили все позади. Мы воины, а единственное заклинание, которое нужно воину, это его кодекс. Ты, я, Уличная Армия Джексон, Сухи, все истинные воины в нашей команде – это всё, что у нас есть. Мы убиваем и калечим людей, но невинных мы никогда не трогаем; мы нарушаем закон, но только закон коррумпированной системы, дружище; мы умираем, и когда это происходит, нас погребают в безымянной могиле.

Мне еще никогда не приходилось слышать от Топора такой длинный монолог, и я никак не ожидал, что у него так хорошо получится. Топор ждал от меня ответа, однако я лишь молча кивнул и, крепко стиснув стакан, поднес его ко рту. Подумав про Цзиань, я ощутил в груди тяжесть под самым сердцем.

32

Вскоре после своего монолога Топор ушел, сославшись на какие-то дела.

На сетчатке, в углу поля зрения, терпеливо ждал замок. К этому привыкаешь достаточно быстро, постоянно имея перед собой панель управления. Все привыкают к этому. Наступает момент, когда ты перестаешь это замечать, до тех пор, пока не возникает необходимость. Однако сейчас что-то подсказало мне, что тут что-то важное.

Покинув бар, я вернулся к себе в номер и плюхнулся на диван.

– Открыть зашифрованное сообщение, – прикоснувшись пальцем к си-глифу, сказал я.

– Сколько шрамов у вас на левой ноге, мистер Пирс? – монотонным голосом ответил си-глиф.

Я не могу запоминать пароли, а хранить их в специальном файле в улиточном импланте – это риск нарваться на серьезные проблемы, поэтому мне приходилось довольствоваться голосовым отпечатком и какой-то информацией, которая могла быть известна только тем, кто находился в одном помещении с моим телом. Вариант далеко не идеальный, однако ничего лучше я не смог придумать.

Стащив ботинок, я поморщился. Пальцы на ноге, лишенные ногтей, представляли собой весьма неприятное зрелище.

– Сверху ступни? – спросил я. – Похоже, два больших шрама, один маленький. У всех пальцев жуткий вид.

Мигающий замок открылся.

Появились слова, сияющие мягким зеленым светом:

«Счастливчик Чжуинь работает на мистера Лонга. Он руководит концессией в Сыаньтанге, выданной китайской военной администрацией. Разрешается всё: наркотики, проституция, незаконное предпринимательство. До тех пока Лонг и китайские офицеры, посещающие курорт, довольны и счастливы, дозволено все.

Все группировки в городе забирают свою долю, а остальное отдают Лонгу. Нынешний мир между бандами основан на разделении прибыли. Возможны две вещи: во-первых, доля, которую мистер Лонг забирает у Счастливчика Чжуиня, Острова, Выбитого Зуба Кой и Железной Тройки, слишком велика, и им это не нравится. Во-вторых, существуют трения между группировками относительно того, как разделить рынок туристических услуг. Остров прибрала к своим рукам проституток, Кой заправляет наркотиками, Железная Тройка заведует спиртным и барами, Счастливчик Чжуинь возглавляет казино. Каждый из них озирается по сторонам, опасаясь, что остальные подонки получают слишком много.

Также все они причастны еще к чему-то, более крупному, более мрачному. Однако ты пока что еще не разобрался, что к чему.

Но вот в этом ты уже уверен: мистер Лонг расправился с твоими близкими друзьями, Вангараттой и Ха. Он пытался убить и тебя, дважды, и сейчас продолжает тебя искать. Лонг не остановится до тех пор, пока ты не умрешь. Если понадобится, он убьет твоих жену и детей, просто для острастки. Единственное решение в краткосрочном плане заключается в том, чтобы держаться от них подальше, никогда не подключаться к открытому каналу и ни при каких обстоятельствах не пытаться связаться с ними. Единственное глобальное решение проблемы – разрушить империю мистера Лонга до основания, после чего уничтожить его самого.

Счастливчику Чжуиню известно, кто ты такой на самом деле. Это известно ему с самой первой вашей встречи. Ты не можешь сказать, почему он до сих пор скрывал это от Лонга, однако в ближайшее время все изменится».

Я уже не в первый раз читал это зашифрованное сообщение. За последние две недели к нему добавились новые детали. Каждый раз, когда я открывал его снова, меня ждал какой-нибудь маленький сюрприз: какая-то фраза, которую я уже успел забыть. Без пакета мнемонических программ, купленного у Вычеркивателя, не имея достаточного времени, я должен был вскоре забыть все.

Кроме Счастливчика Чжуиня. Я узнал его сразу же, как только увидел. Мне потребовалось какое-то время, чтобы вспомнить, где мы встречались, но затем до меня дошло. Я видел его в Макао, и не один раз. Я присутствовал при встречах Чжуиня с мистером Лонгом в его номере-люкс в гостинице «Гранд-Лиссабон». Сохранилось достаточно нейронов старого отпечатка памяти, чтобы выдать мне лицо Чжуиня, словно выхваченное фотовспышкой, он улыбался и потягивал ром, а мистер Лонг держал лениво дымящуюся сигарету в своих изящных бледных пальцах.

Это воспоминание всплыло всего четыре дня назад. За это время Чжуинь мог запросто убить меня десять раз. Почему он оставил меня в живых, почему сохранил в тайне, кто я такой на самом деле, – все причины, которые могли стоять за этим, затерялись в стремительно выцветающих чернилах свитка моей жизни.

У меня возникло предчувствие, что в самое ближайшее время Чжуинь станет менее склонен проявлять милосердие.

Последняя строчка сообщения гласила:

«Сегодня ты начинаешь войну. Тебе будет нужно сделать шесть вещей».

Я прочитал список, кивая.

Допив виски, я достал деловую карточку Выбитого Зуба Кой. Это был гибкий экран размером два на один дюйм, заключенный в тонкую рамку из черной пластистали. На карточке был написан только один номер. Главное преимущество деловых карточек «Бао-стали» заключается в том, что они устанавливают защищенную линию связи между двумя людьми, спрятанную на дне открытого канала, взломать которую до сих пор не удавалось ни русским хакерам, работающим на государственные органы, ни американским анархистам-нигилистам, ни сотрудникам службы безопасности крупных корпораций, стремящихся получить доступ к личным данным индивидуальных пользователей.

Я приложил большой палец к карточке; она начала пульсировать, зеленые цифры зажглись ярче. Через десять секунд на крошечном экране появилось лицо Выбитого Зуба Кой.

– Добрый день, мистер Пирс, – без тени каких-либо эмоций сказала она.

– У меня для вас кое-что есть, командор Кой.

Кой молча ждала.

– Я думаю, квартал «красных фонарей» может быть причастен к торговле наркотиками. Мы обнаружили у Билли пакетик с «ледяной семеркой».

– (Билли могла раздобыть его где угодно), – ответила Кой.

– Ее труп тщательно обыскали. Этот пакетик… – я посмотрел на золотистые кристаллы. – Он был засунут под нее, спрятан среди всякого мусора. Вы не задумывались, почему эти люди связались именно с нами, а вас оставили за бортом?

– (Я много над чем задумываюсь, мистер Пирс, – сказала Кой, и в голосе ее прозвучало столько выражения, сколько можно было найти в листе чистостали. – Например, почему вы решили поделиться со мной этой информацией. Вы не предатель).

Я медленно кивнул.

– Пожалуй, тут вы правы. Но я чувствую, куда дует ветер. В большой гонке жизни нужно всегда ставить на собственную выгоду, командор.

Кой молчала. Поджав губы, она облизнула их. У меня было такое ощущение, будто она не верит ни одному моему слову, но любой хороший полицейский начальник способен произвести такое впечатление.

– (Как я уже говорила, этот наркотик мог попасть к Билли откуда угодно).

Я ткнул кнопку на краю крошечного экрана.

– Вот химический состав образца. Подозреваю, он не соответствует тому, что есть у вас. Я так думаю, эта «ледяная семерка» взялась не откуда угодно. Я так думаю, она из одного-единственного конкретного источника.

Кой скользнула взглядом по цифрам.

– (Спасибо за наводку, мистер Пирс). – Она отключила экран.

После того как связь оборвалась, я выпустил долгий выдох, словно держал его в себе.

Шаг номер один.

33

Покинув свой номер, я спустился на второй этаж, где находилась кухня буфета. Теперь там работал Кьен, протирал посуду, я поручился за него старшему смены. Проходя мимо него, я кивнул. Кьен в ответ подмигнул, продолжая заниматься своим делом.

Шаг номер два.

34

– Друг мой, ты правда думал, что я тебе это разрешу? – с улыбкой спросил Чжуинь.

Он сидел на темном кожаном диване, в одной руке стакан с ромом, в другой – пакетик с фисташками. Счастливчик разламывал их своими крепкими пальцами, бросая шелуху на шерстяной ковер с густым ворсом.

Его трехкомнатный люкс находился несколькими этажами выше моего: спальня, гостиная и зал с полным баром, буфетом и панорамным видом на город. Там, где не было дорогих ковров, проглядывал дорогой деревянный паркет; там, где не было окон от пола до потолка, висели дорогие абстрактные картины, неотличимые одна от другой.

В углу рояль, который Счастливчик использовал лишь как полку для хранения двух маленьких пистолетов, нескольких пачек юаней, колоды карт с червовым королем сверху и мятой фетровой шляпы.

В номере пахло табачным дымом и свежими цветами, которые каждое утро приносили горничные.

Я сидел напротив Чжуиня на таком же кожаном диване, потягивая виски с содовой и закусывая куриными крылышками из сои, доставленными с кухни.

Помимо нас, в комнате находился лишь Топор, настоявший на том, чтобы сопровождать меня. Топор сидел у бара, так, чтобы нас не слышать, и, закрыв глаза, смотрел что-то на сетчатке. Вероятно, снова какой-нибудь старый японский фильм.

Я отпил глоток виски.

– Возможно, там будет ждать западня.

– Об этом не может быть и речи, друг мой. Все наши проблемы остались позади.

Я проворчал что-то себе под нос. Билли убили сорок восемь часов назад.

– Хотя бы захвати с собой Сухи, Джексон и еще шестерых. Демонстрация слабости может навлечь новые проблемы.

Отправив в рот фисташку, Чжуинь мельком взглянул на панораму города, на Топора, на одну из дерьмовых картин.

– Сухи и Джексон – да, я их захвачу. Но не путай стремление к миру с глупостью, мистер Пирс.

– Я вовсе не считаю тебя глупым. – Достав из кармана коробочку, я протянул ее Чжуиню. – И я считаю, что ты поступаешь правильно, стремясь поддержать мир.

Подавшись вперед, Счастливчик взял маленькую серебряную коробочку и положил ее на колени.

– А что там внутри? – с улыбкой спросил он.

Я жестом предложил ему открыть коробочку. Чжуинь снял крышку; улыбка у него на лице задрожала, затем снова вернулась на место. Он достал из коробочки блестящую платиновую зажигалку. На одной стороне были высечены три ржаво-бурых железных линии.

– Предложение мира, – сказал я.

Покрутив зажигалку в руке, Чжуинь щелкнул крышкой. Появился маленький язычок зеленоватого пламени. Захлопнув крышку, Чжуинь убрал зажигалку в коробочку.

– На самом деле это замечательный подарок, – улыбнулся он.

– Глиммер-покрытие выполняет функцию запасного источника питания. Они применимы в любых устройствах.

Стакан с ромом стоял на столике в ногах у Счастливчика; он наклонился за ним и отпил глоток, возвращаясь в прежнее положение.

– Что это такое, Пирс, чем ты занимаешься?

Допив виски, я поставил стакан и встал.

– Веду себя умно, как ты и предлагал. Мы наладили здесь хорошее дело, Чжуинь, и лишь дурак вздумает разрушать все из-за какой-то мертвой вьетнамки-наркоманки.

В ответ на мои слова Чжуинь кивнул, однако глаза его были с этим не согласны. Они бегали по мне, вверх-вниз, словно он сам не мог точно сказать, куда именно смотрит. Я тронул Топора за плечо, и он вышел следом за мной.

Шаг номер три.

35

Я достал из тяжелой холщовой сумки реактивный гранатомет и две гранаты. Боевая часть гранат имела сердечник из гексогена, окруженный слоем Си-6. Я подключил систему целеуказания гранатомета к своему си-глифу, и на сетчатке на мгновение появилась зеленая координатная сетка, быстро погасшая. Вытерев пот со лба, я вставил гранату в гранатомет, услышав характерный щелчок, и медленно опустился на колено, держа оружие на плече. Я находился на крыше агентства проката, предлагающего туристам сверкающие глиммер-мопеды. Напротив и тремя этажами ниже располагался бильярдный зал «888».

То, чем я сейчас занимался, в Макао было бы невозможно. Уважающие себя гангстеры окружали свои притоны периметром датчиков, способных улавливать наличие взрывчатки на расстоянии до ста метров, вплоть до нескольких граммов, содержащихся в обычном патроне. Или же ключевые элементы объекта защищались компактным электромагнитным полем. Нередко использовалась комбинация обоих способов.

Однако ребята Железной Тройки довольствовались тем, что усадили перед входом одного боевика, который дремал в тени просторной арки, закинув ноги на стоящий перед ним стул. Жужжащий рядом вентилятор играл лежащей на столе салфеткой, придавленной стальной ложкой.

– Долбаные дилетанты!.. – пробормотал я, выпуская гранату.

Я нырнул за проходящий по краю крыши парапет в то самое мгновение, когда граната проделала аккуратное отверстие в окне из тонированного стекла, прямо над буквой «д» в слове «Бильярдный зал». Я зажмурился; обжигающий белый свет проник сквозь сомкнутые веки, выхватив красные нитки кровеносных сосудов. Затем налетела ударная волна.

Зажав уши руками, я заревел, вторя ревущему вокруг миру. Ударная волна с силой ткнула меня в спину. Затем ветер утих, и над городом раскатились отголоски взрыва. Застонав, я тряхнул головой, избавляясь от тонкого слоя мельчайшей белой пыли. Я кашлянул, очищая от этой же пыли горло и легкие, после чего заглянул через парапет из полимербетона. Бильярдный зал исчез; вместо него высилась груда обломков, объятых пламенем. Я ограничился относительно небольшим количеством взрывчатки, однако его хватило, чтобы снести заодно коктейль-бар с одной стороны от зала и стриптиз-клуб с другой. Стоявшая перед входом машина теперь лежала на боку, сложившись пополам, стекол не было. Сирены пока что еще не звучали.

Я убрал гранатомет и запасную гранату в сумку, застегнул молнию и закинул сумку на плечо, после чего направился к пожарной лестнице на внешней стене здания.

Шаг номер четыре.

36

Сумерки. Машина везла меня обратно в казино, когда у меня завибрировало в кармане. Это был Топор. Я предварительно купил две пары деловых карточек, отдав ему по одной из каждой. Топор был бледен как полотно, зрачки расширены, на лице кровавые подтеки.

– Привет, Топор! У тебя что, опять запор?

– Я так и знал, что ты собираешься что-то сделать, – пропустив мои слова мимо ушей, сказал он.

– Вот как?

– Да, – кивнул он. – Железной Тройки больше нет.

– Что стряслось?

– Ну… – Похоже, Топор не совсем понял, что я имел в виду. – Ну, ты его убил, Три Шрама.

Я никак не отреагировал на это обвинение.

– Просто расскажи, что произошло.

Топор огляделся по сторонам. Он находился в каком-то тускло освещенном коридоре, вероятно, в недрах казино. Топор провел тыльной стороной ладони по лицу, перепачканному кровью.

– Мы встретились в кафе «Рэй цзуань». Железная Тройка и Счастливчик в отдельном кабинете в глубине, остальные в зале, как и в предыдущий раз, все пялятся друг на друга. Счастливчик дает Железной Тройке зажигалку. Тот ничего не говорит, просто проверяет ее и кивает. Счастливчик облегченно улыбнулся, и все расслабились. И тут это произошло. Я как раз… – Топор покачал головой, словно до сих пор не свыкнувшись со случившимся. – Я как раз смотрел прямо на Железную Тройку, когда он прикуривал. Этот белый огонь, этот идеальный кружок просто сожрал Железной Тройке руку до самого локтя и расплавил на хрен его лицо, дружище. – У Топора округлились глаза, дыхание участилось.

– И что произошло дальше?

– Затем у Железной Тройки вспыхнула одежда, и началась стрельба.

– Кто выстрелил первым?

– Счастливчик. Он выхватил по пистолету из обоих карманов и начал палить во все стороны, по «пушке» в каждой руке. Я хочу сказать, я только что прокрутил повтор на сетчатке, тогда все произошло так быстро. Но в любом случае – от жара у Счастливчика задымился пиджак, дружище, лицо стало красным, словно обгорело на солнце, и он даже не моргал, просто бах, бах, бах, сам понимаешь.

Я молча кивнул.

– Я хочу сказать, глядя на все, я решил, что это дело рук Счастливчика.

– Он был ни при чем.

– Ну, теперь я это знаю.

– Откуда?

– Потому что Счастливчик назначил цену за твою голову, блин. Прямо сейчас десять человек разыскивают тебя по всему городу.

Я помолчал.

– О. Значит, он решил разыграть это так.

Топор покачал головой.

– Твою мать, а как еще он мог поступить?

– Это ведь еще не все, Топор, так?

Топор шумно вздохнул.

– Джексон Уличная Армия убита, дружище.

– Проклятие!.. – пробормотал я, удивляясь тому, что это получилось искренне.

Топор продолжал качать головой.

– Да. Просто не повезло. Она начала палить из автомата, завалила одной длинной очередью троих. Но только одному все-таки удалось выхватить пистолет, и он просто стрелял в пол, уже мертвый, думаю, рефлекс или что там еще. Джексон получила рикошет в висок.

– Значит, вот почему ты злишься на меня.

Топор пристально посмотрел на меня с крохотного экрана.

– Ты втянул меня в перестрелку, дружище, без какого-либо предупреждения. Я не знаю, какую игру ты ведешь, блин.

Я приказал машине остановиться. «Золотой дракон» находился в двух кварталах прямо впереди. Мимо в противоположном направлении проносились машины военной полиции с включенными мигалками.

– Отлично, – сказал я. – Вот чем я сейчас занимаюсь, дружище. Во-первых, я разобрался с остальными боевиками Железной Тройки. От «888» осталась лишь груда обломков. Так что остальные три банды решат, что Счастливчик начал действовать, как бы он ни старался свалить все на отбившегося от рук члена своей группировки. Тонкое равновесие нарушено. Остров Лысенко и Выбитый Зуб Кой будут готовиться предпринять шаги против Счастливчика, немного подрезать ему крылья, позаботиться о том, чтобы он не претендовал на слишком большую долю того, что осталось от рынка. Тактика ведения переговоров основывалась на подсчете трупов убитых боевиков. Но, видишь ли, есть один фактор, который все усложняет: в настоящий момент солдаты военной полиции находятся в квартале «красных фонарей». Заняты поисками подпольной наркотической лаборатории, где была изготовлена та «ледяная семерка», которая была у Билли, когда ее застрелили. Выбитый Зуб Кой – это тот самый человек, кто не остановится до тех пор, пока не найдет эту лабораторию и не сровняет ее с землей.

– Блин, чувак, это же самая настоящая война!

Вытряхнув сигарету из мягкой пачки «Двойного счастья», я закурил.

– Точно, – сказал я, выпуская дым.

Улицы казались пустынными. Лишь какой-то европеец колотил в стеклянную дверь кафе с висящей табличкой «Закрыто», а в нескольких кварталах позади столб черного дыма поднимался над тем местом, где когда-то стояли «три восьмерки».

– Но это еще не все, – продолжал я. – Я подбросил Кой один намек. Так что все выглядит так, будто Счастливчик что-то задумал и стремится настроить друг против друга квартал «красных фонарей» и полицию. А отношения между ними испортятся, и очень сильно. Так что я полагаю, что в настоящий момент Счастливчику Чжуиню нужны на баррикадах все его люди, все до одного. На мой взгляд, в нашей банде достаточно обозленных, тех, кто считает, что мы не ответили должным образом на убийство Билли, и одобряет разгром Железной Тройки.

Снова оглядевшись по сторонам, Топор прислонился к стене. Вид у него был измученный, мокрая от пота борода спуталась.

– Даже не знаю, дружище, после стрельбы Счастливчик ни разу не улыбнулся. Кое-кто из наших по-настоящему любил Джексон. А вот ты особо никому не нравился – чужак и все такое, пролез наверх, расталкивая всех. Вдруг ни с того ни с сего закорешился с Чжуанем, ведешь себя так, будто ты выше всех правил, которым обязаны подчиняться остальные. Так что тебя, вероятно, все равно прикончат, даже если Счастливчик передумает.

– Пусть попробуют.

– Что?

– Пусть попробуют меня прикончить.

– Ну да, Пирс. Конечно.

– Ты так и не спросил.

– Что?

– Зачем я все это сделал.

– Это в твоей натуре, дружище. Как и в моей. В конечном счете, настоящему воину нужна война.

Два туриста поставили свои мопеды прямо перед машиной. Мужчина и женщина, лет сорока с небольшим, китайцы. Неуверенно пройдя по тротуару, они шагнули под мигающую красную вывеску и скрылись в баре.

– За тобой также будут охотиться, Топор. Всем известно, что ты тусовался со мной. Отрицай все: отрицай, если у тебя спросят, дышал ли ты в моем присутствии. На меня наденут стальные браслеты, а тебе скажут прикончить меня. Ты достанешь свой долбаный большой топор и прикончишь меня.

Топор устал, однако в его взгляде, обращенном на меня, усталости не было.

– Я не предаю, я не поворачиваюсь спиной, я не убегаю. Ни за что на свете, дружище. Ни ради денег, ни ради женщин, ни чтобы спасти свою жизнь.

– Я уж прям покраснел от стыда, – сказал я.

– Заткни свою пасть, Пирс, и уноси ноги из Додж-Сити[30].

Разорвав соединение, я выбрался из машины в удушливый вечер, обычный для Северного Вьетнама, когда на человека обрушивается вся тяжесть жары и влажности в воздухе, и он может думать только о том, чтобы прикоснуться ко лбу бутылкой холодного пива в помещении, оснащенном кондиционером. Я был в джинсах и кожаной куртке, на ногах высокие ботинки на шнуровке, на голове бейсболка. Пистолет лежал в кобуре под мышкой. Закинув холщовую сумку на плечо, я приказал машине ехать к полицейскому участку и ждать меня там. Машина уехала. По затылку струился пот.

Раздавив в кулаке деловую карточку, я выбросил ее в сточную канаву. Затем я взял один из мопедов, оставленных китайскими туристами. Вскрыв ножом панель управления на руле, я извлек маленькую черную коробочку с навигатором и маршрутной информацией. Выбросив коробочку, я закоротил пару проводов, и двигатель мопеда зажужжал, ожила водородная батарея.

Все это я проделал не раздумывая. Подчиняясь голому инстинкту. Мышечная память, глубже всего того, что высшие функции головного мозга могут забыть, перепутать или исказить. Спрятанная глубоко под землей, погребенная в руках, в ощущении лезвия, которое я направлял указательным пальцем, в удовлетворении от прикосновения к компонентам панели управления, очутившимся у меня в руках.

Я тронулся в тот момент, когда солнце нырнуло за горизонт, когда зажглись фонари на фасадах зданий вдоль главной улицы, а казино на вершине холма озарилось своей яркой ложью. Свернув с дороги, ведущей к казино, я оказался в лабиринте темных переулков. В луче фары мопеда заметались насекомые.

Добравшись до вьетнамских кварталов, я сбросил скорость. Старуха с согнутой спиной несла на плечах толстый бамбуковый шест с уравновешивающими друг друга корзинами на концах, нагруженными овощами. На голове коническая шляпа, взгляд опущен на землю: старуха была полностью сосредоточена на том, чтобы сделать очередной шаг, не обращая внимания на меня и потоки проносящихся мимо мопедов. Воздух был насыщен ароматом искусственного мяса, которое жарилось на сковородах на придорожных жаровнях, и голосами местных вьетнамцев, смеющихся, спорящих, разговаривающих о еде. Замедлившись до скорости пешеходов, я лавировал между другими мопедами, между торговцами вареными потрохами, воздушными шариками, наполненными гелием, и мастерами по ремонту обуви, мимо велосипеда с корзиной, груженной фруктами, и установленными на руле динамиками, из которых снова и снова повторялось по-вьетнамски: «свежее манго, свежее помело!» Вечерело, однако молодые родители выпускали своих детей на улицу, где те играли, гуляли, знакомились с взрослой жизнью.

Небольшой срез страны – такой, какой она когда-то была: горячей, живой, вибрирующей культурой, которая когда-то пульсировала на всех пыльных сельских дорогах и залитых водой рисовых полях, в сверкающих стеклосталью и полимербетоном небоскребах делового квартала, а теперь была низведена до уровня какой-то диковинки.

Меньшинство, на которое приезжали поглазеть туристы как на своеобразное приложение к главному аттракциону баров, массажных салонов и коктейлей на берегу бассейнов, меньшинство в своей собственной стране.

Проехав через вьетнамский квартал, я увеличил скорость, двигаясь по глухим переулкам. Связь с открытым каналом оставалась отключена, геолокатор выброшен, фара не горела: призрак, виртуальный и физический. Я искал темные тени, чтобы укрыться в них.

37

Застонав, я свалился на покрытую жестким пластиком койку. Я находился в апартаментах с видом на долину, такие сдаются в аренду на длительный срок. Система безопасности отсутствовала – по крайней мере, я ничего не смог обнаружить; поэтому я выбил локтем окно на первом этаже. В выбранном мною здании было с десяток двухуровневых апартаментов, на вид все пустые. В конце улицы в паре окон в разных корпусах горел свет, но больше я не увидел ничего на всем протяжении бульвара. Я прошел по нему туда и обратно, и единственными звуками, которые я услышал, были шум окрестных джунглей и шелест Млечного Пути, движущегося по небосводу. Ни света, ни машин, только отделанная пластиком мебель, различимая в окна. По большей части апартаменты выглядели недоделанными – ванные комнаты без сантехники, свисающие с голых стен провода. Завершенные, они превратятся в элитное жилье.

Расстегнув молнию тяжелой холщовой сумки, лежащей на койке рядом, я достал «Тип-107» и бутылку виски. Автомат я положил на колени, накрыв ладонью твердый голубоватый металл, в другую руку взял бутылку и отпил большой глоток. Я провел пальцами по гравировке на холодной стали. «Действия новые, последствия старые». Я вздохнул. Карма настигнет меня, так или иначе. Поступки, пусть и давно забытые, требовали расплаты. Это неизбежно. Мне оставалось только постараться в первую очередь разобраться с тем, что совершил я сам. Моей семье в настоящий момент ничто не угрожает, но мне предстояло сделать все возможное, чтобы расправиться с Лонгом. Потому что, если я это сделаю, моим родным можно будет уже никогда ни о чем не беспокоиться.

Закурив «Двойное счастье», я стал ждать, когда начнется представление. Пластик койки заскрипел, когда я пересел, переключая свое внимание на большое окно, выходящее на долину Сыаньтанг. На первый взгляд там все казалось нормальным, даже умиротворенным. Покрывало оранжевых огней, накрывшее город, красные и зеленые неоновые вывески вдоль главной улицы, яркие огни казино на холме, справа от меня, на одном уровне со зданием, в котором я находился, в нескольких километрах от него.

На поверхности все выглядело хорошо. Внутри все бурлило. Сегодняшние перестрелки были лишь покашливанием, прочистившим горло.

Ближе к полуночи, где-то на первой трети бутылки виски, яркая вспышка. От прогремевшего в противоположной стороне долины взрыва содрогнулись стекла в окнах, небо раскрасилось тремя оттенками багрянца. Я вскочил, сбросив автомат на пол. Через какое-то мгновение я улыбнулся. Черными клубами повалил дым, последовала вторичная детонация, порой такая ослепительная, что больно было смотреть на нее, прямо там, где находилось управление центральной полиции. Управление, оставшееся практически без охраны, поскольку Выбитый Зуб Кой забрала всех людей, для того чтобы совершить облаву на квартал «красных фонарей» с целью найти подпольную лабораторию, организованную Островом Лысенко для изготовления «ледяной семерки». Управление, битком набитое стрелковым оружием армейского качества, взрывчаткой, снаряжением для разгона демонстрантов и бронеавтомобилями. Весьма уязвимая цель перед скоординированной атакой высокомотивированного противника.

Я так думаю, действовала маленькая группа вьетминьцев, человек двадцать, не больше. Из того, что я увидел в течение последних двух с половиной недель, получалось, что большинству местных вьетнамцев стерли память, превратив их в послушных сомнамбул. Погрузив в полусонное состояние, в котором война была лишь чем-то таким, что изредка шевелилось на задворках сознания, а потерянная родина опустилась до того ощущения, которое возникает, когда никак не можешь вспомнить, куда положил связку ключей. Кьен, очнувшийся, бодрый, казался мне тем самым человеком, который сможет все это изменить. Или хотя бы попытается это сделать, быть может, даже ценой собственной жизни. Я сообщил ему, когда в управлении военной полиции практически не останется белых касок; он лишь молча кивнул и продолжил мыть посуду.

И вот теперь три дюйма горизонта пылали. Языки пламени озаряли подбрюшье сгущающихся грозовых туч, заглушая все остальные огни.

Шаг номер пять.

38

Проснулся я с раскалывающейся от боли головой и лицами двух девочек, накладывающимися друг на друга на сетчатке. Застонав, я перекатился на бок и сдавленно вскрикнул, свалившись на пол.

Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразил, что мне в спину что-то впилось. Усевшись на задницу, я поморщился и поднял с пола пустую на две трети бутылку виски, на которую упал. Меня слегка удивило то, что в бутылке еще что-то осталось. Было время, когда я запросто мог прикончить бутылку целиком и не останавливаться на этом. Однако в последнее время у меня возникали сомнения всякий раз, когда я подносил выпивку ко рту. Слабый, отдаленный зуд, все больше усиливающийся по мере того, как я расправлялся с очередным стаканом.

Изображения девочек на сетчатке – Вейчи и Кайли – они были яркими и пульсирующими жизнью на фоне выцветшей действительности позади них. Предрассветные сумерки высосали из окружающего мира все краски. В городе россыпь редких огней и – мне потребовалась минута-другая, чтобы отыскать взглядом – дым, клубящийся над развалинами управления военной полиции. Дым лениво клубился и над моей сигаретой, а я снова сосредоточил взгляд на своих девочках, которые улыбались мне, стоя на темном деревянном паркете нашей маленькой квартиры на Руа-да-Гамбонья. Лучи солнца заливали комнату своим теплом, а на лицах сестер были одинаковые, но в то же время разные белозубые улыбки; у одной хитрая, у другой любопытная, и глаза ее были широко раскрыты.

Выдохнув облачко дыма, я выключил фотографии. Вернулся в окружающий серый мир. Нацелив свои бледные ноги в полусвет. Туда, где все не такое, каким кажется, где невозможно даже различить очертания всей лжи.

Во рту у меня был такой привкус, будто какой-то зверек там сперва нагадил, а затем и сдох сам. Я сплюнул, однако это мне ни капельки не помогло. Поэтому я откинулся назад и вслушался в звуки собственной крови, стучащей в висках в полной тишине комнаты, размышляя о том, чтобы неспешно выпить стакан холодной воды, и о том, работает ли в этих апартаментах хотя бы один кран.

Тишина, полная, молчали даже птицы. Моя рука, доставлявшая сигарету в рот, застыла на полпути в воздухе. Ни одной птички, хотя здание было окружено джунглями.

Услышав шаги, я положил руку на голубоватую сталь автомата. Выкрутив шею, я обернулся назад, за койку, на входную дверь. Серебристая ручка повернулась.

Поднявшись на колено, я приставил «107-й» к плечу и полоснул по двери длинной очередью. В магазине по-прежнему были бронебойные патроны, пули без труда прошли сквозь фальшдерево. Кто-то вскрикнул. Одна секунда тишины, в течение которой я сквозь туман похмелья пытался сообразить, где выход, после чего снова началась стрельба.

Стрекот автомата, буханье крупнокалиберного пистолета и ружья. Вылетели разбитые вдребезги окна, серый полумрак снаружи озарился оранжевыми вспышками выстрелов, брызнули во все стороны щепки и осколки мрамора, что-то впилось мне в плечо, а я катился и катился, прижимаясь к полу. Нахлынул адреналин, туман рассеялся, импланты очистили мою кровеносную систему от выпивки, накачав ее дополнительным кислородом.

Я оценил ситуацию.

Здание стояло на холме, фасад высоко над землей, сплошное стекло, с видом на город. Противоположная сторона встречалась со склоном, находясь на одном уровне с землей. В апартаментах, где я находился, одна дверь и несколько окон, на кухне и в жилой зоне. Я был в джинсах и кожаной куртке: последнее обстоятельство весьма кстати, поскольку в кожу была вплетена паутиносталь. Пуля, попавшая в руку, оставит большой синяк, вызовет онемение в кончиках пальцев, но и только. У меня в руках был «Тип-107» с магазином на тридцать патронов, пистолет оставался в кобуре под мышкой. Я был босиком, и времени искать ботинки у меня не было. Я перекатился к дальней стене, укрывшись за койкой. К настоящему времени все органы чувств обострились до предела, однако краски не изменились. Вокруг все по-прежнему оставалось серым и тусклым. Наверное, все дело было в сплошных тучах над головой. Что ж, мне это только на руку.

– Подробности о нападающих, вслух, – прошептал я.

– Их не меньше семи, мистер Пирс, – ответил нейроимплант. – Все находятся в задней части здания. Трое вооружены автоматическим оружием. Расстояние до них от десяти до тридцати метров.

– Сколько выходов из здания?

За дверью снова шаги, двойной щелчок перезаряжаемого ружья.

– Поэтажного плана у меня нет. Изучая запись с сетчатки, я вижу, что вы, входя в здание, бросили взгляд на дверь из пластистали в конце коридора справа. Расстояние до двери двадцать метров, из чего следует, что это выход из здания. Скорее всего, она ведет к пожарной лестнице.

Я снова поднялся на колено. За разбитым окном кухни над раковиной без крана показалась смутная тень. Я выстрелил, тень дернулась назад. Полоснув заднюю стену очередью, я встал и побежал. Побежал вправо, перепрыгнул через койку и уже почти достиг коридора, когда началась ответная пальба. На этот раз вылетели все стекла, в ушах у меня стоял звон, стены взрывались кусками полимербетона размером с кулак, дверь находилась в конце коридора, и я с боевым кличем устремился к ней, воздух наполнился пылью и раскаленным металлом, что-то ударило меня в бок, я пошатнулся, задел плечом стену, споткнулся, но удержался на ногах и с новым ревом толкнул дверь другим плечом.

Вылетел выбитый замок, дверь распахнулась настежь, и я вывалился на погруженную в темноту лестничную клетку.

Механический голос монотонно прошептал мне на ухо:

– Уточнение: нападающих не меньше тринадцати, мистер Пирс, они расположились спереди и сзади здания. Семеро вооружены полуавтоматическим оружием, на удалении от десяти до тридцати метров. Также в ста метрах есть пулемет, на дороге, по-видимому, установленный на машине.

Я выдохнул, при этом поморщившись от боли. Ударивший меня, кто бы это ни был, или сломал мне ребро, или проткнул кожу. Времени проверять не было. По лестнице вниз, по лестнице вверх, такая же дверь, как и та, через которую я вырвался наружу. Выпрямившись, я ударил по двери ногой. Она выгнулась посередине, замок вылетел, но удар также напомнил мне о том, что я без обуви. Хромая, я прошел в следующую квартиру и обернулся к звуку голосов, оставшихся позади, там, откуда я только что пришел.

Я выпустил длинную очередь, все оставшиеся патроны, назад, в сторону первой квартиры. Снова кто-то вскрикнул, «107-й» сухо щелкнул курком и затих. Забросив ремень автомата на плечо, я выхватил пистолет, кое-как закрыл за собой согнутую дверь и побежал, побежал, побежал, прочь от новой разразившейся бури.

Свежая квартира запела брызгами битого стекла и ударами тысячи пуль, и что-то снова ударило меня; стиснув зубы, я нырнул в открытую дверь и оказался в пустой спальне. Повсюду вокруг летали здоровенные куски каменных стен, один из них приземлился мне на левую руку.

– Уточнение: нападающих не меньше двадцати двух, по крайней мере пятнадцать вооружены полуавтоматическим оружием, спереди и сзади здания, а также в квартире, которую вы только что покинули. Пулемет пятидесятого калибра практически наверняка установлен на машине, и у меня есть все основания считать, что на холме позади, в трехстах метрах отсюда, занял позицию снайпер.

Я похлопал по карманам окровавленной левой рукой.

– У кого-нибудь из них есть сигареты? Свои я где-то обронил.

– Остроумные ответы в меня не запрограммированы, мистер Пирс, однако в обновленной версии они доступны. Если вы желаете…

– Всё, всё, хватит! Господи! Шутки в сторону! – Я покачал головой. – Сделай что-нибудь полезное и доложи мне о моих ранах и травмах.

– Вы получили пулевое ранение в левую ягодицу, и у вас отсутствует часть левого уха. В настоящий момент обе этих раны не представляют угрозы для жизни.

Крякнув, я перекатился на бок, направив пистолет на дверь. Теперь, когда имплант сообщил об этом, я действительно почувствовал, что задница у меня болит. Впрочем, болело и все остальное: тупая боль в спине и плечах в тех местах, где куртка приняла пули, острая резь в ступнях, наступавших на битый мрамор и осколки стекла; сначала мой организм принял все это, затем медленно отгородился от боли занавесом, подключив эндорфины.

В комнате темнота, тишина после рева перестрелки. Что-то мелькнуло за окном, и я смутно сообразил, что это молния.

Звякнуло стекло, следом звуки шагов, в дверном проеме тень, и я, подняв пистолет, выстрелил.

Вспышка озарила изумление на лице женщины, получившей пулю прямо под ремешок каски. Сотрудница военной полиции. Она отлетела назад, а мимо нее проскользнул ее товарищ. Я выстрелил, целясь ниже в открытое бедро. Полицейский вскрикнул, я поднялся на ноги, ружье вывалилось у него из рук, а я, сделав два больших шага, подхватил полицейского до того, как он упал на землю, привлекая к себе, грудью к груди, используя его в качестве щита. Я выстрелил несколько раз в тех, кто толпился у пожарного выхода у него за спиной. В замкнутом пространстве коридора пистолет грохотал оглушительно, БАХ, БАХ, БАХ, БАХ, четыре коротких импульса стробоскопирующего света выхватили тела четырех полицейских, ворвавшихся в квартиру. Они упали или отскочили в сторону, последний отступил назад, в пожарный выход. От висящего в воздухе дыма першило в горле; развернувшись, я закинул руки полицейского себе на плечи и взвалил его на спину, словно накидку из человеческой плоти.

Я потащил полицейского к следующему пожарному выходу, а позади в квартире снова вспыхнула стрельба. Если остальные полицейские и знали, что у меня их товарищ, это, похоже, не слишком их трогало. Я ускорил шаг, пошатываясь под тяжелой ношей, резкий звук, и что-то ужалило меня в лицо. Я почувствовал, как полицейский у меня на спине судорожно дернулся несколько раз, тихо вскрикивая, после чего перестал вскрикивать. Последние несколько метров я тащил уже полностью обмякшее тело.

– Уточнение: нападающих тридцать один человек.

– Если я обновлю программу, ты научишься считать, твою мать?

Я выбил еще одну дверь, завопил, уверенный в том, что на этот раз точно сломал ногу, и провалился в следующую лестничную клетку. Тело полицейского упало рядом со мной с влажным шлепком. Стараясь не смотреть на него, я отвернулся, и меня шумно вырвало на лестницу. Какой бы усовершенствованной ни была моя печень, даже она не смогла меньше чем за две минуты пропустить через себя почти целую бутылку виски.

Я поднял взгляд. Голова у меня кружилась. Мне ужасно не хотелось лезть по лестнице вверх, однако я оставлял по маленькой частице себя во всех квартирах, через которые проходил, и я не видел особого смысла продолжать делать так и дальше.

С огромным трудом поднявшись на ноги, я ухватился за стену, стараясь удержать равновесие, и проверил магазин – в нем осталось четыре патрона. Хромая, я побрел вверх по ступеням, обильно спрыскивая их кровью, как мне хотелось надеяться, чужой. К тому времени, как я добрался до трапа, ведущего к люку наверху, я уже задыхался. Где-то внизу крики, я убрал пистолет в кобуру и полез наверх, толкнув тонкую металлическую крышку люка.

Мне по лицу забарабанила вода. Поморщившись, я помедлил мгновение, глядя вверх, в темноту, после чего бросился навстречу новой буре. Перекатившись в сторону, я лег на спину на черепичной крыше, практически моментально промокнув насквозь под сплошным потоком воды. Громыхал гром, добавляя свои нотки к оркестру стрельбы, продолжающейся в квартирах внизу.

Грудь у меня тяжело вздымалась. Снова достав пистолет, я огляделся вокруг. Ничего, кроме мокрой черепицы, гудящей под барабанной дробью дождя, и края покатой крыши, смутно различимого в предрассветной темноте грозы. Наноустройства, подключенные к зрительным нервам, откликнулись быстро, даже при таком недостаточном освещении нарисовав довольно удовлетворительную картинку. Размытую, темную, но все-таки позволившую различить, где заканчивалась крыша.

Кто-то выпустил поток пуль вверх по лестнице, разбивая вдребезги черепицу вокруг люка. Я выругался, голова по-прежнему лежит на крыше, и на мгновение закрыл глаза. У меня мелькнула мысль, зачем я так упорно сопротивляюсь. Если я умру, это здорово всё упростит. Цзиань и девочкам станет легче, по крайней мере в долгосрочном плане. Если я умру, Лонг, Выбитый Зуб Кой и все остальные получат то, что хотят, положат конец этому маленькому эпизоду в чьем-то большом спектакле.

Я открыл глаза. Мистер Лонг. Совершенно верно: месть. Вот что еще оставалось сделать. Вещь в себе. У меня в груди гулко заколотилось сердце. Твою мать, точно!

Я с трудом поднялся на ноги, сделал шаг, рухнул, вскрикнув, и съехал немного вниз по скату крыши.

– Не хочешь включить подавитель боли? По-моему, у меня сломана нога.

– Нога у вас действительно сломана, и выработка эндорфинов установлена на максимум. Вы получили вторую пулю в верхнюю часть бедра, а вокруг этого здания по меньшей мере сорок сотрудников военной полиции.

Стиснув зубы, я снова поднялся ноги.

– Если ты хочешь сказать что-то полезное, выкладывай поскорее.

– Я предлагаю вам бежать, мистер Пирс. Немедленно.

Я побежал, споткнулся о крышу жилого комплекса. Все они были соединены между собой, двенадцать в линию, и мне оставалось еще три до отвесного прыжка с высоты третьего этажа. Преодолев примерно половину расстояния, я снова поскользнулся, ноги мокрые и липкие от крови, и, вскрикнув, упал на конек крыши. Пистолет вывалился у меня из руки и с завораживающей медлительностью сполз до края крыши, после чего скрылся из вида. Учащенно дыша, я проводил его взглядом.

Проблема увеличения прочности – усиленные кости, титановые суставы и прочая ерунда – в том, что увеличивается вес. Мой приближался к ста пятидесяти килограммам. Все мои усовершенствования были устаревшими еще тогда, когда я их получал. И сделано это было умышленно: понимаете, старые модели суставов «Бао-стали» нельзя улучшить в части силы, только в части веса, когда появлялись новые сплавы и наноматериалы. Медлительный и тяжелый, я вынужден был думать, как обратить весь этот дополнительный вес себе на пользу. Сокрушительный таран в рукопашной схватке, земное притяжение, помогающее работе коленей и локтей. То, что я терял в скорости, я с лихвой возмещал грубой физической силой.

Однако все это менялось, когда дело доходило до падения. Вес вдвое больше нормального становился серьезной помехой. Такие, как я, страшно боятся высоты, поскольку ничто не сломает навороченный экзоскелет так, как падение с десятиметровой высоты. Для таких, как я, сила тяжести – та еще стерва.

Я бежал к краю крыши. Черепица плясала у меня под ногами, пули прочерчивали рядом различные траектории. По-моему, стрельбы было слишком много, гораздо больше, чем это по силам сорока солдатам. Скорее, где-то под сотню, слева и справа от меня, палят отовсюду, во все стороны. Однако все эти мысли были отдаленными, смутными. Моя боевая подготовка обдумывала их в фоновом режиме, пока я в четыре прыжка добежал до края крыши и сиганул вниз.

В темноту.

По пути вниз я налетел на ветку, полностью отломав ее. Я перевернулся вперед, высокая мокрая трава взметнулась мне навстречу. Секунда или две в сознании, приглушенные звуки выстрелов и радушные объятия твердой мокрой земли.

39

Я смотрел в пол. Старик-китаец смотрел на меня вверх из квадрата внизу, шагах в трех от меня.

– Этот сумасшедший мерзавец очнулся. Добрый день, дружище!

Во рту у меня пересохло, губы растрескались. Я попытался спросить: «Где?», но смог издать лишь невнятный хрип.

Внизу появилась сморщенная рука с бумажным стаканчиком и соломинкой, поместившая его так, чтобы я смог ухватить соломинку губами. Поймав соломинку, я жадно втянул в себя воду. Постепенно до меня дошло, что я подвешен над полом на койке или чем-то в таком же духе. Старик-китаец в окне внизу показался мне смутно знакомым.

Я не мог прикоснуться к импланту, не мог взглянуть на свою руку и, судя по всему, пошевелить ею. Поэтому я сказал:

– Имплант, распознавание лиц.

Лицо китайца снова растянулось в усмешке. Запоздало я сообразил, что это лишь отражение в зеркале на полу.

– Извини, дружище, я его отключил. Отвечая на твой вопрос: я тот Вычеркиватель, к которому ты обращался пару недель назад, чтобы получить программу работы с экзопамятью.

Я облизнул растрескавшиеся губы. Мысли мои по-прежнему оставались затянуты туманом, и где-то что-то чесалось. Наверное, нога.

– Но…

– Но вдруг у меня австралийский акцент, и это первое. Дружище, когда я разговариваю с быдлом, я веду себя как свиная отбивная. Загадочный Восток: шелковые халаты, благовония и звон этих долбаных тарелок, весь этот восточный бред, который люди принимают за культуру. Понимаешь, я действительно Вычеркиватель. У китайцев лучшие специалисты в этой области, и в глубине души люди не думают, что дело только в том, что Китай – первая цивилизация, создавшая настоящую науку. О нет, в глубине души люди думают, что все это колдовство.

– Но…

– Но я австралиец, как мы уже установили, да. Не хочу оглушать тебя этим откровением: но на чужих предрассудках можно неплохо заработать.

– Но…

– Я отключил твою экзопамять, потому что я занимался тем, чем занимается Вычеркиватель, и покопался в этой железнодорожной катастрофе, которую вы называете корой головного мозга.

– Ублюдок!.. – помолчав, пробормотал я.

Лицо старика-китайца в зеркале сморщилось от радости.

– Дружок, ты не знаешь и половины всего!

Я попытался пошевелиться. Ногой, кулаком, мизинцем на ноге, твою мать. Ничего. Мое тело умерло, если не считать пощипывания в губах.

– Что ты со мной сделал?

– О, успокойся, успокойся! – ответил китаец. Лицо у него оживилось, в отличие от той безрадостной маски, которая была при нашей первой встрече. – Я просто хочу немного тебя подлатать. У тебя сломаны два ребра, нога, оба голеностопа и запястье. Это пустяки. Рожа у тебя здорово помята – такой вид, будто тебя метелили дубинкой со стальными шипами. И это произошло еще до того, как ты сиганул головой вниз с третьего этажа. – Старый ублюдок откровенно наслаждался происходящим. – Пара пуль в заднице, – продолжал он. – Лично я предпочитаю, чтобы меня по тому месту нежно похлопывали ладошкой, но ты у нас, полагаю, парень крутой.

– Ты настоящий?

– Дружище, – лицо китайца резко стало фальшиво-серьезным, – я самое настоящее из всего, что есть в этой навозной куче.

– Замечательно, – хрипло произнес я. – Потому что если бы ты был сном, я не смог бы насладиться хрустом твоих костей, когда я буду ломать их голыми руками.

Китаец презрительно рассмеялся.

– Не сердись, молодой человек, – сказал он, по-видимому, развеселенный моей угрозой. – Мы здесь все друзья. Твой аппетит к разрушениям не лезет ни в какие рамки, а привлекательности в тебе столько же, сколько в крысе, живущей в канализации. Нам по сердцу оба этих качества.

– Нам?

– Кьену и его ребятам. Это они притащили тебя сюда. А как еще ты сюда попал? Определенно, не за красивые глазки, не за обаяние или… – китаец поморщил нос, – за твой подход к уходу за собой.

– Что вам от меня нужно?

– Прямо сейчас? Я только хочу, чтобы ты слушал.

Его лицо исчезло. Я услышал, как он удаляется шаркающей походкой прочь, затем тишина. Зуд в ноге становился невыносимым. Послышался какой-то звук, похожий на удар металла по металлу; старик проворчал что-то себе под нос, после чего раздалось хлюпанье. Зуд в ноге прекратился, сменившись звоном колокольчиков.

– Ты это слышишь, дружище? – спросил старик.

– Колокольчики? Слышу.

– Очень хорошо. А как насчет вот этого?

На этот раз раздались звуки пианино, звенящие. Словно тапер лениво перебирал клавиши в баре, а посетители не обращали на него внимания. Также стало очевидно, что на самом деле я ничего не слышу. Скорее, ощущение было таким же, как когда со мной разговаривал мой си-глиф – будто голос звучал прямо у меня в голове.

– Да. Передай пианисту, пусть почаще практикует блюз.

Смешок.

– Ну а вот это?

Я вздрогнул от громкого рева электрогитары. Прямо у меня в мозгу, зубодробильное завывание по восходящей шкале. Мне показалось, будто все металлические компоненты моего тела вошли в резонанс, что мои губы превратились в акустические волны.

– УБЕРИ ГРОМКОСТЬ! – крепко зажмурившись, заорал я.

Звук резко оборвался. Услышав шаги приближающегося Вычеркивателя, я удивился: удивился тому, что все еще способен что-либо слышать. Я заморгал, прогоняя влагу из глаз.

В зеркале снова появилось ухмыляющееся лицо старика.

– Красота! – сказал он. – Ну а теперь снова спать, прекрасный принц: тебе необходимо отдохнуть.

Опустилась темнота.

40

Я сидел в захламленной гостиной напротив сумасшедшего австралийца-китайца и предводителя вьетнамских повстанцев. У меня ныли щиколотки, поэтому я осторожно поставил ноги на тонкий ковер. Обе они были заключены в затвердевшую прозрачную смолу, как и запястье. К стулу были прислонены костыли.

На Кьене было надето что-то вроде черной пижамы, но, по всей видимости, это была его спецодежда для того, чтобы бегать по городу и все взрывать. Под рубахой был бронежилет из паутиножелеза, закрывающий горло, а на коленях лежал «Калашников» с похожим на банан рожком увеличенной емкости. Кьен медленно курил, наслаждаясь сигаретой. Он ничего не говорил, внимательно наблюдая за мной исподлобья.

Вычеркиватель не удосужился надеть перед этой встречей штаны. Он был в белых трусах и черной футболке с надписью «AC/DC – Back in Black»[31], выведенной вычурными готическими буквами. Я понятия не имел, на что ссылается этот элемент одежды. Раньше я не обращал на это внимания, но у Вычеркивателя была густая копна седых волос, торчащих во все стороны. Он ухмылялся так, словно все в этой комнате было очень смешным, морща свое лицо обилием складок.

Комната темная, без окон, освещалась парой торшеров под красными абажурами, а на верстаке у стены слева от меня – голубоватое пламя бунзеновской горелки. В воздухе стоял запах табачного дыма и стариковского тела, и вызывающий слюнки аромат жареной соевой курицы, которую Вычеркиватель поставил на столик рядом со мной. Рядом с курицей вазочка с острым соусом, пачка «Двойного счастья» и высокий стакан с водой.

– Я так понимаю, вы заглянули в поток моей памяти, – сказал я, указывая на еду.

Старик усмехнулся, Кьен ничего не сказал.

– Но вы слегка ошиблись, здесь не хватает кружки холодного пива.

Покачав головой, старик выразительно поджал губы.

– Ты восстанавливаешься, дружище, телом и рассудком. Так что лучше отказаться от этого дьявольского напитка.

– Просто принеси нам пива, твою мать!

Вычеркиватель сложил губы буквой «О», затем наклонился и открыл портативный холодильник из чистостали, стоящий на полу рядом с креслом. Холодильник был погребен под грудой настоящих бумажных книг и коробок из-под еды навынос, увенчанной большими серебристыми наушниками. Достав из холодильника высокую банку пива, старик протянул ее мне. Я долго возился с крышкой, ругаясь вслух, наконец открыл ее, и мне в лицо брызнула пена. Вычеркиватель нашел это очень смешным.

Выпив пену, я поставил банку на стол и заменил ее у себя на коленях миской с курицей. Когда я проглотил кусок, мой желудок заурчал, выражая нечто среднее между радостью и удивлением.

– Умираю от голода! – пробормотал я, снова набивая рот соей.

– Да, это не удивительно, – согласился Вычеркиватель. – Потребовалось три дня, чтобы завершить обновления. – Он указал своей банкой пива мне на ноги. – Наночастицы уже практически завершили сращивание костей. Сегодня к вечеру ты будешь готов снова бегать.

Я застыл с непрожеванным куском курицы во рту.

– Какие обновления?

Вычеркиватель возбужденно вылупился, собираясь меня просветить, однако Кьен остановил его.

– (Что ты затеял?) – тихо спросил у меня черноглазый вьетнамец.

– Что?

– (Что ты затеял? Какой у тебя план?)

Я снова принялся жевать. Китаец и Кьен ждали, молча наблюдая за тем, как я запил курицу пивом.

– Я хочу здесь все встряхнуть, – наконец сказал я.

Кьен вопросительно поднял брови, желая услышать больше. Вычеркиватель просто улыбнулся и кивнул, словно прекрасно понимал, что я имею в виду.

– Хаос, – сказал я Кьену, снова наполнив рот. – Я никак не мог взять в толк, что здесь происходит. У меня не было ни времени, ни памяти, чтобы заниматься расследованиями, строить догадки, светить фонариком в темных углах и все такое. Мне нужно было пройти напрямую к цели. А хаос обладает свойством хорошенько все встряхнуть. Хаос разбивает вдребезги то, что возведено в укромных местах, а когда уляжется пыль, можно будет рассмотреть то, что там скрывалось.

Вытерев руку о штаны, я закурил. Затянулся, глядя на струйку дыма, поднимающуюся над оранжевым кончиком сигареты, после чего снова посмотрел на Кьена.

– Поэтому я решил развязать войну. Я предположил, что, если мне удастся натравить друг на друга моих врагов, откроется то, в чем они все замешаны. Столько усилий, столько трудов, столько лжи, накрывшей город покрывалом, – мне кажется, что, если я разберусь во всем этом, это поможет мне отомстить моему главному врагу, оставшемуся в Макао. Лонгу. Я уверен в том, что старый дракон причастен ко всему этому. – Я указал на своих собеседников кончиком сигареты. – И это сработало. Потому что вот вы здесь и собираетесь сделать свое великое разоблачение. Итак, говорите!

Кьен и Вычеркиватель переглянулись. Старик кивнул, Кьен колебался.

– В любом случае мне нужно сходить отлить, – сказал я. – А вы двое тем временем подготовьте свои речи.

Улыбнувшись, Вычеркиватель вскочил с места, распахнул выцветшую деревянную дверь сбоку и указал вдоль узкого коридора. Я поднялся со стула, схватил костыли и медленно заковылял по коридору, нашел в конце туалет и опорожнил мочевой пузырь. Окон не было, лишь голая лампочка над головой. На стене на уровне глаз было написано что-то черной краской, аккуратным почерком.

Застегнув ширинку, я перечитал стихотворение.

– Ну? – спросил я, вернувшись в гостиную и сев на место.

– (Мы воспользовались нападением на отделение военной полиции, чтобы вывести из строя защитную систему, – начал Кьен. – Автоматическое оружие по периметру не работало шесть часов, прежде чем удалось снова его подключить. В образовавшуюся брешь мы переправили сотни вьетминьцев. Мы заняли всё, весь город, за исключением казино).

– Пятьсот километров в тылу врага. Самоубийство, если вы здесь задержитесь.

– (Как ты сам сказал, друг мой, хаос обладает свойством хорошенько все встряхнуть), – сверкнув глазами, промолвил Кьен.

Я усмехнулся.

– (Когда пыль уляжется, весь мир узнает две вещи).

Я молча ждал.

– (Первое – это показать, что оккупанты нигде не могут чувствовать себя в безопасности. В этой стране по ним может быть нанесен удар в любом месте. Второе – это история, которую ты знаешь, про лягушку с алмазом во лбу. – Оглянувшись на Вычеркивателя, Кьен снова посмотрел на меня, циничные глаза на молодом лице. – Нам нужна твоя помощь). – Чувствовалось, что ему неприятно произносить эти слова.

– Да?

– (Да).

Я отпил глоток пива.

– Как я уже говорил при нашей первой встрече, мне нет дела до вашей войны.

Кьен кивнул, но соглашаясь не с тем, что я сказал.

– (Да. Я это понимаю, мистер Три Шрама. В этом будет кое-что и для тебя).

– Гм. И что же?

– (Отмщение).

Вычеркиватель рассеянно улыбался, уставившись в пустоту. У меня возникло ощущение, что он потерял нить разговора. Я затянулся сигаретой.

– Что ж, Кьен, теперь ты говоришь на моем языке. Однако я хочу услышать кое-что конкретное.

– (Конкретно, мистер Три Шрама, это выпотрошит бизнес-модель мистера Лонга. Сломает его пополам).

– Если это действительно так, я готов с вами работать. – Я поставил пиво на столик. – А что в этом для вас?

Кьен посмотрел на старика.

– (Дядя?)

У Вычеркивателя сомкнулись глаза. Ровное глубокое дыхание свидетельствовало о том, что он спит. Вопрос Кьена вывел его из дремы.

– А? Что? – встрепенулся старик.

– (Дядя, казино).

Старик отхлебнул пива из банки; похоже, это помогло ему сосредоточиться. Он посмотрел на меня.

– Да, точно, разумеется. Мистер Пирс, вот вам великое откровение: мистер Лонг – не властелин наркотиков. Он царь памяти.

Вычеркиватель остановился, словно ожидая от меня аплодисментов. Я молча курил и ждал.

– Ха! Вы ребята крутые, и с вами нужно вести себя круто. Итак, да, правильно, заговоры: мистер Лонг работает на «Китай-алко», которая помимо глиммер-поездов, водородных аккумуляторов и декоративных подушек выпускает булавки памяти, являясь крупнейшим в мире производителем. Мистер Лонг заведует «специальными операциями», иначе говоря, занимается очень плохими вещами. Промышленный шпионаж, расправа с неугодными, и о да, изготовление булавок памяти, искажающих естественную память. По сути дела, молодой человек, Лонг заражает всех Альцгеймером. – Вычеркиватель снова умолк, ожидая моего отклика.

Я подался вперед.

– Это еще что за хрень?

Старик просиял, очевидно, радуясь тому, что наконец пробудил мой интерес.

– Эти булавки запускают нановирус. Очень неприметный, обнаружить его практически невозможно. Вирус блокирует синтез особого белка, который вырабатывает головной мозг в первые часы после усвоения новой информации, чтобы ее запомнить. Через несколько месяцев после заражения у жертвы формируется полная зависимость от булавки памяти. Помимо всего прочего, это означает большие деньги – чертовски огромные деньги для производителей вышеупомянутых булавок.

– Твою мать!

– И это только вершина айсберга, дружище. Понимаешь, если у человека есть голова на плечах, он может начать вносить едва заметные изменения как в сами булавки, так и в управляющие ими программы, работающие с экзопамятью. Возможно, эти программы предложат приобрести определенные товары или пробудят теплые чувства к определенным компаниям, а может быть, и к целым государствам. Только подумай: что, если у тебя всегда будут благоприятные воспоминания о своем географическом соседе? Может быть, ты вспомнишь, что у него есть законные исторические притязания на твою землю? Что, если ты поверишь в то, что в культурном отношении тебе ближе завоеватели, а не твои соотечественники на юге страны? В этом случае вести войну станет значительно проще, разве не так?

– Это же… это же… но как удалось провернуть такое?

– Не удалось. Пока что не удалось. Я хочу сказать, по крайней мере, по части контроля памяти. Постепенная эрозия естественной памяти – это игра, которая ведется втихую уже на протяжении многих лет. Полноценная замена воспоминаний населения целой страны – это гораздо более сложная задача. Во-первых, для этого требуется значительно более мощная булавка. Во-вторых, необходимо протестировать концепцию в каком-то контролируемом сообществе.

– Контролируемое сообщество? – спросил я. – Ты имеешь в виду Сыаньтанг.

У старика зажглись глаза.

– Ага, а ты парень смекалистый, хотя по виду и не скажешь. Да, дружище: Сыаньтанг. Ты даже представить себе не можешь, какой мусор я обнаружил в голове у Кьена. Пока что все очень грубое, недоделанное. Но достаточно эффективное. Убрать кое-какие шероховатости – и достаточно скоро мир будет думать правильно: какие сигареты покупать, какую одежду носить, какие геополитические тренды поддерживать.

Я сжал и разжал кулаки. Мне захотелось ломать кости. И поэтому я спросил:

– Так зачем вам нужен я?

Старик вздохнул, и улыбка на какое-то мгновение схлынула с его лица.

– Как я уже говорил вначале – у тебя есть аппетит к разрушениям. Ты мотивирован. То, что нам нужно, это очень важно, и если этого не сможешь добиться ты, полагаю, этого не сможет добиться никто. Для того чтобы свалить этих мерзавцев, дружище, нам необходимы доказательства: одних моих рассуждений недостаточно. Нам нужно, чтобы ты ворвался в их лабораторию, загрузил коды, которые они используют, и принес их нам. Как только мы получим все это, с Лонгом, его хозяевами и всем Синдикатом будет покончено.

– Это еще не все, – сказал я.

– А?

– Такое крупное дело – это больше, чем просто Лонг.

– Да, – кивнул старик. – Да, ты прав.

– Это «Китай-алко».

– Гм.

– Половина политбюро.

– Наверное, поменьше. Но в целом ты прав.

– Самые могущественные люди на земле желают моей смерти. По сравнению с этими людьми Лонг выглядит таким же грозным, как тайская массажистка.

– Да, совершенно верно. И что с того?

– А то, что, если я сделаю все это, с моими близкими расправятся.

– Не знаю, дружище. Если ты это сделаешь, у этих людей появятся заботы поважнее твоей жены, с которой ты все равно не живешь.

– Моя семья – это очень важно.

У Вычеркивателя зажглись глаза.

– Правильно. Но я говорю совершенно серьезно, молодой человек. Последствием станет водоворот, политический и экономический. И в этот момент у тебя появится время: время на то, чтобы увезти своих близких далеко, очень далеко.

Я провел рукой по редеющим волосам. Шрам на ладони чесался.

– Какие усовершенствования вы мне добавили?

– К этому мы еще перейдем, – сказал старик, накрывая ладонью руку Кьена. – Можно начинать подготовку. Насчет нашего приятеля можешь не беспокоиться, Кьен. Когда настанет время действовать, он не подведет.

Кьен с сомнением посмотрел на меня, но затем все-таки кивнул, закинул автомат на плечо и вышел.

41

После ухода Кьена Вычеркиватель какое-то время молчал.

– Toska… – наконец пробормотал он.

– Что?

– Это старое русское слово, оно означает «душевные страдания без причины, страстное желание, когда желать нечего».

– Твой русский вздор меня не волнует, старый пердун.

– О, блин! – рассмеялся старик. – Понимаю, это расхожий штамп и все такое, но вам, гангстерам, вовсе не обязательно строить из себя косных обывателей.

– А вам, Вычеркивателям, вовсе не обязательно строить из себя высокомерных, заносчивых ублюдков.

Старик снова рассмеялся, теперь уже громче. Выплеснув все свое веселье, он наконец повернулся ко мне.

– Нам нужно поговорить.

– О чем?

– О том, кто ты такой, черт побери.

Я жестом предложил ему продолжать.

– У тебя кастет с клеймом Джонни Брасса. Здесь все зовут тебя Три Шрама Пирс. Никаких подтверждений ни первого, ни второго. Учитывая все, вполне очевидно, что ты ни один из этих ребят. Поэтому я покопался в твоем потоке памяти чуточку поглубже и пришел к заключению, что ты, скорее всего, Эндель Эббингхаус по прозвищу «Эндшпиль».

– Скорее всего? – небрежно фыркнул я.

Расфокусировав взор, Вычеркиватель посмотрел на банку пива в руке.

– Ну, одна твоя жизнь – боевик наркокартеля в Макао. Это твоя естественная память, о которой мы сейчас говорим. Однако есть кое-какие нестыковки. – Он перевел взгляд с пива на меня. – Я так понимаю, тебе досталось с лихвой стираний и ложных воспоминаний?

Я проворчал что-то невнятное, соглашаясь с ним.

– Далее, ты женатый человек с детьми. И притом настоящий громила. Тут всё сложнее, чем стандартное клише бандита: любит свою жену, обожает детей и прочая чушь. И все-таки по сути своей ты причесанный, прилизанный преступник.

– Спасибо на добром слове.

– И есть еще третья сторона…

– Третья сторона – это моя жена.

– Гм?

– Моя жена. Я загрузил ее воспоминания. Пожалуй, слишком много. Они… порой они меняют мое поведение, заставляя сделать то, что я вряд ли бы сделал.

Вычеркиватель небрежно махнул рукой.

– А, это? Я всё подчистил.

– Что ты хочешь сказать?

– То, что я начисто стер все эти воспоминания.

Я смял в руке банку.

– Твою мать!

– Успокойся, молодой человек! – сказал старик. – Незачем стискивать кулаки. Я хочу сказать, что я отфильтровал мнемонический шум, впитанный тобою. Все важные моменты, связанные с женой – и с вашими очаровательными девочками – все они остались.

Я пристально смотрел на него до тех пор, пока он не произнес в глубине горла неодобрительное «а-а-а».

– Я не мясник, дружище, – сказал Вычеркиватель. – Я дал клятву. Я чиню рассудки – не порчу их. – Он вздохнул. – Я понимаю это так: человек в твоем состоянии, ты хочешь сохранить все до последней крупицы. Я стер только события, не связанные с тобой. То, что имело отношение только к твоей супруге как к личности, равномерные житейские будни, которые ведем все мы. Говорят, то, как мы проводим свои дни – особенно чертовски скучные и нудные – это то, как мы проводим свою жизнь. Ее повседневная жизнь – это не твоя повседневная жизнь. Чужие воспоминания, даже если это воспоминания любимой женщины, в конечном счете сведут тебя с ума.

Какое-то время я молча курил.

– Итак, что с третьей стороной?

– Не знаю. Она… – Старик умолк.

– Что она?

– Она – что бы это ни было – погребена очень глубоко, Эббингхаус. Отпечаток памяти, характерный рисунок, не похожий на все остальное. Тебя столько раз стирали и перепрошивали, что я удивляюсь, как ты вообще еще функционируешь. Да, кстати, это мне кое-что напомнило. – Сунув руку в карман, Вычеркиватель достал белую пластмассовую коробочку для таблеток. – Тебе нужно будет принимать вот это. – Он бросил коробочку мне. Для старика его движения были очень точными.

Я покрутил коробочку в руке. Этикетки на ней не было.

– От чего это?

– От депрессии и Альцгеймера.

Я поймал себя на том, что непроизвольно стиснул зубы. Щеки у меня стали горячими.

– Ты что, издеваешься надо мной, сумасшедший старый козел? Сидишь тут, чешешься, мочишься в штаны, разглагольствуешь о революции, таращишься в пустоту. И вот теперь ты вручаешь мне коробку с долбаными таблетками счастья? – Уронив коробочку на пол, я стиснул подлокотники кресла и подался вперед.

– Дружи-и-ище! – Старик поднял палец. – Пожалуйста! Депрессия напрямую связана с потерей памяти. – Он поднял брови. – Ты хочешь сказать, что ты не грозовая туча? Что ты не бродишь неприкаянный, раздумывая о своем уделе в жизни, ища, кому бы сломать челюсть?

– Старик, ты дал мне массу причин сломать челюсть тебе.

– Послушай, тебе повезло, что ты вообще еще ходишь. Я не понимаю, как такое возможно, учитывая все то, что с тобой сделали. Ты должен был бы лежать в коме, подключенный к капельницам, и пускать слюнки на белую простыню, разглядывая движущиеся картинки у себя в голове. Тот человек, которым ты был – третья сущность, погребенная в глубине, – это должен был быть кто-то необыкновенный. – Вычеркиватель указал на таблетки у меня под ногами. – Они помогут стабилизировать твое состояние. Простимулируют выработку нейронов в гиппокампе, активируют отмершие рецепторы дофамина, запустят серое вещество. Только не вздумай относиться к ним как к выпивке. Три штуки в день. Не больше, но и не меньше.

– Почему?

– Ну… – Старик почесал шею. – Шизофрения.

– Твою мать, блин!..

– Да, совершенно верно.

Разжав зубы, я губами вытащил из пачки новую сигарету и зажег ее.

– Не знаю, что в этом для тебя, старик, – сказал я, выпуская дым, – но я тебе не верю. Мои способности не сократились. Даже учитывая состояние памяти. Я это знаю.

Подавшись вперед, Вычеркиватель поставил банку пива на пол, тряхнув своей густой гривой.

– Хочешь, я расскажу тебе одну историю? – выпрямившись, спросил он.

– Твою мать, все козлы, кого я встречаю, хотят рассказать мне какую-нибудь историю!

В ответ на мою реакцию Вычеркиватель издал задумчивое: «гм».

– А может быть, ты сам хочешь что-нибудь рассказать? Ты знаешь какую-нибудь историю?

Я снова стиснул зубы.

– Я тебя понял, дружище. В конце концов, это моя работа. Но видишь ли, это история про тебя.

Разжав зубы, я приготовился слушать.

– Начинается она с загадки. С задачи. Два треугольника, один чуть меньше другого, один внутри другого. Задача в том, чтобы провести линию между двумя треугольниками, однако смотреть прямо на них нельзя. Разрешается только смотреть на отражение в зеркале. Сначала сделать это чертовски трудно. Странное дело – если поставить эту задачу перед человеком, страдающим полной амнезией, у него все равно с каждым последующим разом будет получаться все лучше. Он ничего не помнит, даже предыдущую попытку, однако через какое-то время уже с легкостью решает эту сложную задачу. Понимаешь, вот почему у тебя так хорошо получается убивать людей. На самом деле у тебя это будет получаться все лучше и лучше, несмотря ни на что. Никакого предварительного расчета – ничего спланированного заранее. Но в ситуации, когда возникает угроза твоей жизни, мышечная память и инстинкты превращают тебя в хладнокровного убийцу – основываясь на долгой истории насилия, которую ты просто не помнишь.

Ты должен принимать эти таблетки, молодой человек. Ты должен продолжать использовать новейшую программу работы с экзопамятью, которую я загрузил в твой улиточный имплант. И ты не должен впредь никогда стирать свою память и закачивать в нее ложные воспоминания. Ты подошел к краю, дружище, к самому краю. Ты едва не попал в это место – туда, где ты будешь двигаться только по треугольнику. Поесть, убить, поспать. И опять сначала. Никакого простора для роста, никаких возможностей для развития. Ты превратишься в человека Эшера, застрявшего на рисунке. Вынужденного вечно ходить по замкнутому кругу. Бесконечное путешествие в никуда. Обратно к началу, и так снова, снова и снова. Неспособный любить, меняться, быть. Это ты – по крайней мере, ты туда направляешься. Человек Эшера.

– Ладно, – сказал я, – кто такой этот Эшер, твою мать?

Вычеркиватель откинулся на спинку.

– Как я уже говорил: обыватель.

Я разжал кулак, стараясь унять зуд в ладони. Стараясь перестать думать о том, о чем говорил старик. Я выдохнул.

– Вся эта дрянь не имеет значения. Главное то, как вытащить меня отсюда. Похоже, мне предстоит раскрыть глобальный заговор.

– Ты не хочешь узнать о своих усовершенствованиях?

– Ах да, конечно. Хочу. Усовершенствования.

Вскочив с кресла, Вычеркиватель подошел к бунзеновской горелке и схватил длинную иглу, которую я не замечал, чей кончик находился в пламени. Острие раскалилось докрасна. Вычеркиватель подошел ко мне, по пути подобрав большие серебристые наушники.

– Позволь сначала провести один тест, – сказал он, надевая наушники. Протянув мне иглу, старик произнес, громким голосом: – Воткни ее себе в руку!

Я перевел взгляд с иглы на него.

– Это еще что за хрень?

– Рука! – крикнул старик. – Воткни в нее эту дрянь!

Я нахмурился, ничего не понимая. Вычеркиватель поднял брови, закатил глаза, выбросил руку вперед. Я вскочил на ноги, раскрыл рот, собираясь закричать, схватился за руку, куда Вычеркиватель воткнул иглу.

Однако вместо боли я услышал музыку. Завывание гитарных риффов, затем звон тарелок и тяжелый низкий ритм большого барабана. Никакой раскаленной добела боли, лишь какой-то старый рок-н-ролл. Я перевел взгляд с иглы на Вычеркивателя, качающего головой вверх и вниз в такт музыке. Музыке, которая звучала у меня в голове, словно голос улиточного импланта.

Вычеркиватель задергал головой, беззвучно произнося губами слова, а голос у меня в голове запел что-то про женщину, подобную стремительной машине, которая содержит свой двигатель в чистоте.

Выдернув иглу из руки, я уронил ее на пол. Музыка затихла. Вычеркиватель сорвал с головы наушники, на лице у него отобразилось разочарование.

– Ну же, дружище – это же «Акки-дакки»!

– Что?

– Лучшая рок-группа двадцатого столетия! – болезненно поморщился старик.

– А?

– «AC/DC»! Величайший культурный дар нашей страны всему миру!

– К-какого хрена… эта древняя рок-группа делает у меня в голове? – запинаясь, пробормотал я.

Вычеркиватель просиял, складки на лице изменили направление.

– А, значит, работает? Ты мой красавчик!

Музыка прекратилась, сменившись пульсирующей острой болью в руке.

– Помнишь, как мы говорили про сломанные челюсти? – спросил я.

Улыбаясь, Вычеркиватель похлопал меня по груди обеими руками, заставляя опуститься на место. Я остался стоять. Пожав плечами, он вернулся в свое кресло. Заставив меня прождать целую вечность, старик наконец сказал:

– Я перепрошил твой мозг.

Я молча ждал.

– Ага! А ты капризный! – Он вздохнул. – Синестезия.

– Ты имеешь в виду – чувствовать запах красок?

– Точно, – подтвердил Вычеркиватель, радуясь моему правильному ответу. – Что-то в этом духе. Твои нейроны, настроенные на различные органы чувств, в сущности совсем одинаковые. Я просто переключил парочку – осязание со слухом, добавив чуточку рок-н-ролла.

Я согнул кулак, рука все еще ныла в том месте, где была воткнута игла.

Старик ответил на мой не заданный вслух вопрос.

– Только очень сильная боль. Когда она достигает определенного порога, осязание сменяется моей самой любимой песней – «Ты развлекала меня всю ночь напролет». – Похлопав себя по черной футболке, он закончил: – Теперь, когда ты будешь выполнять задание, боль больше не будет отвлекать твое внимание, а если тебя схватят, ты окажешься невосприимчив к любым пыткам. Нам предстоит долгая дорога, Эббингхаус. И мы должны использовать все, что только сможем найти.

Я наконец решил сесть и покурить.

– Все до одного мерзавцы, кого я встречаю, ведут себя так, словно я приглашаю их раскроить мне голову. Объяснить мне, как думать и как чувствовать.

Улыбка старика погасла.

– Я тут посмотрел на мусор у тебя в голове, и мне кажется, что это ты сам раздаешь такие приглашения.

Я докурил сигарету.

– Да, хорошо. У меня желание что-нибудь сломать. Когда мы начнем?

42

От непрерывного разрыва минометных мин кабина лифта из чистостали судорожно дрожала. Техник провел своей карточкой доступа по считывателю и ткнул большим пальцем кнопку третьего подземного этажа. Я стоял в углу, направив на него свой «107-й». Из разбитых губ техника сочилась кровь, вся его поза была насквозь пропитана страхом.

Видеокамеры и датчики веса в кабине лифта были выведены из строя, однако на то, чтобы обойти схемы контроля отпечатка пальца и скана голоса, необходимые для спуска вниз, времени не хватило. Поэтому я после полуночи незаметно проник в казино через черный ход, воспользовавшись тем, что все внимание было отвлечено на атаку вьетминьцев со стороны фасада. В Сыаньтонге царил полный хаос. Повсюду всю ночь пылали подожженные машины и офисы, небо ритмично прострачивали кинетические трассирующие пули. Где-то высоко кружили вертолеты, «дубадубадубадуба» несущих винтов аккомпанировало басовыми ритмами музыке войны: реву артиллерии, крикам умирающих и шепоту голосов облаченных во все черное повстанцев.

Двери лифта звякнули, открываясь. Техник обернулся ко мне, и в этот самый момент я оглушил его ударом приклада автомата в висок. Его голова дернулась вбок, и он сполз на пол, наполовину оставшись в кабине, наполовину вывалившись из нее. Я вышел, держа автомат наготове. И тотчас же остановился, выпучив глаза. Я очутился в помещении размером с футбольное поле, над головой яркий белый свет, внизу бледное голубое сияние механизмов. Изогнутые балки и направляющие из чистостали, в одном конце лента конвейера, судя по виду, стеклянная, приглушенный гул машин, нигде ни пылинки.

У меня за спиной кабина лифта монотонно повторяла: «Освободите двери, освободите двери, освободите двери…»

Метрах в двадцати стояли двое, глядя на то, как я вышел из лифта. Один старый, густые седые брови, европеец; второй молодой, короткие черные волосы, китаец. Оба были в прозрачных пластиковых перчатках и масках. Я среагировал первым, выпустив очередь из трех патронов в грудь молодому технику. Тот пошатнулся, по белому халату расплылись пятна крови, он повалился вбок, ударившись головой о пол с таким звуком, какой издает кокос, упавший на полимербетон.

– Не двигайся! – приказал я тому, который остался в живых. – И не раскрывай свой долбаный рот! – Я направился к пожилому технику, держа его под прицелом своего «107-го», озираясь по сторонам. В шести шагах от техника я достал из-за пояса джинсов маленький черный пистолет и направил его ему в голову. – Кто еще здесь есть?

– М-м… – Раскрыв рот, техник, похоже, не знал, что делать дальше. – А-а-а…

Я нажал на спусковой крючок. Яркая голубая дуга электрического разряда ударила технику в лицо. Тот вздрогнул, запрокинул голову назад, вокруг левого уха заплясало голубое электричество, и повалился на пол.

Мнемонический текст на сетчатке сообщил:

«Первое: разыскать главного техника и отключить его нейроимплант».

Надпись погасла, сменившись следующей:

«Второе: заставить главного техника показать привод “Мерцених”[32] и интерфейс».

Я опустил взгляд. Старик свернулся в зародышевый клубок, руки у него тряслись, маска слетела с лица. Он закашлял.

– Датчик движения, на сетчатку, – приказал я. Появились концентрические кружки, расходящиеся от той точки, где я находился. Я подождал, пока кружков будет три. Датчик движения ничего не обнаружил.

Опустившись на корточки, я похлопал распростертого на полу техника по щеке.

– Где все?

Глаза техника беспорядочно вращались в орбитах, глядя во все стороны. Я отвесил ему еще одну затрещину, сильнее. Технику удалось сфокусировать взгляд на мне.

– Ладислав, где остальные?

– Никого нет, – откашлявшись, пробормотал старик. – Эвакуировались.

Я кивнул. Эту же информацию сообщил мне Кьен. Команда из двадцати человек покинула комплекс, оставив здесь коррумпированного Вычеркивателя по имени Ладислав Таук и его ассистента. Лицо техника, имя и должность висели в другом уголке сетчатки. Сегодня поле моего зрения было заполнено до отказа.

– Проводи меня к приводу «Мерцених», козлище! – приказал я, засовывая Ладиславу под подбородок сверкающее вороненой сталью дуло автомата.

Я рывком поднял его на ноги. Он медленно двинулся назад по блестящему металлическому полу. Подтолкнув его в спину прикладом «107-го», я поправил лямки рюкзака. Наши шаги по гладкой поверхности отзывались гулкими отголосками, гудели механизмы, датчик движения тихо попискивал у меня в голове.

Мы остановились там, где в полу зияло отверстие фута два в поперечнике. Из отверстия выходила тонкая металлическая трубка толщиной в пядь, заканчивающаяся беспорядочным сплетением черных кабелей, виноградными лозами расползающихся под белым потолком. На уровне глаз, примерно посредине трубки были закреплены несколько панелей из стеклостали, светящихся изнутри красноватым свечением.

– Это привод «Мерцених», – указал на трубку Ладислав.

Появилось новое сообщение:

«Третье: вставить тетрабулавку и выждать 10 секунд, прежде чем ее удалить».

Достав из внутреннего кармана кожаной куртки мягкую пачку «Двойного счастья», я вытряхнул одну сигарету и выудил из верхнего кармашка джинсов зажигалку.

– Это квантовый компьютер, – предупредил старик-европеец. – Сложное, деликатное оборудование. Курить рядом с ним нельзя! – Все это сопровождалось презрительной усмешкой, словно он разговаривал с неандертальцем, пытаясь объяснить ему, что такое карманные часы.

Я ткнул его кулаком в живот, тридцать процентов от полной силы. Ладислав Таук согнулся пополам и рухнул на пол, судорожно пытаясь вздохнуть, издавая при этом сипящие звуки проткнутого воздушного шарика, выпускающего из себя воздух. Закурив, я выпустил дым ему в лицо.

Достав из другого кармана куртки прозрачную стеклянную пробирку, я открыл крышку и достал тетрабулавку из красного металла. Я вставил булавку в разъем сбоку квантового компьютера.

Ладислав Таук снова начал дышать и медленно поднялся на ноги. Он посмотрел на меня, не скрывая своего отвращения. Невозмутимый старый ублюдок. Обычный гражданский пустил бы сопли после того, как у него на глазах убили его коллегу, а ему самому врезали по голове прикладом автомата. Однако этот старик оставался равно собранным и полным презрения.

– Сигарету? – предложил я.

Стиснув зубы, Ладислав промолчал.

Не отрывая от него взгляда, я вытащил тетрабулавку из разъема, убрал ее обратно в пробирку и положил в карман.

Появилось последнее предложение:

«Четвертое: сломайте что-нибудь».

Я усмехнулся.

Ладислав Таук молча наблюдал за тем, как я курю. Его глаза светились злостью, доставляющей мне радость; большой рот сжался в тонкую полоску. У него были узкие покатые плечи, от которых нет толка никому, кроме ученых. Пахло от него как от старой мебели.

– Позволь задать тебе один вопрос, старик.

У Ладислава задрожали губы, словно он собирался сказать мне что-то оскорбительное, но в конечном счете он решил не раскрывать рот.

– Здесь у людей есть привычка исчезать, но в то же время не исчезать. Тебе что-нибудь об этом известно?

Взгляд Ладислава Таука метнулся влево, затем снова остановился на мне. Он еще сильнее сжал тонкую линию своих губ.

Я посмотрел туда же. Единственным достойным внимания объектом среди этого ландшафта голубой чистостали была непримечательная дверь в стене. Похоже, на всем этаже это была единственная дверь, помимо той, в которую я вошел, и еще двух в дальнем конце, ведущих в кабинеты за стеклянными перегородками.

– О, – сказал я, – ответ там, не так ли?

Старик скривил рот, поэтому я снова приставил дуло ему к подбородку.

– Ты ведь понимаешь, что больше мне не нужен, так? Понимаешь, что я убийца, хладнокровный и бесчувственный, и проделать тебе дыру в черепушке для меня все равно что почесаться. Завтра я о тебе даже не вспомню, старик, а при том, как устроен наш мир, никто другой тоже не вспомнит.

Ладислав Таук облизнул губы, и я почувствовал, что он вынужден был признать справедливость моих слов.

– Понимаю, – сказал он. – Если я покажу вам, что находится за той дверью, как это работает, что в действительности происходит здесь, в Сыаньтанге, вы оставите меня в живых?

– Разумеется, – заверил его я, не выпуская сигарету изо рта. – Не трону ни одного волоса с твоей головы.

– Вы дали слово, – сказал старик, словно человек, привыкший к фальшивым напыщенным речам. – Как настоящий воин: слово чести воина.

Я стиснул зубы.

– Ты слишком дерзкий, Вычеркиватель, и тебе же будет от этого хуже. Конечно, конечно, я тебя не убью. А теперь скорее покажи мне эту долбаную комнату, пока я не передумал.

Ладислав Таук подвел меня к двери, набрал пароль на плоской панели управления сбоку и приложил к ней большой палец. В стене что-то щелкнуло, и дверь открылась. Короткий коридор, та же самая процедура у следующей двери, и внутрь. Мы оказались в круглом помещении, метров пять в поперечнике, пол из стальной сетки, стены такие, словно мы внутри сферы. Зеленая металлическая проволока, вставленная в шов между верхней и нижней половинами сферы, опоясывающий комнату, подсказала мне, что изогнутая поверхность также используется в качестве голографического экрана.

– Прежде чем мы начнем, – сказал я. – Зачем ты этим занимаешься?

– Что зачем? – взметнулись вверх косматые брови.

– Зачем предаешь свою профессию? Превращаешь людей в послушный скот.

– О, вот как? – презрительно фыркнул Ладислав Таук.

– Да, именно так.

Он помолчал, размышляя, и наконец решил высказать все.

– Вы видели мир, в котором мы живем? Люди уже превратились в послушный скот. Они безоговорочно верят самым продажным демагогам. Предпочитают прозрачную ложь игровых симуляций жестокой правде действительности. Гигантские корпорации знают их лучше, чем знают себя они сами. У них нет воли: они покупают то, что им говорят покупать, смотрят то, что им предписано смотреть, ненавидят тех, кого они обучены ненавидеть. Любое новшество, созданное на основе науки о памяти, не изменит ни на йоту жалкую, апатичную глупость обычного человека. Это станет лишь незначительным улучшением всего того, что было прежде.

Я стиснул зубы.

– Я задал вопрос, старый козел. Зачем?

Старик шумно втянул воздух, словно собираясь произнести речь, которую он уже произносил десятки раз.

– Мы настаиваем на том, особенно представители Западного мира, такие, как мы с вами, что существует некая четко обозначенная «личность». Какая-то сущность, которую мы считаем священно-неприкосновенной. Хотя нейронаука больше двухсот пятидесяти лет назад отвергла представление о душе, обитающей в шишковидной железе мозга, – Ладислав прикоснулся пальцем к затылку, – большинство из нас по-прежнему упорно верят в то, что есть какая-то неповторимая сущность, здесь, в нашем мозге, дергающая за рычаги. Почему понятие «я» должно быть определено так четко и примитивно? Мы никогда не предполагали, что личность распространяется на книгу, на фильм, на дневник, на все эти аналоговые технологии, считавшиеся в свое время незаменимыми. Однако все это были лишь формы экзопамяти. Все эти древние устройства наглядно демонстрировали то, что наши воспоминания привязаны не к одним только нейронам головного мозга. Булавка памяти является лишь конечной точкой долгого пути преобразований, продолжавшегося в течение столетий. Память – то самое место, где находится личность человека, его душа, суть того, кем он является, – всегда простиралась за пределы нашего сознания. В своем естественном состоянии память является крайне ненадежным инструментом, часто выходящим из строя. Я занимаюсь совершенствованием личности человека. Здесь я стараюсь усовершенствовать дефектное создание, поднять его из мрака и лжи человеческих воспоминаний. Это эволюция. – При этих словах у него зажглись глаза, словно он сам верил в это.

– О, – сказал я, – значит, ты такой же.

– И какой?

– Сволочь.

Ладислав Таук раскрыл было рот, собираясь возразить; я засунул туда дуло «107-го». У него выпучились глаза.

– Мне кажется, – сказал я, – чем умнее голова, тем более доскональным становится оправдание зла. Ребята, вы что, не даете клятву?

Я убрал автомат, и старик сглотнул, словно стараясь избавить рот от привкуса стали.

– Кто сказал, что это не способ сохранить целостность памяти?

– Все те, кто не сволочи.

Старик равнодушно посмотрел на меня.

– Скоро все это не будет иметь значения, то, что вы думаете. Просто не будет иметь никакого значения.

Я раскрыл было рот, собираясь спросить, почему, но тут у меня завибрировало в кармане. Я достал из него деловую карточку.

«Кьен: атака отражена. Китайцы прислали целую дивизию. Уходи немедленно!»

Я посмотрел на Ладислава Таука.

– Похоже, я напрасно теряю время на такого больного придурка, как ты. Ну-ка, – я кивнул на стену, – включай эту штуковину!

Ладислав Таук отер рот. Он пробормотал вслух несколько слов; сферическая стена поблекла, сменившись покрывшими всю поверхность светящимися экранами, изображающими трехмерные объекты. На каждом экране было движущееся изображение человека, днем или ночью, на отдыхе или на вечеринке, как правило, улыбающегося и со стаканом в руке. Сотни экранов – казалось, они сливаются друг с другом, случайным образом меняясь раз в несколько секунд, чтобы показать другого человека в другом казино.

– Это еще что за хрень, твою мать?

Вычеркиватель неуверенно откашлялся.

– Блин, что, не будет никакой лекции? Никакой речи безумного ученого? Должно быть, это действительно полная задница. Итак, я задал тебе вопрос: что это за хрень, твою мать?

Ладислав Таук облизнул губы.

– Это была не моя идея…

– Не ответишь на мой вопрос еще раз, и соглашение оставить тебя в живых перестанет действовать. Говори!

– Это, – вскинув подбородок, обвел взглядом экраны старик, – это симуляция. Счастливчик Чжуинь, Кой и остальные рассудили, что нужно как-то использовать свободные вычислительные мощности квантового компьютера. Сначала мы просто подправляли воспоминания местных вьетнамцев, по приказу из Макао. Но моему ассистенту, тому, которого вы убили, пришла одна мысль. Мы стали собирать все данные от гостей. Все то, что они выкладывали в открытый канал, все то, что раскрывали о себе в поисковых запросах, при покупках, в разговорах и развлечениях. Все это позволяет получить практически идеальную иллюзию. Виртуальное существо, ведущее себя в точности так же, как вел бы себя в открытом канале реальный человек. – У него снова зажглись глаза. – Учитывая то, что бо́льшую часть своей жизни человек проживает виртуально, остается только гадать, почему мы до сих пор не создали экосистему, населенную искусственным интеллектом. Грубо, да, но достаточно, для того чтобы выдать за реальность всем друзьям и родственникам, которые будут смотреть на эту виртуальную жизнь и считать это действительностью!

– Профессор Самюэль Кам Чин. Он внутри этого чудовища?

Пожав плечами, Ладислав Таук повторил имя профессора вслух. Один из экранов зажегся ярче остальных и расширился, заняв место сразу четырех картинок. На нем был профессор, очки в стальной оправе блестят в свете ламп, сидящий в фойе с бокалом красного вина в руке, улыбающийся скромно, неуверенно. И все-таки выглядел он счастливым. Позади него слева, скрестив руки на груди, стоял, прислонившись к стене, его хороший друг Генри Юнь.

– А где настоящий профессор?

Тонкая улыбка старика дрогнула.

– Что?

– Настоящий профессор… – я кивнул на экран, – где он?

Старик покачал головой.

– Неужели вы правда такой глупый?

– По-настоящему глупый здесь, – сказал я, стараясь сдержать желание свернуть старику шею, – это тощий старый козел, оскорбляющий разъяренного человека с автоматом в руках.

Карточка снова завибрировала. Я взглянул на нее.

«Кьен: мы отступаем из Сыаньтанга. Город отбит. Уходи в джунгли за защитный периметр в течение тридцати минут, и мы тебя найдем».

Я дважды отвесил Тауку затрещины, его голова дернулась влево и вправо. После чего я схватил его за шиворот, заставляя посмотреть мне в глаза.

– Мертв, – сказал старик, и в стали его высокомерия наконец появились вмятины. Глаза наполнились страхом, из разбитой губы сочилась кровь. – Если ваш друг в этом компьютере, он мертв. Его убили, все его банковские счета опустошены, имущество распродано. Однако все представлено так, будто он по-прежнему жив. Вот в чем гениальность: обновлять посты в социальных сетях, используя отпечаток голоса для моделирования разговоров, время от времени отправлять сообщения по си-почте, если это соответствует профилю. Состоятельные пожилые мужчины и женщины, особенно потерявшие своих супругов, столкнувшиеся с кризисом старости, – вы удивитесь, с какой легкостью в это верят люди, верят родные и знакомые. – Он повысил голос. – Это была не моя идея. В этом участвовали все. Полиция, местные власти и военные, весь бизнес, все большие шишки, в этом участвовали все в этом городе. Деньги огромные, больше, чем доля, которую отдает Макао за булавки памяти. Значительно больше. И все это они забирали себе. За городом есть церковь, католический собор. – Его взгляд стал рассеянным, устремился куда-то вдаль. – Все, абсолютно все, что происходило здесь, было сном! Вы только задумайтесь! Разве это не замечательно? По-моему, это просто что-то выдающееся!

Я посмотрел на изображение профессора.

– Разговоры?

– А? – Ладиславу Тауку пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточить взгляд.

– Что ты имел в виду – «разговоры»?

– Ну, в моделировании можно разговаривать.

Не знаю почему, но я ощутил эту потребность. Какое-то странное неудержимое желание поговорить с профессором Кам Чином. Времени не было, совсем не было, и тем не менее я сказал:

– Выведи его.

Потребовалась еще одна затрещина, чтобы старик понял, о чем я прошу; когда до него дошло, он подключил меня.

Изображение на стене сменилось: теперь профессор сидел у себя в номере в «Золотом драконе». На коленях раскрытая книга, в руке бокал красного вина.

– Здравствуйте, профессор.

– А? – удивленно поднял взгляд Чин.

– Профессор Чин, это мистер Пирс.

Он закрыл книгу.

– Вижу. Где вы находитесь, сэр?

Я поморщился.

– Ну… скажем так: я говорю по внутренней связи.

Выражение лица профессора из удивленного стало недоуменным.

– А. Мистер Пирс, да, чем могу служить?

– Я слышал, вы нашли мистера Юня.

– О да. Я забыл сказать вам об этом. Да, мы снова вместе. – Профессор казался каким-то отрешенным. Я предположил, что наши встречи были зарегистрированы только камерами наблюдения казино, и больше нигде, поэтому у системы практически не было никакой отправной информации о наших взаимоотношениях. Этот профессор Чин на самом деле меня не знал.

Я перешел прямо к делу.

– Профессор, вас нет в живых.

– Прошу прощения?

– Вас убили ради ваших денег. Вы живете в модели.

– Правда?

Профессор воспринял этот удар стойко. Скорее, даже весело, уголки его губ скривились в улыбке. Он был мертв, а я был прав, но все-таки под этим взглядом я почувствовал себя глупо.

– О, забудем об этом. Я разговариваю с призраком.

– По-видимому.

Я уже повернулся к Тауку, чтобы попросить его разорвать соединение, когда профессор окликнул меня, довольно неуверенно:

– Мистер Пирс!

– Да?

– У вас есть доказательства?

– Доказательства?

– Доказательства того, что я живу в модели?

Время поджимало, и у меня не было особого желания вдаваться в философские дискуссии с героем чужого кино. Однако почему-то зашевелилась совесть. Да, эта долбаная бесполезная штуковина.

– Даже не знаю, дружище. У вас никогда не возникало такое ощущение, будто вы бесконечно повторяете одни и те же действия?

– А разве то же самое нельзя сказать про всех нас?

– Нет, я имею в виду, глубоко внутри. – Я обвел рукой помещение, в котором находился. – Понятия не имею, как все это работает. Берет жизнь человека в сети и на основе этого изготавливает копию его личности – что-то в таком духе. Однако мне кажется, что если бы это было так, у человека не было бы особой внутренней жизни.

Улыбка у профессора на лице погасла. Он поднес палец к нижней губе, медленно ее потер.

– Полной уверенности у меня нет, – продолжал я, – но, по-моему, самый мощный суперкомпьютер не знает, какой вкус вина у вас во рту. У меня во рту.

Профессор поставил бокал.

– Послушайте, дружище, мне пора идти. И вам также. Сожалею.

– Если меня действительно убили, – сказал профессор, – весьма странно, что вы тратите свое время, чтобы мне это сказать.

– Да. Да, странно.

– Но я хочу, мистер Пирс, чтобы вы знали: я вам крайне признателен.

Я пробурчал что-то невнятное.

– Я частенько гадал, кто я – мечтатель или мечта. Однако я всегда приходил к заключению, что подобные рассуждения совершенно бесполезны. Мечтатель или мечта – все равно существует мир, в котором нужно жить. Мечтатель или мечта – свобода воли либо иллюзия, либо реальность. Одно практически неотличимо от другого. Вы понимаете, мистер Пирс, что я хочу сказать?

– Не совсем, дружище. Я знаю только то, что я жив, а вы мертвы, и ваш труп покоится в братской могиле у церкви. Я знаю только то, что там, где вы сейчас находитесь, отмщение не имеет никакого значения. Здесь же оно значит всё.

Профессор раскрыл было рот, чтобы ответить. Я разорвал соединение.

Вернувшись обратно, я подтолкнул Ладислава Таука к приводу «Мерцених».

– Где другие выходы?

– Другие? Выход только один.

Пробормотав: «чушь!», я врезал ему по лбу прикладом «107-го». Старик покачнулся и плюхнулся на задницу. Из раскроенного лба потекла кровь. Я снял с плеч рюкзак.

– Бейте меня сколько хотите! – сказал Ладислав Таук. – Выход все равно будет только один. – Он ткнул пальцем в сторону лифта. – И он вон там.

Я огляделся по сторонам. Я не увидел лжи у старика на лице, не увидел и другие выходы. Я поднял взгляд на потолок рядом с приводом «Мерцених», где из него выходили переплетенные кабели.

Да. Да, вот оно.

Опустившись на корточки, я осторожно вынул содержимое рюкзака. Четыре брикета гексогена, подключенные к системе «Защитник».

Посмотрев на взрывчатку, Ладислав Таук снова перевел взгляд на меня.

– Что именно вы собираетесь сделать? – сдавленным голосом спросил он.

– Неужели ты правда настолько тупой? – сказал я и отвесил ему затрещину тыльной стороной ладони, прежде чем он успел ответить.

Я бегом вернулся к лифту.

– Говорит Эндель Эббингхаус, – сказал я. – Номер один, дождаться, когда двери кабины откроются на одном из верхних этажей. Если там будут ждать вооруженные люди, взорваться.

Маленькая полоска гибкого экрана на брикете озарилась текстом: «Да, мистер Эббингхаус».

Я засунул брикет в кабину, рядом с панелью управления, так, чтобы не было видно тем, кто откроет двери, и вытащил тело бесчувственного техника. Как я и предполагал, двери тотчас же закрылись. Я побежал обратно к приводу «Мерцених». Не успел я до него добежать, как откуда-то сверху донесся приглушенный звук взрыва. Двери лифта содрогнулись и слегка выгнулись наружу. Гладкий блестящий металл искривился. С потолка посыпалась пыль.

Оглушенный Таук сидел на полу с окровавленным лицом. Вид у него был бледный и беспомощный.

Схватив второй брусок гексогена, я поставил ногу на какой-то выступающий элемент привода «Мерцених», несомненно, очень нежный, и подтянулся вверх. Засунув брикет в сплетение кабелей, я сказал:

– Говорит Эндель Эббингхаус. Номер два: дождаться, когда я спрячусь в укрытие, затем взорваться.

«Да, мистер Эббингхаус».

Забрав последние два бруска, я побежал в противоположный конец помещения. Сообразив, что происходит, Ладислав Таук со стоном поднялся на ноги и заковылял следом за мной. Я укрылся за массивным механизмом в дальнем углу. Потолок взорвался.

Я зажмурился, спасаясь от ослепительных белых бликов взрыва, и тут до меня докатился оглушительный грохот. Помещение содрогнулось, стеклянные перегородки кабинетов в глубине разлетелись вдребезги, прокатившись волной кварца по полу. Таук лежал на боку и вопил, зажимая руками уши. Я проверил магазин автомата. Как только рев затих, я поднялся на ноги, оценивая разрушения.

В потолке над головой зияла дыра метров пятнадцать в поперечнике. Внизу груды обломков и никаких следов квантового компьютера. В воздухе кружилась пыль, где-то потрескивал огонь. Серебристая машина, «Тесла Европа» провалилась вниз со стоянки вверху, перед застрял в груде обломков, задний бампер зацепился за края дыры.

– Очень мило, – удовлетворенно кивнул я.

Старик приблизился ко мне, глядя на разрушения.

– О господи!.. – пробормотал он. – Дикарь! Что вы натворили?

Я схватил его за шиворот, испытывая непреодолимое желание снова хорошенько ему вмазать. Но он уже и так получил по полной. Лицо все в крови, покрыто пылью, глаза слезятся. Я отпустил воротник, и побитая собака бессильно скользнула на пол.

Я поднял оставшиеся брикеты.

– Говорит Эндель Эббингхаус. Номера три и четыре: после того как я заберусь на «Теслу» и скроюсь из вида, выждать одну минуту, затем взорваться.

«Да, мистер Эббингхаус».

«Да, мистер Эббингхаус».

Один брикет я засунул в какой-то большой механизм рядом с Тауком – насколько я смог определить, это было устройство печати булавок памяти, – после чего подбежал к входу в комнату кошмаров и закрепил второй брусок высоко на стене. Я заколебался. Явилось мимолетное воспоминание: старый профессор Самюэль смотрит на меня. Неуверенная улыбка, в глазах надежда. У меня зачесались шрамы на лице.

Тряхнув головой, я подбежал к машине, запрыгнул на капот и подтянулся вверх. Машина заскрипела под моим весом, но выдержала. Забравшись в темноту стоянки наверху, я услышал донесшийся снизу крик:

– Подождите!

Вычеркиватель Ладислав Таук вскарабкался на капот «Теслы», добрался до лобового стекла, но сразу же соскользнул вниз. Его голос, слабый, проникнутый мольбой, тянулся следом за мной, упрашивая остановиться. Развернувшись, я побежал к зеленому неоновому знаку выхода вдалеке. Просторная автостоянка оставалась по большей части пустой, какими должны были быть и два этажа над ней.

Толкнув дверь выхода, я оказался на лестничной клетке, залитой ярким белым светом. Путь только один – наверх. Я побежал, перепрыгивая через две ступеньки, мимо второго подземного уровня, и я уже был на полпути к первому, когда рванул гексоген. Стены содрогнулись от низкого гула, как при не очень сильном землетрясении. Я ухватился за перила. Со стен посыпалась штукатурка, что-то металлическое прогрохотало у меня под ногами, однако во всем этом было что-то разочаровывающее.

Поднявшись на первый этаж, я остановился, пытаясь отдышаться. Можно было подниматься дальше наверх, можно было выбраться через аварийный выход наружу, а можно было толкнуть дверь напротив выхода, ведущую на главный этаж казино. Я прислушался к тому, что происходило на улице.

Когда мой слух настроился, я разобрал голоса, говорящие по-китайски. Отрывистые фразы, перемежающиеся с грубым смехом. Скорее всего, солдаты. Я снова включил датчик движения. Шесть сигнатур, возможно, семь. Может быть, мне удастся прорваться, расстреляв солдат. Может быть. Затем прозвучит сигнал тревоги, и у меня останется минута до того, как подоспеет подмога.

Если бежать дальше наверх, то я только поднимусь выше. Хорошее решение для того, чтобы оказаться загнанным в угол или сигануть вниз с большой высоты.

В противоположном конце коридора расположены кухни. За кухнями погрузочная площадка. У площадки тяжелые грузовики, которые, возможно, все еще заведутся от прикосновения моего большого пальца. Возможно.

Я чуть приоткрыл дверь в казино. Меньше чем в двух метрах висели плотные красные шторы, окружающие главный игорный зал. Доносились звуки кей-попа[33] и стук фарфоровых фишек. Я осторожно пробрался внутрь.

Где-то здесь должен был находиться пост охраны. Я направился вокруг зала, оставаясь за шторами, и наконец нашел его. Ниша с раковиной, кофеварка и термопот, несколько дешевых стульев из пластистали. На стене висели два комплекта униформы, однако оба были слишком малы. Взяв синюю фуражку с эмблемой «Золотого дракона», я натянул ее на голову. Здесь шторы заканчивались. Единственный путь на кухню пролегал через открытое место.

Я оценил свое оружие. У меня был автомат с почти полным магазином на тридцать патронов, плюс еще три магазина в подсумке под кожаной курткой. У меня был пистолет-прерыватель, годный только на то, чтобы выжигать нейроимпланты на расстоянии меньше шести шагов. Кастет я запихнул в задний карман джинсов. Взрывчатка закончилась.

Закурив, я затянулся, снял куртку, закинул ремень «107-го» на плечо, сложил приклад и устроил сверкающее вороненой сталью оружие под рукой. Снова надев куртку, я докурил «Двойное счастье».

Выдохнув последнее облачко дыма, я выбросил окурок и шагнул в зал.

43

Здесь ничего не указывало на то, что на улице в самом разгаре война. Зал по-прежнему был наполовину полон. Игроки с затуманенным взором толпились вокруг игорных столов. Завороженно глядя на катящиеся кости или открываемые карты. На сцене полуголые белые танцовщицы вызывающе трясли бедрами и плечами под ритмичную музыку; никто не обращал на них внимания. У каждого столика крупье, наблюдающий за игроками; четверо охранников, по крайней мере столько я заметил, также наблюдали за игроками, медленно переходя от одного крытого зеленым сукном стола из ценных пород дерева к другому.

Согнув спину и опустив голову, я двинулся через зал.

Мне оставалось десять метров до дверей кухни, когда из них вышли Аббадабба и Большой Тунец. Здоровенный нигериец и еще более здоровенный японец остановились и уставились на меня, недоуменно моргая. Аббадабба был в красной кожаной куртке, его наголо обритая черная голова сверкала в свете ламп; на Тунце был блестящий белый плащ по колено, на лице большие солнцезащитные очки в белой оправе.

Вытаскивая из-под куртки «107-й», я все-таки рассчитывал на какое-то мгновение колебаний, на какое-то признание того, что раньше мы были в одной команде, работали вместе. Но я увидел только блеск профессионализма в глазах и движение рук к оружию. Короткая очередь из трех пуль поразила Аббадаббу в грудь в тот самый момент, когда тот доставал пистолет из кобуры под мышкой; описав полуоборот, он пошатнулся. Большой Тунец выхватил из-под плаща серебристое ружье с пистолетной рукояткой и выстрелил одновременно со мной.

Мне обожгло ухо. Я нырнул за массивную колонну, облицованную крошечными зеркалами. Жжение быстро прошло, сменившись рок-песней, зазвучавшей у меня в голове, воем электрогитары. Не слишком громким, но отчетливым, на заднем плане. Припав на колено, я отстегнул ремень и вскинул «107-й» к плечу, не обращая внимания на посетителей, с криками бросившихся врассыпную.

Музыка продолжала играть:

Ба-амп!

ба-да-дуп ба ду-ба!

ба-да-ду ба ба баум!

Я медленно выдохнул; в двух столах от меня китаец, собиравшийся сделать ставку в рулетку, закричал на крупье, убегающего от стола. Я высунулся с противоположной стороны колонны.

Ничего. Низко пригибаясь, я двинулся на полусогнутых, стараясь обойти сбоку укрывшегося Большого Тунца.

Три вещи случились одновременно:

мне в лицо брызнули щепки от игорного стола рядом…

я отпрянул назад…

раздался оглушительный грохот.

Стремительно развернувшись, я увидел охранника, готовящегося сделать еще один выстрел из своего ружья; я нажал на спусковой крючок «107-го», охранник судорожно дернулся и упал. Шаги, голос, поющий под настойчивый ритм барабанов, грохот ружейных выстрелов, а я бежал от одного стола к другому, укрываясь за ними.

Обернувшись, я выстрелил в охранника, обходящего вокруг стола; тот сложился пополам, выронив ружье, получив в живот очередь из трех пуль. Я снова обернулся на шелест одежды, но автомат выбили у меня из рук. Продолжая двигаться, Большой Тунец направил ружье мне в голову. Схватив ствол, я толкнул его вверх в то самое мгновение, когда японец выстрелил снова. БАБАХ, на этот раз в потолок.

У меня звенело в ушах, музыка продолжала играть, я дернул за ружье, направляя Большого Тунца прямо на свой выставленный локоть. Белые очки разбились.

Какофония треска автоматных очередей и грохота ружейных выстрелов, я пошатнулся, шагая вперед, получив удар в спину. На игорных столиках вокруг плясали под градом пуль фишки. Сделав три шага, я сделал кувырок вперед, подбирая с пола «107-й», и поднялся, стреляя по балкону. Там вдоль стеклянного ограждения выстроились человек десять охранников и полицейских, словно расстрельная команда, стреляя по мне; от моего ответного огня стекло провалилось внутрь, разбивая коленные чашечки. У кого-то с головы слетела каска.

«107-й» сухо щелкнул, пустой.

Я бросился к двери на кухню, на бегу вставляя новый магазин.

Стрельба возобновилась, сверху и сзади. Я перепрыгнул через мертвое тело Аббадаббы, музыка становилась все громче и громче.

С разбега я ткнул плечом дверь на кухне; она слетела с петель, и я перелетел через разделочный стол со стальной крышкой, а соло-гитара выла:

Бью-ю-ю!

Деде-не-ноу не-ноу.

Я поднялся на ноги, а в противоположном конце стояла Выбитый Зуб Кой, по обе стороны от нее сотрудники военной полиции с автоматами. Сверкнув металлической улыбкой, она показала мне что-то: это напоминало серую коробочку с большим круглым отверстием спереди.

Музыка ревела у меня в голове.

БА-НА-НА-НЕ-НА-НЕ НА-НЕ НА-НЕ!

Улыбнувшись, я качнул головой в такт музыке и выстрелил в ответ. На какую-то долю секунды образ широко раскрытых глаз Кой, затем коробочка нервной сирены у нее в руках разлетелась, и ее белые перчатки окрасились красным. Кой согнулась пополам, идеально гладкая кожа ее лица сморщилась от шока, а я тем временем пристрелил стоявших рядом с ней полицейских выстрелами в голову.

По-прежнему согнутая, обливаясь кровью, Кой добрела до двери на погрузочную площадку.

Я последовал за ней.

Музыка продолжала играть.

Я поймал себя на том, что прихрамываю. Опустив взгляд вниз, я с удивлением увидел, что правая нога ниже колена вся в крови. Это не должно иметь значения. Это не будет иметь значения, если я смогу продолжать двигаться, доберусь до того грузовика и уеду от всего этого, в темноту непроходимых джунглей.

Музыка притихла, но только слегка. Я вышел в жаркую и душную вьетнамскую ночь.

У пустынной площадки стояли два грузовика. Кой исчезла, кровавый след уходил по полимербетону в темноту.

Песня закончилась.

Я сделал три шага, даже улыбнулся, и только тогда увидел блеск металла.

Моя рука непроизвольно метнулась к шее, быстро нащупав то, что торчит из нее. Выдернув эту вещь, я уставился на нее в ярком белом свете голых ламп погрузочной площадки. Серебристая игла, три дюйма длиной, покрытая тонкой блестящей пленкой моей крови. Мои пальцы свела судорога, игла вывалилась. «107-й» с грохотом упал на полимербетон.

Из тени в глубине площадки вышла Хромовая Линь Фу. Черная рубашка, обнаженные руки населены татуировками изящных переплетенных синих драконов, шевелящихся при каждом ее движении. Пурпурные тени на веках, помада в тон им, на обритой наголо голове торчит черный «ирокез». В руке Линь блеснул пистолет, стреляющий электрическими иглами. Она улыбнулась, и это было гораздо хуже, чем смотреть в дуло оружия.

– И-и-и-и… – выдавил я, борясь с непослушными губами и языком. Борьба, в которой невозможно победить: нейротоксин, разлившийся по кровеносной системе, полностью лишил меня контроля над мышцами.

– Здравствуй, Эндшпиль, – сказала Линь. – Этой встречи пришлось ждать слишком долго.

44

Сухи, здоровенный монгол, толкнул меня в кресло. Я был в наручниках, руки скованы спереди. Правая штанина джинсов отрезана ниже колена, нога обмотана старомодными бинтами. Спина ноет, на рубашке пятна крови, на левом предплечье россыпь дырок от ружейной дроби, высохших и затягивающихся.

Напротив, на своем черном кожаном диване, развалившись сидел Счастливчик Чжуинь, в руке стакан с коричневым напитком. Под глазами мешки, на лбу блестящая пленка пота. Чжуинь старательно не смотрел мне в глаза. У него за спиной у стены, рядом с пианино стояла Выбитый Зуб Кой, правая рука на перевязи. Она также не очень-то улыбалась. Рядом с ней здоровенный сотрудник военной полиции с пулеметом с коробчатым магазином, блестящие волосы разделены аккуратным прямым пробором. Слева от меня на барной стойке сидел Топор, положив на колени ружье. Встретившись со мной взглядами, великан-американец кивнул, едва заметно. Сухи занял место у окна справа от меня, хмурый, скрестив руки на груди. Насколько я мог видеть, он был без оружия, хотя такому человеку оружие особо и не требуется.

Хромовая Линь Фу стояла посредине, перед всеми, подбоченившись, глядя на меня с едва заметным изгибом усмешки в уголках губ. Длинные кинжалы в ножнах на обеих руках, игольчатый пистолет на поясе, в глазах торжество победы.

– Эндшпиль Эббингхаус, команда разрушения, состоящая из одного человека. – Линь покачала головой. – Вы когда-нибудь задумывались о том, как один-единственный человек смог завалить целую секцию Синдиката Макао, разгромить секретный завод по выпуску булавок памяти и превратить один из самых популярных курортов во Вьетнаме в груду дымящихся развалин?

Вопрос был обращен не ко мне.

Пожав плечами, Чжуинь отпил глоток.

– (Ему помогал Вьетминь), – прошипела Кой, глаза подобны влажной стали.

– Нет, – возразила Линь, по-прежнему стоя к ней спиной. – Это он подключил Вьетминь к своей битве. Весьма примечательный поступок для простого рядового боевика преступной банды, Чжуинь, ты не согласен?

Оторвав взгляд от пустого стакана, Счастливчик посмотрел на нее.

– На самом деле именно от этого простого рядового боевика ты спасалась бегством на кладбище, разве не так?

На лице у Линь мелькнула тень гнева. Но продолжалось это недолго. Она по-прежнему стояла спиной к остальным.

– Странно, – сказала Линь. – Счастливчик Чжуинь, ты не доложил в Макао о появлении Энделя.

Чжуинь снова погрузился в созерцание стакана в своей руке.

– Если бы ты это сделал, Синдикат, возможно, не лишился бы одного из наиболее прибыльных источников дохода. Поверь мне, Чжуинь: после того как мистер Лонг закончит с Эндшпилем, ты станешь следующим, с кем у него состоится серьезный разговор.

Счастливчик никак на это не отреагировал, продолжая крутить в руках стакан. Топор неуютно заерзал.

– Ну а теперь, – повернулась ко мне Линь, – ты что-то ничего не говоришь, Эндшпиль, что совсем на тебя не похоже. Не хочешь ничего сказать?

– Хочу. Сигареты не найдется?

– Нет.

– Право, от сигареты я бы не отказался.

– Я же сказала – нет.

– В таком случае лучше пристрели меня, хнычущая психопатка. Я скорее получу пулю в голову, чем буду всю ночь выслушивать твое глупое нытье.

Линь рассмеялась, не спеша.

– А, ну вот, наконец, тот самый человек, которого я так хотела увидеть. – Я недоуменно заморгал, никак не ожидая услышать подобное. Она продолжала: – О нет, я не собираюсь поставить тебя на колени и всадить тебе пулю в черепушку по указанию мистера Лонга. Помилуйте, это не какой-то китайский солдат-крестьянин, это самый могущественный человек в Макао! Он задумал сделать с тобой что-то изысканное.

Хромовая медленно развернулась к остальным. Кой сверкнула глазами, однако ничего не сказала; остальные отвели взгляд. Закончив разворот, Линь шагнула ко мне. Опустившись на корточки, она положила руку мне на травмированную ногу. Просто бросая мне вызов. Я покачал головой, поражаясь дерзости этой женщины. Оказалось, что вблизи от нее на удивление хорошо пахнет, как от какого-то цветка, чье название я все равно не смог бы вспомнить. Линь провела пальцем мне по руке, задержавшись на ранах, оставленных ружейной дробью.

– Но до всего этого, – сказала она, глядя мне в глаза, – мне нужно добраться до самого дна той проблемы, которой по вине этих собак позволили случиться в самом строго контролируемом пространстве наших владений. Прежде чем я переправлю тебя в Макао, Эндшпиль, ты, я и все присутствующие немного побеседуем друг с другом.

Поднявшись на ноги, она вернулась на место, снова обратившись к остальным за своей спиной.

– Тот, кто солжет, умрет. На мой взгляд, всех вас уже пора прикончить, однако мудрый мистер Лонг предпочитает сначала установить истину. Итак, Эндшпиль: говори!

– Моя куртка висит вон там, на табурете у стойки, – сказал я, кивнув в ту сторону. – Принесите мне из нее курево, и я расскажу всё.

Поколебавшись, Линь кивнула Топору. Тот нашел во внутреннем кармане мягкую пачку «Двойного счастья» и принес ее мне. Я вытряхнул сигарету, задержав взгляд на засохшем пятне крови на тыльной стороне запястья. Оно было похоже на червового короля.

Я отправил сигарету в рот, и Топор дал мне прикурить. При этом он заслонил собой Линь и задал мне глазами вопрос. Я покачал головой – «нет», и он вернулся к стойке.

Я глубоко затянулся, наслаждаясь горечью дыма в легких, медленно выпустил густое облачко и начал свой рассказ.

– Вот что произошло, Хромовая. Внизу, под всеми этими обломками, находится квантовый компьютер. Полагаю, вирус, загруженный в ваши булавки памяти, требует больших вычислительных мощностей.

– А… – сказала Линь.

– Да, «а», – ответил я. – Я это установил. Полагаю, это не слишком вас беспокоит. Построение мира, населенного лишенными морали зомби с отмершим головным мозгом, подвластными внушению со стороны преступников и тиранов, – это как раз по вашей части. Расширение вашего общественного круга.

Улыбка не достигла глаз Линь.

– Знаешь, Эндшпиль, мистер Лонг не будет иметь ничего против, если я перед тем, как вернуть тебя, отрежу тебе яйца. Главное – чтобы ты был жив, а твое состояние его особо не интересует. – Она помолчала, размышляя. – Я гадала насчет той тетрабулавки, найденной у тебя в кармане. Я так понимаю, ты собирался нас шантажировать этой информацией.

Я сделал еще одну затяжку, из-за наручников держа сигарету обеими руками. Сухи находился метрах в трех от меня. Как раз то расстояние, чтобы сделать кувырок вперед с последующим ударом локтем в горло.

– Вся беда в том, – продолжал я, – что мистер Лонг не пожалел средств. Квантовый компьютер обладал гораздо более мощной производительностью, чем требовалось. И кому-то из здешних пришла в голову мысль – можно даже сказать, озарение. Загрузить в компьютер все личные данные туриста и создать в сети его модель. Проблема заключалась в том, что как только ребята обнаружили, насколько легко убивать туристов и прибирать к рукам их имущество, они сообразили, что наткнулись на золотую жилу. Поэтому они совершили самую древнюю ошибку, ту самую, которую совершает каждый глупый долбаный гангстер, и дали волю своей алчности. Они стали воевать между собой за ту долю, которую каждая банда вышибала из престарелых китайцев. Чжуинь хотел замедлить процесс, отчасти потому, что не хотел попасться, но в первую очередь потому, что «Золотой дракон» и так был достаточно прибыльным предприятием. Но остальные стремились нахапать побыстрее, поскольку их бизнес прогорал, и они жаждали хватать, пока никто об этом не прознает. В такой ситуации у меня было много мест, куда вбить клин и разломать все на хрен.

Линь прищурилась. Полицейский с идеальным прямым пробором, переступив с ноги на ногу, оглянулся на Кой.

– Чжуинь, – заговорил я, обращаясь к стоящему позади Хромовой Счастливчику, – вот что я не совсем понимаю: такому человеку, как ты, это должно казаться безжалостным убийством.

– Так оно и есть, – четким голосом подтвердил Чжуинь. – Сперва я думал: да пошли они все, эти долбаные богатенькие китайцы. Те, кому на Филиппинах принадлежит вся земля, весь бизнес, кто покупает с потрохами наших политиков. Это просто еще одни алчные китаезы, рассуждал я, такие же, как те, кто выловил всю рыбу из наших морей после того, как их моря опустели. Как те, кто торгует нашими женщинами, потому что своих им не хватает. Так что пошли они к такой-то матери – вот что я думал. – Чжуинь потер лоб. – Однако эта кошмарная машина работала слишком хорошо. Она снимала копию практически с каждого туриста, приезжавшего сюда, а после того, как мы с ним расправлялись, прибирала к рукам все его имущество. Очень чисто, Эндель, очень просто. И мы стали такими же, как они. Ты прав, старина: мы стали алчными. Теперь этот город – в нем остались одни только призраки. – Он повернулся к Линь. – Эндель тут ни при чем. Мы сами себя прокляли.

Сухи расплел руки. Блеснув зубами, Кой сверкнула взглядом на Чжуиня. Я прикинул, нужен еще один взрыв, чтобы плотину прорвало.

– Четыре босса, которых вы поставили во главе Сыаньтанга, решили обворовать мистера Лонга, – сказал я. – А теперь, Хромовая, им придется тебя убить. Потому что для них это единственный способ выпутаться живыми – выиграть хоть немного времени, чтобы смыться отсюда, забиться под камень в каком-нибудь безымянном городишке в Южной Азии.

– Паалам[34], старина Эндель, дружище, – сказал Счастливчик Чжуинь, доставая два пистолета.

И разверзлась преисподняя.

Загремели выстрелы…

Кой рявкнула команду…

Топор взревел и…

Упав на пол, я перекатился к Сухи и резко выпрямился, целясь локтем ему в горло. План был замечательный. Самый крутой гангстер на свете не сможет драться в полную силу, если ему сокрушить трахею.

Однако Сухи поджал подбородок. И все же я врезал ему со всей силой, а следом второй локоть в ту же точку, после чего лягнул ногой в живот.

Сухи отлетел в окно за спиной. Стекло содрогнулось, но выдержало удар. Обычно, когда я бью кого-нибудь в челюсть со всей силой, эта челюсть ломается. Для Сухи же единственным следствием моего удара стала пара капель крови в уголках губ и безумный блеск в глазах. Взревев, верзила-монгол бросился вперед, нанося молниеносные удары раскрытыми ладонями. Я попытался блокировать удары, но он обрушил на меня свои плечи и грудь, отгоняя к стене позади, выдавливая воздух из легких. Стена треснула, и снова зазвучала музыка.

Завывающая гитара:

Баамп!

ба-да-дуп ба-да-ба!

ба-да-ду ба ба баум!

Эта песня уже начинала меня доставать.

Локоть Сухи взметнулся к моему горлу, стараясь меня задушить. В наручниках, руки опущены, я не смог нанести хороший удар. Музыка стала громче, у меня перед глазами все поплыло. Я ударил монгола коленом в живот. Тот лишь усмехнулся.

Вокалист завопил:

«Да, да, да!»

Отключаясь, я успел запечатлеть в памяти картину комнаты у Сухи за спиной: Чжуинь, в обеих руках по черному пистолету, пригвожденный к дивану кинжалом с хромированной рукояткой, на рубашке расплывающееся красное пятно. Он застыл неподвижно, уставившись на пол сбоку от себя. Кой и ее боевик обмякли у противоположной стены, глаза открыты и смотрят туда же, куда смотрит Чжуинь: никуда, в вечность. Топор на четвереньках, одной рукой зажимает обрубок другой, хлещет кровь. Он полз к своей отрубленной кисти, валяющейся на ковре в шести шагах.

Наконец, Хромовая Линь Фу, сидящая на табурете за барной стойкой, лениво качающая ногой. Наблюдающая за тем, как деремся мы с Сухи, удивленно подняв бровь. Это было последним, что я увидел, прежде чем отключиться: Линь, наблюдающая за тем, как меня душат, на лице любопытство с легкой примесью разочарования.

Меня пробудила музыка.

Сухи лежал на моей травмированной ноге. Медленно приподнявшись на руках, он мотнул головой, стряхивая с нее толстый слой пыли.

Грудь мне придавил обломок полимербетона. Придя в себя, Сухи сосредоточил на мне взгляд своих маленьких черных глазок. В этот момент я обеими руками схватил лежащую на груди глыбу и ударил ею его по голове. Крякнув, Сухи упал набок. Я с трудом поднялся на ноги; проклятая песня продолжала звенеть у меня в голове.

Перегородка между гостиной и спальней обрушилась.

Сухи поднялся на ноги, вместо лица – кровавая маска.

– Стой! – заорал я, напрягая слух, чтобы разобрать собственный голос на фоне музыки. – Мистер Лонг теперь твой враг, он и та сучка в соседней комнате. Если ты меня сейчас убьешь, не успеешь ты опомниться, как почувствуешь ее лезвие в своем горле!

Не думаю, что Сухи меня услышал. Он прислушивался к чему-то в своей собственной голове. К дьявольской песне ярости.

Крикнув что-то по-монгольски, он бросился на меня. Увернувшись, я схватил его обеими руками сзади за рубашку и швырнул его в ту сторону, куда он направлялся. Взмахнув руками, Сухи накренился к окну, двести килограммов жира, мышц и усиленных костей, головой вперед в зеркальное стекло. Стекло расцвело инеем трещин, разлетаясь вдребезги с грохотом, на мгновение заглушившим музыку, и Сухи скрылся из вида, сменившись панорамным видом дымящегося города и ворвавшимся внутрь потоком горячего воздуха.

Я побежал в гостиную, припадая на травмированную ногу. Я упал на пол рядом с Топором, на ходу выдергивая ремень из джинсов. Лежа ничком на ковре, я обмотал ремнем обрубок руки Топору и перевернул его.

Топор уставился невидящим взором в потолок. Борода у него была вся в крови.

Линь тихо рассмеялась, прямо у меня за спиной. Музыка продолжала звучать фоном у меня в голове.

Взревев, я выхватил топор из чехла под курткой своего мертвого товарища, стремительно развернулся, сверкнув лезвием, и Линь вскрикнула, отлетая назад от мощного удара. Она поднялась на ноги одновременно со мной, из раны на лбу струится кровь.

Словно собираясь раздавить обтянутую кожей рукоятку, я обеими руками стиснул ее с такой силой, что она заскрипела.

– Сейчас я отрублю тебе руки и скормлю их тебе, – сказал я, выплескивая всю переполняющую меня ярость.

У Линь в обеих руках были лезвия, блестящие от крови, однако она попятилась прочь.

Я шагнул вперед, не думая больше ни о чем. Оказаться в зоне поражения этими лезвиями означало обречь себя на то, чтобы умереть от потери крови здесь, на этом бордовом ковре. Но мне уже было все равно. В это мгновение я хотел лишь обрести спокойствие, сокрушив своими голыми руками врагу горло. Только бы сбросить в пропасть еще один труп, прежде чем самому последовать за ним.

Линь отступила еще на шаг назад. Ей уже много довелось общаться с такими чудовищами, как я, и она правильно все поняла.

– Твои дочери, – сказала Линь.

Я стиснул рукоятку топора еще крепче, если такое было возможно, но остановился.

– Что?

– Твои дочери. Мистер Лонг схватил твоих дочерей.

45

Я сидел в кресле в гостиной напротив тела Чжуиня, курил и смотрел на Топора.

Мистер Лонг присутствовал здесь, выведенный на сетчатку, сидящий в метре позади мертвого американца. Линь сидела на табурете перед стойкой, прочищая свой игольчатый пистолет. Наручники она с меня сняла. Линь хорошо меня знала и понимала, что они больше не нужны.

На Лонге была отутюженная красная шелковая рубашка со стоячим воротником. Он сидел в уютном кожаном кресле, закинув ногу на ногу, как истинный джентльмен. Между средним и безымянным пальцами он держал сигарету, фильтр испачкан его губной помадой. Лонг смотрел на меня, на его лице была маска молодости, созданная благодаря чудесам современных нанотехнологий. На этом молодом лице стариковские глаза, светящиеся древней злобой дракона.

Лонг окинул меня оценивающим взглядом, больше не стараясь скрыть свое презрение. Я был в белой футболке, покрытой пятнами грязи и пота; на моей кожаной куртке зияли дыры в тех местах, где в нее попали пули; в дыры проглядывал тусклый блеск подложки из паутиностали. Мое лицо покрывала короста запекшейся крови. Я отпил глоток из бутылки дорогого виски, которую нашел в баре Чжуиня. Шрамы у меня на лице чесались.

Лонг указал сигаретой на мою одежду.

– (Очаровательно! Вы всегда одеваетесь так, мистер Эббингхаус, чтобы идеально соответствовать своей роли).

– Ну да, за последние три дня я убил пятьдесят ваших подручных. Внешний вид у меня соответствующий.

– (Всем им будет найдена замена).

– Нет, – сказал я, глядя на Чжуиня, на Топора. – Нет, не будет.

Лонг не спеша затянулся, глядя на меня поверх сигареты. У него изо рта появилась струйка дыма.

– (Вы играете в шахматы, мистер Эббингхаус, я предпочитаю го. Вы довольствуетесь грубыми решениями, ограниченными доской размерами восемь на восемь клеток. Открывающиеся передо мной возможности бесчисленны, как атомы во вселенной. Вы атакуете, атакуете, убиваете, берете фигуры, и так до тех пор, пока король не сдается. Однако в го никаких королей нет. Как нет и бездумных, бесконечных убийств. Захват камней – это побочная мелочь, вспомогательная задача, помогающая добиться главного: старательно, без спешки захватить территорию, за счет стратегических атак и защитных ходов, обманных действий и ответов. Я поработил ваш рассудок, мистер Эббингхаус. Ваши родные в моих руках; вам некуда сделать ход – все клетки уже заняты мною. Вы пожертвовали всем ради того, чтобы добраться до короля. Но вот я, простой камень. Неотъемлемая часть глобальной стратегии, понять которую вам не дано).

Усталость падала на меня подобно снегу.

– Твою мать, – пробормотал я, – ну почему такие козлы, как ты, не могут просто перейти прямо к делу, без долбаных дурацких аналогий? Что тебе нужно?

Лонг поджал губы. Линь, находясь вне поля его зрения, усмехнулась и покачала головой.

– (Три вещи, – сказал Лонг, и голос его был похож на шепот. – Во-первых, убить тебя. Во-вторых, унизить тебя. В-третьих, поработить тебя).

– Каким…

– (Никаких вопросов, – остановил меня Лонг. В его голосе ни резкости, ни жесткости: просто мертвая окончательность, и мне оставалось только умолкнуть. – Или ты принимаешь то, что это произойдет, или твои жена и две прелестные дочери умрут. У тебя ровно десять секунд на то, чтобы принять решение. Раз…)

– Я согласен.

На лице Лонга, уже готового сказать: «два», мелькнуло удивление.

– Только дайте мне попрощаться с женой, – продолжал я. – Дайте убедиться в том, что она жива.

Лонг не спеша моргнул. Махнул сигаретой. Появилось второе изображение.

Цзиань стояла, судя по всему, в современной квартире. От ее обыкновенной теплоты не осталось и следа; она казалась побежденной, замкнувшейся в себе, какой-то съежившейся. Кто-то, находящийся за кадром, что-то сказал, и Цзиань подняла взгляд, только теперь увидев меня. Она начала было улыбаться, однако улыбка погасла, когда она увидела, в каком я состоянии.

– О, малыш! Что с тобой сделали?

– Ничего. Никто меня не тронет.

Цзиань была без косметики, под левым глазом одинокая родинка на безупречной в остальном коже. Определенно, она была похожа на Цзиань. Впрочем, в последнее время мне пришлось повидать немало призраков.

– Ты где? – спросила она.

– Расскажи, как мы с тобой познакомились.

Цзиань бросила взгляд влево, куда-то за пределы кадра.

– Не беспокойся насчет этих людей. Их просто не существует. Есть только ты и я.

Цзиань кивнула. Смущенно улыбнувшись, она начала:

– В баре в Городе Грез. Я заказывала пиво, когда ко мне подвалил этот австралиец в ковбойских сапогах и джинсовой куртке. Похожий на загорелого фермера, только что слезшего с лошади. Но когда он заговорил со мной, когда ты заговорил со мной, Эндель, в этом голосе, похожем на рев бензопилы, прозвучало что-то нежное, а в этих голубых глазах зажглось что-то трепещущее. – Ее улыбка стала шире. – Хотя, знаешь, когда мы потом пошли танцевать, танцевал ты как фермер.

– Эй! – делано возмутился я, зеркально отражая ее улыбку.

– Я купила тебе куртку вместо того нелепого джинсового мешка, который ты все время носил. Но ты, похоже, не слишком о ней заботился. – Улыбка Цзиань погасла. – Как и о себе самом, раз уж об этом зашла речь.

– Это у меня никогда особо не получалось.

– Да. Не получалось.

– У девочек все в порядке?

– Не совсем. Но если ты спрашиваешь, делали ли им больно, тогда нет, больно им не делали.

Я откашлялся. Сидящая за стойкой Линь почему-то разозлилась, без каких-либо видимых причин. Лонг со скучающим лицом курил, глаза у него остекленели.

– Передай девочкам, что я их очень люблю, – сказал я.

– Они это знают, Эндель.

– А ты все равно передай.

Цзиань прикусила нижнюю губу.

– Не надо, Эндель!

– Выбора тут нет, малыш.

– Борись. Борись!

– Только это я и умею. – Я вздохнул, и в этом вздохе прозвучала усталость. Переполняющая все мои мысли, все мои кости. – Но меня загнали в угол. Единственный выбор, который у меня теперь остался, это между мной и тобой с девочками.

Цзиань молча покачала головой, и у нее блеснули глаза.

– Так что это прощание.

– Нет, Эндель! – У нее дрогнул голос.

– Начни сначала. Дай слово, что ты начнешь сначала.

– Нет!

– Обязательно. Ты будешь замечательной матерью. Ты замечательная мать. Со мной или без меня.

Гладкая кожа Цзиань сморщилась складками боли. На глазах навернулись слезы.

– Я не могу…

Связь разорвалась.

– (Прошу прощения, мистер Эббингхаус, но у меня слабый желудок. От всех этих приторных банальностей мне становится плохо).

– Ублюдок!

Лонг не спеша затянулся, его старые глаза внимательно наблюдали за мной.

– (Гм. Странно, как такой жестокий человек способен испытывать подобные чувства, пусть и шаблонные. Очень странно).

– Только посмей их тронуть! – Я ткнул пальцем в изображение Лонга. – Мы заключили сделку.

– (Да. Мы заключили сделку). – Его тон был бесстрастным, отрешенным, словно он подтверждал заказ в ресторане.

Я почувствовал пронзительный крик, погребенный у себя под сердцем, жаждущий вырваться из моего тела.

– Поклянитесь, что вы не тронете моих жену и детей. Поклянитесь, что вы позволите им жить своей жизнью.

– (О да, клянусь. Разумеется).

– Поклянитесь душой своей матери! – Имея дело с такими чудовищами, как Лонг, порой задаешься вопросом, была ли у них вообще мать, и все-таки попробовать стоило.

Попытка сработала. Что-то в безжизненной маске изменилось, холодный зловещий взгляд дрогнул, пусть и на мгновение. Лонг облизнул губы.

– (Я клянусь, мистер Эббингхаус. Ну а теперь, я и так потратил слишком много времени на этот каскад неудач. Прощайте, мистер Эббингхаус! Мисс Фу приготовила для вас пулю. Воспользуйтесь ею, иначе я лично сдеру кожу с ваших дочерей).

Изображение, моргнув, погасло, и снова остались лишь мы с Хромовой. Ветер врывался в проем в соседней комнате, где раньше было окно, дождь барабанил по стеклу и ковру.

Линь посмотрела на меня с каким-то странным выражением лица, которое я не узнал.

– Ты был хорошим человеком. Слабым ты стал только после того, как встретил Цзиань. Любовь превратила тебя в сволочь.

– Откуда тебе это знать, твою мать!

Разочарование. Вот что означал этот взгляд. Оно быстро прошло. Линь раскрыла ладонь, в ней блеснула булавка памяти.

– Пуля.

Я внутренне вздрогнул. Чужая булавка. Самоубийственное путешествие. Не аккуратные манипуляции, а грубый разрыв. Такой рассудок, как мой, настолько расшатанный, настолько ослабленный, этого не выдержит.

– Кем я стану? – спросил я.

– Разве это имеет значение?

– Нет. – Я глубоко затянулся. – Нет, пожалуй, не имеет.

Помолчав, я спросил:

– Ты знаешь, кем я был раньше?

– Да.

– В таком случае расскажи. Уважь меня перед тем, как я уйду.

Хромовая провела ладонью по выбритому участку головы, рядом с «ирокезом». При этом я мельком увидел рану на ее бицепсе. Красную, глубокую, как от пули. Значит, Чжуинь все-таки поразил цель, прежде чем получил кинжал в сердце.

– Какой в этом смысл, Эндшпиль? Память – это боль. Память – это слабость. Память – это цепь, сковывающая человека.

Отхлебнув из бутылки, я втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда алкоголь обжег мне грудь.

– В тебе осталось хоть что-то человеческое?

– Да, – сказала Линь. – Усеченная версия. Более быстрая, более эффективная, менее реагирующая на пустяки.

– На пустяки? – Я снова глубоко затянулся. – Такие, как мораль, любовь, свободный выбор?

Хромовая рассмеялась, по-настоящему, искренне.

– Мы с тобой гангстеры, твою мать, – сказала она, – а не студенты-первогодки, изучающие философию! Мораль? И это говорит тот, кто только что отправил на тот свет пятьдесят человек! Бросай это лицемерие! Свободный выбор? Такой вещи нет, Эндшпиль, есть только улица. Все вокруг – это улица. А язык улицы – это тебе не долбаный Конфуций, это насилие. Это музыка, вытекающая из дула оружия. Это синтаксис раздробленных коленных чашечек. Это стоны отчаявшихся, втайне жаждущих пересечь Стикс[35]. А я лишь инструмент этого языка, подобный перу в руках каллиграфа.

Эти слова заставили меня нахмуриться.

– Почему ты…

– Но я расскажу тебе, Эндшпиль, кто ты такой. Последняя просьба перед казнью.

Открыв бар, она достала зеленую бутылку саке с белой этикеткой и маленький стаканчик. До сих пор я никогда не видел, чтобы Хромовая выпивала – как не видел, чтобы она смеялась. Я предположил, что она особо не опасалась раскрыть что-либо о себе, теперь, когда мы подошли к самому концу.

Налив себе стаканчик, Линь залпом выпила саке, в едином гладком движении. Закрыв глаза, она покрутила саке во рту, наслаждаясь его вкусом. После чего снова наполнила стаканчик и, держа его в руке, начала свой рассказ.

– В Шанхае Цзиань зашла прямиком в нашу конспиративную квартиру. Эту ловушку мы заложили ей в память во время одного из регулярных осмотров у Вычеркивателя. Страховой полис на тот случай, если тебе вздумается сбежать. У вас не было никаких шансов выбраться из Макао. Но ты ведь об этом догадывался, Эндшпиль, правда?

Я закурил новую сигарету.

– Мне известно, что ты грозила убить Цзиань. Убить девочек. Там, на кладбище. Это мне известно.

– Я детей не убиваю! – резко промолвила Линь. – На кладбище я старалась вразумить тебя.

– Вот как? – прищурился я.

Хромовая небрежно отмахнулась от моего удивления.

– Молчи и слушай, – продолжала она. – Счастливчик Чжуинь и ты были знакомы друг с другом. Когда ты расстался со своей женой, чтобы увести за собой погоню, ты направился прямиком в тот регион, где, как было тебе известно, должен был находиться Чжуинь. Это был бар «Милдред Пирс»? – Я ничего не сказал, однако Линь, должно быть, увидела что-то у меня на лице. – Точно. Так вот, это заведение принадлежало Счастливчику. Ты, по всей видимости, несколько раз встречался с ним там. Какие-то отголоски воспоминаний привели тебя туда в поисках безопасного убежища. Однако на самом деле все было как раз наоборот. Лонг так основательно отсношал твой рассудок, что теперь все пути там вели прямиком к нему. Разумеется, у него есть системы наблюдения и осведомители. Однако самым надежным источником информации для него был ты сам. Ты всегда будешь раскрывать себя, Эндель. Всегда.

Итак, вы были близки, Ты и Счастливчик. Два бедных иммигранта, вместе поднявшихся в иерархии Синдиката. Вы были как родные братья, обсуждали свои планы, вели свою игру. Ты был боссом, Эндшпиль, а вовсе не рядовым боевиком. Вот почему тебе удалось добраться сюда, в Сыаньтанг, и превратить город в кровавую сцену своей мести. Ты был одним из самых толковых и жестоких боссов в Синдикате Макао. – Линь смерила меня взглядом. – Сейчас ты превратился в жалкую тень того человека. Ты стал глуп и пытаешься вести заведомо проигрышную войну.

– У меня такое чувство, будто я вел эту войну всю свою жизнь, – задумчиво промолвил я. По мере того, как Хромовая говорила, что-то пробуждалось у меня в памяти, и на поверхность поднимались старые, выцветшие мысли. Обтрепанная фотография номера-люкс мистера Лонга в гостинице «Гранд-Лиссабон», я сижу там вместе с Чжуинем и мистером Лонгом. Запах дыма сигареты мистера Лонга, зажатой в изящных пальцах; широкая улыбка Чжуиня, его постоянно мечущийся взгляд, когда он говорил о деле; огни города внизу: у этой картинки не было звука, но я знал, что мы говорим о деле. Все трое боссы, равные, обсуждаем свои дальнейшие действия. Тут у меня в груди разрослось что-то странное. Боль, но боль старая. Древняя скорбь, по тому, кого я когда-то знал, по тому, кем я когда-то был.

– Счастливчик защищал тебя, – снова заговорила Линь. – Когда ты объявился неожиданно, как гром среди ясного неба. Он знал, что ты в бегах, должен был знать. Лонг разослал сообщения всем своим подручным, приказав искать тебя.

Хромовая отпила глоток саке, снова с закрытыми глазами. Открыв их, она посмотрела на труп Чжуиня.

– Это очень пагубно влияет на здоровье – быть твоим другом.

Я сидел, полностью обессиленный, где-то глубоко в голове тихо звучала музыка. Должно быть, Сухи, проломив мною стену, нанес повреждение каким-то внутренним органам.

У меня в груди вскипела ярость по отношению к этой женщине, на руках у которой было столько моей крови. Но также было кое-что еще. Придавившая меня тяжесть, такая, что я не мог даже повысить на Линь голос. Эта ноша была даже тяжелее усталости от бесконечной войны. Вангаратта, Ха, Счастливчик Чжуинь, Топор, все члены моей группировки – все эти трупы давили на меня.

– Господи, Эндель, ты был слишком умен для простого боевика с улицы. Нам принадлежал весь Макао.

– Нам? – удивленно поднял на нее взгляд я.

Линь налила себе еще саке, не обращая внимания на мой вопрос. Подняв стаканчик, наполненный до краев, она заговорила:

– Но ты встретил ту женщину, и все изменилось. Ты больше не хотел делать то, что нужно делать. Больше не хотел быть боссом.

У меня чесались шрамы. А может быть, это были мои воспоминания. Появился какой-то образ, на самой границе моего сознания, который я никак не мог ухватить.

– И… и что произошло?

Хромовая вздохнула, начиная терять терпение.

– Ты заключил с Лонгом сделку, собираясь завязать с Синдикатом. Выкупить свою свободу. Стереть все воспоминания о нашей деятельности. Начать новую жизнь.

– В таком случае… но…

– Но ты доверился мистеру Лонгу, рассчитывая на то, что и он выполнит свое обещание. Идиот! К тому времени Счастливчик уже перебрался во Вьетнам, так что посоветоваться с ним ты не мог. Лонг тебя не отпустил, как он мог так поступить? Он держал тебя рядом, следил за тем, чтобы ты не оказался скомпрометирован. Быть может, Лонг также нашел тебя полезным в качестве громилы, устраняющего конкуренцию. Как бы там ни было, накрашенный труп – самое настоящее чудовище, твою мать, и ты был полным дураком, решив, что он сделает то, о чем ты его просишь.

Я выпустил облачко дыма.

– Нет. Тут что-то не так. Я ни за что не доверился бы мистеру Лонгу. Особенно в таком серьезном вопросе.

– Ты хотел узнать, кто ты такой. Я тебе рассказываю.

– Для человека, полностью равнодушного, ты, похоже, собрала в своем досье на меня слишком много всего.

Хромовая молча выпила саке.

– Приблизительно семьдесят пять процентов того, что ты сейчас рассказала, похоже на правду, – сказал я. – Может быть, имеет вид правды.

– Семьдесят пять процентов – это очень хорошо для того, кто на протяжении двух лет довольствовался абсолютным нулем.

Я поднял бровь, соглашаясь с ней, после чего погрузил лицо в бутылку виски. Я уже опустошил ее на три четверти и начинал это чувствовать. Теперь больше не было никакого зуда, чтобы меня сдержать, никаких отчаянных надежд. Рассудок и сознание плавают, в голове звучит музыка, в соседней комнате барабанит дождь. Похоже, Хромовая никуда не торопилась. Она смотрела поверх моей головы, в окно на раскинувшийся внизу город, ее бордовые губы блестели от саке.

Докурив, я решил, что уже пора.

– Как мы это сделаем?

Линь потребовалось какое-то мгновение, чтобы снова сосредоточиться, понять смысл сказанного мною.

– Кажется, наш здешний Вычеркиватель куда-то пропал. Придется доставить тебя обратно в Макао.

– Нет, я просто хочу побыстрее покончить с этим.

– Каким образом?

– В городе есть еще один Вычеркиватель. Китаец, прекрасно знает свое дело.

Линь начала было возражать, но я ее перебил.

– Я не собираюсь ждать возвращения в Макао и общения с тем мясником, которого вы там накопали. Я хочу разорвать эти цепи воспоминаний, как ты говоришь, и покончить со всем. Так что давай займемся делом.

Линь подняла стакан, приветствуя сказанное мною, и осушила его до дна.

– Отлично, Эндшпиль, – тихо промолвила она. – Пришла пора тебе возвращаться домой.

46

Скрыть звуки шагов не могли даже мои грезы. Если в этой жизни тебе пришлось слишком долго быть постоянно начеку, ни один козел не сможет подкрасться незаметно. Может быть, меня держали в детской колонии, где мне приходилось следить за глазами и руками каждого проходящего мимо воспитанника. Может быть, меня передавали из одной приемной семьи в другую, и я научился этому тогда. Может быть.

Слишком много «может быть», потому что этих фрагментов моей жизни больше не было, и я не мог над ними задуматься. Скорее, это явилось следствием того, что я соединил отдельные точки. Различные места, где, насколько я помню, я жил. Мимолетные образы лиц, разных лиц, висящих надо мной, искаженных в ярости или чем-то похуже. То, как я говорил, мой акцент и слова, которые я употреблял. В Австралии эти слова принадлежат определенной прослойке и определенной местности.

Не было ничего хорошего в том, чтобы пытаться разобраться во всем этом; лучше оставить спящую собаку в покое. Проблема заключалась в том, что у моего рассудка была эта потребность, первобытное стремление найти ответы на тайну своего «я». Чем глубже пряталось все это, тем сильнее разгоралась жажда узнать правду.

Поэтому я грезил о чужой жизни, вызывая в памяти обрывки, которые, как мне было известно, не могли быть реальностью. Я видел эти грезы, полностью погруженный в тот плавающий мир, и тем не менее я отчетливо услышал приближающиеся шаги. Щупальца сна еще опутывали меня, слепляя веки и цепляясь за сознание, а я уже сунул руку под матрас, где был спрятан мой пистолет.

– Нападение! – воскликнул высокий детский голос.

Я отпустил пистолет. На меня обрушились два тела, два маленьких тела, одно упало мне на грудь, другое – чуть ниже пупка. Воздух покинул мои сдавленные легкие, спина приподнялась на пару дюймов над матрасом. Девочки радостно захихикали.

Я застонал, взревел, словно потревоженный медведь, и уселся в кровати, скидывая с себя Кайли.

– Девочки!

– Мама нам разрешила! – сказала Кайли.

Вейчи ударила меня подушкой – тум.

– Правда?

– Мама сказала, что нам можно попрыгать на папе.

Вейчи снова меня ударила – тум.

– Так, милая, прекрати!

– Я ухожу на йогу. – Я поднял взгляд, и в дверях стояла Цзиань, руки скрещены на груди, улыбающаяся, выражение лица бросает мне вызов: «только попробуй пожалуйся!» Волосы зачесаны назад, одета в серую толстовку без рукавов, на лбу солнцезащитные очки. Ее лицо сияло в лучах утреннего солнца, и, о боже, такая женщина…

Тум!

– Замечательно, – пробормотал я.

– А затем, возможно, пообедаю с подругами.

– Что?

– У меня праздник.

Тум!

Наверное, у меня на лице отобразилось недоумение, потому что Цзиань объяснила:

– Мой день рождения.

– Ах да, точно, – ответил я.

– Ах да, точно, – по-прежнему улыбаясь, повторила Цзиань. И ушла.

В комнату проник аромат кофе. Целый кофейник, в качестве компенсации за то, что она улизнет на все утро.

Тум!

Взревев, я схватил Вейчи и подбросил ее вверх, она завизжала от восторга. Затем я подбросил вверх Кайли, и девочки завизжали уже обе. Бросив на кровать, я принялся их щекотать, визг становился все громче и громче, конечности судорожно метались, белье и подушки слетали с кровати, и в конце концов я уже больше не мог сдерживать смех и упал рядом с девочками. Они снова забрались на меня и прижались щеками и руками мне к груди, на какое-то время успокоившись. Главная потребность ребенка – прикоснуться к родителю, ощутить защиту его объятий. Положив руки на девочек, я ощутил ноющую боль в спине и ногах, бывших напряженными даже во сне. Я стал дышать медленно и глубоко, стараясь избавиться от этого напряжения.

Я спросил у девочек, ходили ли они в школу, а они ответили: «нет, глупый, сегодня выходной!» – «Чудесно!» – сказал я, и мы стали играть в зомби до тех пор, пока не разбилась сброшенная со стола тарелка. Тогда мы стали играть в «чай с зомби», Вейчи натянула мне на голову розовую шапку и обмотала шею розовым шарфом, а я стонал и пил воображаемый чай из крошечной пластмассовой чашечки. Так продолжалось достаточно долго, движения и команды зомби становились все более сложными, и наконец я сказал:

– Вейчи, прекрати произвол!

– А мне нравится произвол!

Я рассмеялся.

– Ты хоть знаешь, что такое произвол?

– Ну… – Малышка задумалась. – Это придумывать свои правила.

– А… – сказал я. – Ну, в каком-то смысле.

– В таком случае мне очень нравится произвол!

Я провел рукой по волосам.

– Ха! Ну, девочки, как насчет того, чтобы посмотреть шоу про голубую собачку?

– Да! – хором воскликнули девочки. Сбегав за пакетиками с орешками, они плюхнулись на диван и приказали квартире включить свою любимую передачу.

Вздохнув, я налил себе в чашку остывший кофе. Подогрел его и выпил восхитительный горьковатый напиток. «Твою мать!» Да, удовольствие идеально дополнила бы сигарета, однако вместо этого я сел на высокий табурет.

И выругался.

Появилось лицо, прямо за окном кухни. Узкая зеленая грядка сбоку, где Цзиань выращивала помидоры и острый перец. Я готов был поклясться в том, что старый мерзавец там, заглядывает внутрь. Звякнула чашка, слишком резко поставленная на пол. Я встал и, подойдя к окну, посмотрел направо и налево. Ничего.

Я проверил по сетчатке информацию системы безопасности квартиры, но не было никаких сведений о появлении постороннего на территории.

Я снова провел рукой по волосам, сомневаясь в своем зрении, и снова выглянул в окно. В соседней комнате бормотал гибкий экран. Я вдохнул тончайший аромат цитрусовых – подарок небольшого зеленого деревца кумквата в углу.

– Папа!

– А? – Опустив взгляд, я увидел Кайли, стоящую передо мной, подняв взгляд.

– Ты приготовил маме подарок?

– М-м-м… конечно, милая.

– Папа!

– Что означает этот тон?

Кайли прищурилась.

– Папа, ты не забыл прошлый раз?

Я вздохнул.

– Ну, мне постоянно об этом напоминают. Так что да, я помню прошлый раз, что помогло мне не забыть на этот раз.

Кайли подняла идеальную маленькую бровь, в точности так же, как это делала ее мать.

– Ну?

Я открыл дверцу шкафа наверху. Того, которым Цзиань терпеть не может пользоваться, поскольку для этого ей приходится вставать на цыпочки и неловко доставать нужный предмет кончиками пальцев. Я достал белую коробку. К тому времени как я ее открыл, здесь была уже и Вейчи, немигающий взгляд больших круглых глаз прикован к коробке.

Положив коробку на стул, я снял крышку.

– Та-да!

– Шоколад!.. – выдохнула Вейчи.

– И много шоколада, – добавила Кайли, показывая.

– Маленькие мармеладки! – сказала Вейчи, протягивая руку.

– Шоколадное ассорти, – сказала Кайли.

– Так! – Я легонько хлопнул по протянутой руке Вейчи. – Не трогать!

– Ну пожалуйста!

– Нет.

– Только одну…

– Вейчи! – произнес я преувеличенно строгим тоном.

Это была башня, стройная и высокая. В какой-то момент еда становилась такой глупой, такой перформативной, что переставала быть едой, превращаясь в предмет искусства, которым следовало любоваться и восхищаться. Вроде тех крошечных блюд, на которые богатые козлы пялятся в ресторанах, отмеченных звездами «Мишлен»[36]. Конечно, таким торт еще не был, однако зону комфорта, на мой взгляд, он уже покинул.

И все-таки в нем было все то, что нравилось девочкам – всем трем – если верить стоявшей перед выставленной на витрине коробкой карточке. «Торт с тремя сортами шоколада: темный шоколад, соленая карамель, шоколадная стружка, шоколадная помадка». Поэтому я купил эту колышущуюся экстравагантную громаду, черт бы ее побрал, и, судя по лицам девочек, в выборе я не ошибся.

– Надо поставить торт на праздничный стол, – сказала Кайли. – Он будет смотреться там просто здорово!

– Правильно, – согласился я.

– Я его отнесу, – вызвалась Вейчи.

– Ты еще слишком маленькая, – возразила Кайли.

– Не маленькая! – воскликнула Вейчи, хватая край коробки.

– Осторожнее, милая!

Приподнявшись на цыпочки, взяв коробку обеими руками, Вейчи придвинула ее к себе. Кайли схватила белую картонную крышку.

– Я это сделаю!

Вейчи потянула коробку к себе, Кайли сопротивлялась, и я отчетливо увидел, что будет дальше, громкое «НЕТ!» поднялось у меня из горла, но было уже слишком поздно, пальцы Кайли соскользнули с коробки, Вейчи отступила назад, не удержав равновесия, коробка накренилась, и в дело вступили различные силы притяжения, две соперничающие друг с другом сестры и закон Мерфи[37].

Хлоп!

Трясущаяся нижняя губа Вейчи вытянулась на целую милю вперед.

– Вейчи! – воскликнула Кайли.

Вейчи взорвалась. Слезами, всхлипываниями, соплями.

– И-и-и-извини, п-п-па…

Поспешно отодвинув в сторону свое отчаяние по поводу погибшего торта, я крепко обнял свою дочь. У Вейчи тряслись плечи.

– О, милая! – улыбнулся я. – Не плачь!

Я привлек к себе другой рукой Кайли, и та, беря с меня пример, тоже сказала:

– Не плачь, Вейчи, не плачь!

Всхлипывания немного утихли, и Вейчи оторвалась от моей груди, рубашка стала мокрой от слез и соплей.

– Торт пропал! – пробормотала Вейчи.

– Да, – вздохнув, подтвердил я.

– Но он был шоколадным.

– Гм. – Я задумчиво посмотрел на торт. – Знаете, верхняя часть до пола не достала.

– Ой! – воскликнула Вейчи, хлопая в ладоши.

– Ой! – подхватила Кайли.

– Так, Вейчи, дай-ка мне вилку.

Просияв, девочка поспешила принести мне вилку. Я насадил на нее шоколадную подложку торта, превратившуюся теперь в его верхнюю часть.

– Но нам ведь нельзя, – сказала Вейчи. – Правда?

– Дайте сперва мне попробовать. Гм… – Я покрутил кусок торта во рту. – Просто фантастика, черт побери!

– И мне! – воскликнула Кайли.

– И мне тоже! – подхватила Вейчи.

– Так, – сказал я, – несите три бумажных тарелки.

Девочки стремглав бросились к буфету.

47

– Во имя всего святого, чем вы тут занимаетесь?

Цзиань стояла в дверях, на плече спортивная сумка, глаза широко раскрыты. Мы втроем сидели на полу кружком, по-турецки, вокруг бесформенной груды праздничного торта, держа тарелки у самого лица, в руках вилки.

– С днем рождения, дорогая! – сказал я.

– С днем рождения, мамочка! – завизжали девочки. Вейчи подняла вилку вертикально вверх, с насаженным на нее вкусным куском.

– Вот так австралийцы едят торт? – стратегически вскинула брови Цзиань. – Вид у вас прикольный.

– Это получилось случайно, – объяснил я.

Выудив из кармана свечку и зажигалку, я вставил свечку в самую вершину аппетитной массы и зажег ее.

– Нет, Эндель! – сказала Цзиань, и выражение ее лица подтвердило: «Нет, Эндель!»

– Это просто объедение! – воскликнула Вейчи.

– Девочки, это самое настоящее свинство!

– Но наши куски не дотронулись до пола. Папа так сказал!

– Существует правило шести дюймов, – напомнила Цзиань.

– Что?

– Еда не может находиться ближе шести дюймов от пола, – не допускающим возражений тоном произнесла Цзиань. – В противном случае с научной точки зрения это свинство!

Я указал на вершину горы, в которую превратился торт.

– Тут явно больше шести дюймов.

– Значит, ты продолжаешь упорствовать? – подняла брови Цзиань.

Изобразив на лице выражение «какого черта», я поднял руки вверх.

Хитро улыбнувшись, Цзиань вздохнула.

– Это и есть мои подарки на день рождения? Торт на полу?

– В шкафу в спальне, на верхней полке, – сказал я. – За спальным мешком.

Цзиань бросила спортивную сумку на стул.

– Отлично.

Она удалилась, покачивая бедрами.

– Так, девочки, – сказал я. – Доедайте то, что у вас в тарелках, а я избавлюсь от остального. Это правда напоминает свинство.

– Но, папа!.. – начала Кайли.

– Я куплю еще один торт, договорились?

– Такой же?

– Ну да, абсолютно такой же, а теперь отправляйтесь смотреть свою передачу.

Девочки ушли, а я собрал остатки торта и выбросил их в компостную кучу. По крайней мере, помидоры будут рады. Я вытирал губкой плитку на полу, когда мое сознание зарегистрировало отсутствие. Отсутствие звуков. Гибкий экран не работал, пакетики с орешками оставались пустыми.

– Девочки?

Уронив губку в раковину, я прошел в гостиную.

– Девочки!

Наверное, спрятались.

Я отправился в спальню, спросить у Цзиань. Она стояла ко мне спиной. С ее плечами что-то было не так.

– Ты не видела девочек?

Цзиань обернулась. Вскрикнув, я отшатнулся назад.

– Мне очень понравилось, – сказала она, протягивая серебряное ожерелье. Но только это была не Цзиань. Это было какое-то чудовище. Лицо Цзиань исчезло, сменившись сморщенным лицом старика с всклокоченной бородой. И то же самое с остальным. Тело, одежда для йоги, даже волосы.

– Напрасно ты его купил, Эндель, – сказало существо, застегивая ожерелье на шее.

– Что это такое, твою мать?

– Что случилось, дорогой?

При виде этого жуткого, отвратительного существа мне захотелось его разбить. Шатаясь, я отступил к шкафчику за спиной и, опустив взгляд, нашел металлическую бейсбольную биту, лежащую там.

– Твою мать, где…

Существо исчезло. Я на какую-то наносекунду оторвал от него взгляд, и этот вызывающий тошноту гибрид пропал. Конец биты глухо ударил по деревянному полу.

– Твою мать!..

Подул ветерок. В комнате, окна и дверь закрыты, однако подул ветерок, подхваченные им обрывки картона поднялись в воздух и стали распадаться, как и пол, а затем столик и… твою мать, что здесь происходит?

48

Меня окликнула Цзиань. Ухватившись за дверной проем, чтобы удержаться на ногах, я вернулся назад, сбитый с толку.

– Медведь проснулся, – мягко улыбнулась Цзиань. Она стояла у стола на кухне, в руке чашка с дымящимся кофе.

– А.

– Ну? – спросила Цзиань.

– Цзиань?

– Эндель, по утрам ты просто ужасен!

Я окинул себя взглядом. Я был в одних трусах. Наверное, это сон…

– Дочери хотят тебя видеть.

– Что?

Цзиань кивнула на детскую комнату.

Я оглянулся. Моя спальня по-прежнему была на месте, кровать по-прежнему там, белье смято. Просто сон…

Я прошел в комнату к девочкам, и ко мне вернулась уверенность: это был лишь сон, теперь я проснулся. Кайли сидела на краю кровати. Просто кровать, не койка. Я заморгал, недоумевая. «С какой стати она должна спать на койке?»

Кайли, в красной с белым школьной форме. Такая очаровательная, одинокая и напуганная, сидит здесь, и что-то шевельнулось у меня в груди, самую малость. Я присел на корточки перед дочерью. На просторной кровати та казалась такой маленькой, крошечной на фоне ауры своих страхов.

– Что стряслось, милая?

Кайли опустила взгляд на свои руки, стиснутые на коленях. Она покачала головой: ничего.

– Первый день в школе, – послышался позади голос Цзиань. – Кайли переживает, что другие дети не будут с ней дружить.

– Неправда! – возмущенно произнес я. – Все будут тебя любить!

Кайли пожала плечами.

– Учителя будут к тебе добры.

– Не будут! – прошептала Кайли.

– А если они не будут к тебе добры, – небрежным тоном заявил я, – я сожгу школу.

– Папа! – воскликнула Кайли, поднимая на меня взгляд.

– Это не поможет, Эндель, – сказала стоящая у меня за спиной Цзиань.

– Я забегу в школу и схвачу свою маленькую девочку! – воскликнул я, подхватывая Кайли под руку.

– Уй-уй-у-у-уй! – воскликнула та.

Я принялся бегать по комнате.

– И опрокину все парты!

– Уй-уй-у-у-уй!

– А тебя брошу в летающую спасательную машину! – Я бросил Кайли на кровать, и она рассмеялась.

Я кружил по комнате, крича насчет школы, и старик снова оказался здесь, в теле Цзиань. Я застыл на месте.

– Это еще что такое, твою мать?

Теперь от Цзиань было меньше, от старика больше, его всклокоченные седые волосы торчали во все стороны.

– Тебе нравится мой новый стиль? – спросил он, трогая свои растрепанные волосы.

Увидев выражение моего лица, старик уронил руки.

– Я просто пошутил. Это у меня такая привычка, когда я нервничаю. Для этого нужно совсем мало ума, зато слишком много эмоциональной… ну… тупости.

Стиснув кулаки, я мысленно представил себе, как ломаю старику хребет. Но затем я вспомнил очаровательную перепуганную девочку рядом с собой и выдохнул. Кайли снова приняла ту же самую позу, в какой я ее застал, войдя в комнату. Она сидела на краю кровати, уставившись на свои руки.

– Кайли! – Я тронул дочь за колено. – Милая моя!

Она подняла взгляд, и ее лицо исчезло.

Я закричал. Лицо Кайли исчезло!

Отпрянув назад, я раскинул руки в стороны, стараясь найти что-нибудь твердое, что-нибудь прочное, чтобы окружающий мир перестал вращаться.

– Папа… – снова сказала Кайли, и голос ее прозвучал приглушенно, пустое безликое лицо по-прежнему обращено ко мне.

Не в силах вынести это, я развернулся, ища старого мерзавца.

– Что ты наделал!

Старик нисколько не испугался. Однако от его былого добродушия не осталось и следа, и теперь он смотрел мне прямо в лицо, внимательно, сосредоточенно. Я шагнул было к нему, но старик отступил назад. Не в страхе, нет, скорее, обреченно.

– Ты пришел ко мне, дружище.

У меня за спиной Кайли затихла. Каким-то образом я понял, что она исчезла. Я это понял, но не стал оборачиваться и убеждаться в этом. Сосредоточив свой пристальный взгляд на старом козле перед собой. Тот направился в соседнюю комнату. Я последовал за ним. Теперь он был просто стариком, в нем не было ни намека на Цзиань.

– О чем это ты, твою мать? – спросил я.

Шумно вздохнув, старик потер рот.

– Это твое подсознание сопротивляется. Такое порой бывает.

– Сопротивляется чему? – Задавая этот вопрос, я уже знал на него ответ. Знал, каким-то образом, в глубинах сознания. Старик указал на гибкий экран в гостиной, и на нем появилось изображение меня, ведущего за руку Кайли в школьной форме. Я понял, что это было сегодня, первый день школьных занятий.

Изображение сменилось, теперь это были мы с Цзиань. Ресторан «У Лорки». Мы улыбаемся друг другу, в руках бокалы, медленные движения танца. Годовщина нашего знакомства. Снова смена изображения: я поднимаю Цзиань на руки, останавливаю поток машин, прошу первого попавшегося водителя отвезти нас в больницу, так как она упала с мопеда и сломала руку. Опять смена: Город Грез, Цзиань приближается ко мне, на ее лице улыбка.

Старик снова исчез. Ну разумеется, исчез, твою мать, растаял в воздухе, а я остался стоять, глядя на экран, картины сменяются все быстрее и быстрее.

– Нет!.. – воскликнул я.

Экран стал мутным и погас, а затем и мой рассудок.

49

– Приготовьтесь, – сказала медсестра.

Я с готовностью протянул свои здоровенные тяжелые руки. В ужасе от страха уронить ее, плечи напряжены, немигающий взгляд. В своем ремесле мне никогда не приходилось испытывать подобного ужаса, твою мать. Как-то раз три головореза, вооруженных ножами, застали меня безоружного, когда я зашел в глухой переулок, чтобы отлить, – так вот, это было ничто по сравнению с тем, что я испытывал в настоящий момент.

– Х-ррррррррр… – прохрипела Цзиань.

Хлынувший поток воды промочил меня насквозь ниже пояса.

Я посмотрел на себя, на свои руки, гадая, не упустил ли я младенца.

Медсестра рассмеялась.

– У вас отошли воды, Цзиань, – сказала она, кладя руку на плечо моей жене.

У Цзиань не было настроения шутить. Она стояла на четвереньках, глядя в противоположную сторону. У нее вырвался утробный крик. Медсестра принялась тереть ей спину, а я протягивал к ней руки, завороженный. Раннее утро, всю ночь не спал, не сомкнул глаз. Малыш решил родиться накануне вечером, и с тех пор я не отходил от Цзиань.

Я видел видео родов, и в них младенцы всегда останавливались, появившись по плечи. Маленькая сморщенная головка высовывалась, внизу, сзади, и на мгновение мать становилась похожа на двухголовое существо из древнегреческой мифологии, но затем последняя потуга полностью освобождала новорожденного.

Однако с Кайли такого не произошло. Она просто вывалилась мне в руки, без запинки, и я едва удержал ее своими мокрыми и скользкими руками. Опустившись на мат, который подложили под мою жену, я повалился на бок, словно поймав подачу в крикете. Я держал малышку и лежал на мокром мате, улыбаясь, глупо улыбаясь, а медсестра повторяла: «все хорошо, все хорошо, все закончилось». Цзиань спрашивала: «Где она? Где она?» А я смотрел на свою девочку, на ее крошечное сморщенное личико, на розовую кожу, и что-то поднялось у меня в груди, и я расплакался. Впервые во взрослой жизни, и слезы явились таким потрясением, но в них также был смех, и я плакал, судорожно вздрагивая, и смотрел на младенца в своих руках.

Послышалось странное жужжание. Я поднял взгляд, и старик снова был здесь. Долбаный любопытный соглядатай, он стоял передо мной. Лоб пересекали складки, глаза внимательно следили за мной.

Я всё понял.

– Не это! – взмолился я. – Только не это!

Старик раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но не произнес ни слова.

– Оставь мне это! – продолжал я. Я умолял, упрашивал, но мне уже было все равно. Голос мой дрожал, но я не стыдился этого. Мне было все равно. Мне больше не было дела ни до чего, кроме этого. – Оставь мне это воспоминание! Только одно!

На лицо старика упала тень.

– Не могу, Эндель. – Голос донесся откуда-то издалека, словно из глубины тоннеля. – Все должно быть именно так.

– Нет! – воскликнул я. – Мое сердце…

Я перевел взгляд на свои руки, и младенец исчез. Лишь большие пустые руки, оказавшиеся недостаточно сильными. У них никогда не хватало силы держать то, что имело смысл в моей жалкой долбаной жизни. У меня даже не хватило сил удержать воспоминание. Мои пальцы сжались в кулаки.

– ТОЛЬКО НЕ ЭТО!

50

«Тебя зовут Эндшпиль Эббингхаус».

Застонав, я перекатился на бок. Пошарив на прикроватном столике, я нащупал сигареты и зажигалку. Вытряхнув из пачки «Двойное счастье», я закурил, наслаждаясь реакцией организма на знакомый наркотик.

«Сегодня четверг, 13 октября 2101 года».

Я встал с кровати, в одних трусах, и подошел к широкому окну. Я посмотрел на город, окутанный утренними сумерками, на гигантские, разбухшие здания казино, украшенные неизменными неоновыми вывесками, и на сильный, нескончаемый дождь. Макао – бурлящая, суетливая Мекка игорного бизнеса, черное подбрюшье «китайской мечты».

«Ты глава службы безопасности наркокартеля, входящего в Синдикат Макао, принадлежащий мистеру Лонгу».

Тихие шаги по ковру. Я обернулся, и она стояла в дверях, глядя на меня. В одних черных шортах, сверху ничего, она приблизилась ко мне, вызывая в памяти образ могучей пантеры, сжавшейся, готовой к прыжку. Поджарая и мускулистая, татуировки от плеча до запястья, переливающиеся синими линиями, голова обрита наголо за исключением короткого «ирокеза», выкрашенного в пурпурный металлик.

Посмотрев мне в глаза, она обвила руками мою шею.

«Твоя напарница “Хромовая” Линь Фу. Вы живете вместе уже три года. Она вместе с тобой работает в службе безопасности у мистера Лонга».

Мы поцеловались. Горячий рот Линь прильнул к моим губам, и в этом было что-то дикое. В поцелуе, в том, как она посмотрела на меня, когда откинула голову назад, встречаясь со мной взглядами.

Мы оба развернулись и уставились на город.

«Настанет день, когда вы будете вместе заправлять этим городом».