Самые бледные чернила лучше самой хорошей памяти.

1

Когда я собираюсь кого-то убить, этот человек делает одно из трех: пытается меня подкупить, умоляет пощадить его или делает вид, будто он меня не знает.

Подкупать пытаются самым разным, но, как правило, это деньги. Вроде бы разумное предположение, если новое предложение окажется более заманчивым, чем то, которое мне сделали, заказывая нанести удар. Мольбы обыкновенно сводятся к эмоциональным ссылкам на семью – «мне нужно кормить троих детей», «я люблю свою жену» и прочая чушь, не имеющая никакого отношения к делу. Высока вероятность, что, раз дело дошло до того, что я наношу этому человеку визит, семья стоит для него в жизни далеко не на первом месте. И, наконец, недоумение, поддельное: «Я вас не знаю», «Я вас никогда в жизни не видел», как будто все можно объяснить тем, что я просто обознался.

Этого я никогда не мог понять. Подкупайте меня, умоляйте о снисхождении, но только не делайте из меня дурака.

Чувак, стоящий передо мной, пытался сделать именно это. Фред Бартлетт по прозвищу «Скелет»: уроженец Западного мира, из бывших Соединенных Штатов, деловой костюм, теперь помятый, на темно-сером лацкане кровь. У него была густая копна темно-русых волос, вероятно, не его собственных; он отличался небольшим ростом, чего никак нельзя было ожидать, учитывая его род деятельности. Тот продукт, чем он обработал свои волосы, сохранял аккуратную прическу даже после хорошей взбучки, которую я ему устроил.

Квартира оказалась обставлена с гораздо бо́льшим вкусом, чем можно было предположить. Я ожидал увидеть здоровенные золотые подушки на полу, халаты с вышитыми монограммами, возможно, большое полотно, изображающее тигра, расправляющегося с добычей. Обычная гангстерская ерунда. Однако здесь все было на удивление скромно. Минималистская белая с красным отделка, бронзовая фурнитура на кухне, на стенах невыразительные картины. В конце одного коридора я мельком увидел дверь с буквой «С», искрящейся блестками. Из окон во всю стену открывался панорамный вид на город: гигантские, разбухшие здания казино, украшенные неизменными неоновыми вывесками. Нескончаемый сильный дождь затягивал все это тонкой вуалью. Макао – бурлящая, суетливая Мекка игорного бизнеса, черное подбрюшье «китайской мечты», безвкусное, сверкающее, не знающее раскаяния лицо ее силы.

Бартлетт сидел спиной к окнам, истекая кровью на белый пол гостиной. На самом деле он был ничто – воротила среднего звена в наркокартеле, торгующем «ледяной девяткой», у которого хватило глупости попытаться вторгнуться во владения мистера Лонга. Воспоминания об ужине, состоявшемся два дня назад, были выжжены глубоко:

Я был один, лакомился моллюсками под острым соусом, жаренными в пиве, рядом свежеиспеченный хлеб и стакан виски, без содовой. Моллюски настоящие, поэтому ужин получился дорогим, однако человек, занимающийся моим ремеслом, как правило, не откладывает денег на старость. Два небольших зала «У Лорки», уютные, дружелюбные, наполнены чарующим ароматом жареных морепродуктов и хрустящей соевой курицы. Отголоски разговоров на пекинском и кантонском диалектах китайского и на португальском накатывались на меня, а я окунал ломоть свежего хлеба в соус и наслаждался той причиной, почему это заведение является моим самым любимым во всем городе.

Открылась входная дверь, и низкорослый тип (как я впоследствии узнал, Фред Бартлетт) неспешно вошел в зал, на нижней губе болтается сигарета, по обе стороны от него двое громил. На ремне у него пистолет, который увидел только я один, со своего ракурса, сидя за столиком в дальнем углу второго зала. Ребята, сопровождавшие Бартлетта, широкоплечие: один филиппинец, другой белый. У белого бритая наголо голова и зубы, сверкавшие голубым металлическим блеском – показуха из наносплава, которую в последнее время повадились вставлять себе в челюсти гангстеры мелкого пошиба. Филиппинец в белой фетровой шляпе; его хладнокровное поведение выдавало в нем профессионального бойца.

У Бартлетта на лице висела та самая усмешка, при виде которой мне захотелось врезать по ней стулом.

– Эндшпиль Эббингхаус, – сказал он. – Собственной персоной. – Бартлетт разыграл целый спектакль, разглядывая меня. – Пожалуй, я представлял тебя более устрашающим. Прочные титановые конечности, покрытый татуировками череп, член, извергающий пламя, – что-то в таком духе.

Медленно выпив половину своего виски, я сказал:

– Я понятия не имею, кто ты такой. А у женщины, которая принимает заказы в этом заведении, вид более устрашающий, чем у тебя.

Усмешка осталась у Бартлетта на лице, хотя и стала слегка натянутой. Глубоко затянувшись, он выпустил дым носом.

– У меня такое чувство, что ты меня запомнишь после вот этого, – сказал он, доставая из-под ремня пистолет.

Мне уже не раз доводилось смотреть в дуло оружия, так что сейчас меня это не слишком обеспокоило, но все-таки приятным такое ощущение не назовешь. В зале воцарилась тишина, головы присутствующих повернулись к нам. Сидевшая за соседним столиком троица медленно поднялась, собираясь уйти; один из громил указал им пистолетом, чтобы они сели на место. Все остальные застыли неподвижно.

Итак, да, мне уже не раз доводилось смотреть в дуло оружия, поэтому я знаю, что одного точно никогда нельзя делать: колебаться.

Я обеими руками швырнул столик вверх, край ударил Бартлетта по запястью, заставив выстрелить в потолок. Далее изящно последовал прямой удар правой боевику со сверкающими зубами, с задействованием дополнительной силы коленных и плечевых суставов, распрямившихся, когда я резко поднялся на ноги. Голова боевика дернулась назад, он отлетел на столик позади и упал на пол.

Филиппинец уже пришел в движение, нанося удар ногой в колено. Я парировал удар. Далее последовал удар ногой в голову. Я отступил назад; удар не достиг цели.

Я улыбнулся. Филиппинцу это не понравилось.

Как я и ожидал, он обрушился со всей силой. Я шагнул, встречая его нападение, и, пригнувшись, врезал ему локтем в лицо. Филиппинец покачнулся, я схватил его за шиворот, прежде чем он успел упасть, и легко поднял его над головой. Титановые суставы у меня в руках щелкнули и тихо зажужжали.

Я помедлил, упиваясь мгновением, пока Бартлетт лихорадочно возился с пистолетом, а посетители изумленно ахали, кричали или тихо всхлипывали. Рассмеявшись, сам не знаю почему, я бросил филиппинца в Бартлетта, опрокинув его назад через стул. Однако удар получился не идеальным, и коротышке хватило разлившегося по организму адреналина, порожденного паникой, чтобы подняться с пола и выбежать во входную дверь.

Я даже не потрудился его преследовать. Разыскать такого беспечного человека не составит труда, а меня в настоящий момент беспокоило только то, где найти новое место для того, чтобы поужинать.

Я окинул взглядом разгром. Филиппинец стонал, но лежал на полу. Белый громила полностью отключился, маринуясь в пиве и креветках с чесноком со стола, который он опрокинул, падая. Я направился к управляющей, невысокой португалке, стоящей за барной стойкой. Обыкновенно на ее лице красовалось строгое, недовольное выражение, к которому добавлялся легкий штрих «да ты надо мной издеваешься, твою мать», когда ей приходилось иметь дело с особо непонятливым посетителем. Однако сейчас рот у нее приоткрылся от шока, а на лице было такое выражение, будто она видела меня первый раз в жизни. Мне часто приходится сталкиваться с этим.

Я внутренне злился на себя за устроенную сцену, однако сохранял лицо твердым, словно резное дерево.

Я бросил на стойку пачку купюр.

– Похоже, мой ужин безнадежно испорчен, – сказал я. – Это за причиненный ущерб, а также за пропавшее угощение тех посетителей, кому я испортил вечер.

Взяв пухлую пачку юаней, управляющая прикинула ее вес, затем смерила меня взглядом.

– (Мы здесь обходимся без покровительства), – сказала она по-португальски.

– А я и не предлагаю вам начинать, – ответил я.

– (Мы сами можем прекрасно справиться с вопросами безопасности).

– Милая дама, я пришел сюда только ради ваших моллюсков.

Поджав губы, она обдумала мои слова, затем убрала деньги. Я не спешил уходить, и к ней постепенно вернулся ее обычный темперамент.

– (Так, не стойте здесь, наполняя мое заведение своими плечами и подбородком! – Она кивнула на дверь. – Убирайтесь отсюда!)

– Я к вам загляну на следующей неделе.

Управляющая обвела взглядом двух стонущих громил, валяющихся на полу, скатерть и стену, забрызганные красным вином и бульоном, и потрясенных посетителей, нашептывающих вызовы экстренных служб в свои улиточные импланты.

– (Лучше приходите через две недели).

Непросто было связать наглую усмешку крутого парня и готовность нажать на спусковой крючок с этим жалким, избитым, хнычущим существом, которое сейчас валялось передо мной. Но это лучший способ проверить отвагу гангстера: посмотреть, как он будет себя вести перед лицом смерти. По моему опыту, большинство это испытание проваливают – они умоляют о пощаде, жалобно скулят, делают себе в штаны, а я все равно неумолимо их убиваю.

Бартлетт трясущейся рукой отер кровь со рта.

– Я понятия не имею, о чем это вы! – пискляво воскликнул он, совсем не тем голосом, который я помнил. – Никакой я не торговец наркотиками! Я разработчик нанотехнологий из компании «Бао-сталь».

– Ты утверждаешь, что не помнишь меня?

– Я вас никогда в жизни не видел!

Я уселся напротив него на уютный диван, отделанный белым с красным кожзаменителем.

– Очень удобно! – кивнул я.

Бартлетт не отрывал от меня затравленного, испуганного взгляда.

– Тебе следовало покинуть город, пока была возможность, – продолжал я.

– Что? – Свое недоумение Бартлетт изображал очень убедительно. Перспектива близкой смерти пробудила в нем незаурядные актерские способности, и сейчас он вполне мог претендовать на приз «Лучшая дебютная роль» на Шанхайском кинофестивале.

– Ответ неизменно самый простой и логичный. Если ты здесь перешел дорогу не тем людям, можешь считать себя покойником. Макао – самый неумолимый город на земле. И безразличный – он просто заглатывает человека в свою бездонную черную пасть, не оставляя ни крошки. Не оставляя даже воспоминания. Всем это прекрасно известно, однако каждый почему-то убежден в том, что лично к нему это не относится. И вот в итоге ты сидишь в своей уютной квартире, пытаясь не верить в то, что сейчас пуля раскроит твой череп.

Бартлетт широко раскрыл глаза.

– Мистер, я никогда в жизни вас не видел. Клянусь!

Положив пистолет на подлокотник кресла, я достал из кармана мягкую пачку «Двойного счастья» и вытряхнул одну сигарету. Закурив, я захлопнул массивную зажигалку и втянул в легкие едкий никотин. Затем выдохнул носом, выпуская дым.

– Сигарету?

– Нет, я не… – Он шумно вздохнул. – Вы правда собираетесь меня убить?

– Ты в этом ремесле уже давно, Бартлетт. Я нарисую на стене у тебя за спиной красивую картину твоими мозгами.

У него задрожала нижняя губа, на глазах навернулись слезы. Не знаю почему, но когда я вижу плачущего взрослого мужчину, мне неуютнее, чем когда я забиваю его до смерти. Когда первая слезинка покатилась у Бартлетта по щеке, я встал, подошел к нему и отвесил затрещину.

Он поднял на меня свои блестящие от влаги глаза, прижимая ладонь к тому месту, где я его ударил.

– Сигарета тебе не помешает, – протянул ему пачку я.

Откашлявшись, Бартлетт трясущейся рукой взял сигарету. Я дал ему прикурить. Он глубоко затянулся, вцепившись губами в сигарету так, словно делал отсос последнему мгновению своей жизни. И тотчас же закашлял, надрывно, так, словно курил впервые в жизни. Сперва мне показалось, что он придуривается, возможно, ищет возможность схватить мой пистолет. Однако лицо у него стало пунцово-красным, и я откинулся на спинку кресла, давая ему откашляться. Наконец Бартлетт стал приходить в себя, краска схлынула с лица, дрожь в руках унялась. Сделав еще затяжку, он снова закашлял, но на этот раз слабо, совсем чуть-чуть.

– Сжальтесь! У меня семья – дочь!.. – прохрипел Бартлетт.

– Не надо было их в это втягивать.

– Пожалуйста!

– Я жестокий человек, Бартлетт. Мне нет никакого дела до твоих детей. Мне нет никакого дела до твоей женщины. Мне нет никакого дела до того никчемного спектакля, который ты называешь жизнью. Завтра я о тебе даже не вспомню, и мир наш устроен так, что вскоре о тебе больше уже никто не вспомнит. Насилие – это язык улиц Макао, а я лишь перо в руке каллиграфа. Здесь нет милосердия, Бартлетт, нет торгов, нет компромиссов, нет спасения. Здесь есть только вот это. – Я показал ему пистолет, сбоку. – А теперь вот что: у меня есть определенные правила, когда я это делаю. Во-первых, я объясню тебе, почему ты должен умереть. Во-вторых, я дам тебе минуту, выпить, покурить, смириться с судьбой. Так что получай удовольствие.

Он снова начал спорить.

Раздраженный, я выстрелил ему в голову. Стена позади него покрылась рисунком, выполненным кровью и мозговым веществом, как и было обещано. Я сел в кресло и докурил сигарету, вдыхая табачный дым, смешанный с пороховыми газами. Глядя на труп, я ничего не чувствовал. Легкое отвращение, наверное, вызванное слабостью Бартлетта, и больше ничего. Больше абсолютно ничего.

2

Я сидел на глиммер-мопеде в сумерках в глубокой тени от стены кладбища. Воздух был жаркий, терпкий, такой ядреный, что его можно было принять за гнилостную вонь. Надвигался дождь. Здесь если дождь уже не идет, то собирается пойти. Опустив зеркальное забрало шлема, я наблюдал за тем, как маленькие девочки пересекают проезжую часть по переходу: белые платьица, большие красные платки на шее, волосы забраны в косички. Детская красота, такая абсурдная и наивная, что даже я не сдержал улыбки.

Цзиань ждала на противоположной стороне, глядя на приближающихся детей. У меня защемило сердце – даже после всего случившегося, так как это происходило каждый день, черт побери. В неярком свете руки Цзиань напоминали белый нефрит, улыбка на лице была теплой и непринужденной – она наклонилась, и две девочки из марширующей вереницы крошечных детей устремились к ней.

Кайли, мой маленький ангел, лицо, озаренное светом, и даже более красивое, чем лицо ее матери, звонко рассмеялась, когда Цзиань подхватила ее на руки. При виде нее щемящее чувство у меня в груди усилилось до пронзительной боли, что также происходило каждый день. Вторая девочка была младше Кайли – ребенок Цзиань и ее нового мужа. Я не знал, как ее зовут. Но я не испытывал ни злости, ни горечи, как должен был бы. Я ощущал лишь эту глубокую тупую боль, старую знакомую тоску, желание, чтобы и эта девочка также была моей дочерью.

Я крепче стиснул руль мопеда, так, что заскрипела кожа перчаток. Эти дети не мои и никогда не будут моими, потому что я жестокий человек.

Дав газу, я помчался, лавируя между медленно тащащимися машинами с автоматическим управлением. Панели солнечных батарей, покрывающие мопед, искрились и переливались даже под затянутым черными тучами небом. Заложив крутой вираж, я едва не столкнулся с грузовиком компании «Китай-алко», логотип с буквами «К» и «А» мелькнул у меня прямо перед носом.

Все дальше и дальше от школы и этих очаровательных детей, моя боль анонимно-безлика за зеркальным забралом шлема. За ревом мопеда никто не мог услышать мой крик.

3

– Привет, Эндшпиль! Заходи, дружище!

Похлопав меня по спине, Вангаратта Нгуен провел меня в номер гостиницы «Гранд-Лиссабон». Похожая на пирожок шляпа, всегда улыбающийся, руки большие и сильные, способные в мгновение ока с легкостью сокрушить человеку горло. В Макао он был единственным австралийцем помимо меня, кого я знал. Частенько мы пили виски на берегу моря, закусывая свежими мидиями с чесноком и маслом, вспоминая просторные пляжи Бонди, нежный белый песок под босыми ногами. Вспоминая страну с бескрайним голубым небом, в то время как серое небо над Макао было стиснуто небоскребами. Здесь все было рукотворным, искусственным, тогда как Австралия оставалась первозданной и суровой. Да, конечно, здесь было немало архитектурных шедевров, однако порой начинаешь гадать, не этим ли приходится утешать себя, когда от нетронутой дикой природы уже ничего не осталось.

Мы говорили и старались вспомнить, подсказывая друг другу, каково было дома. А покончив с воспоминаниями, мы отправлялись в какое-нибудь грязное заведение с бильярдом, чтобы затеять ссору с тамошними гангстерами. С Вангараттой вечер всегда получался увлекательным.

Мы вошли в трехкомнатный номер-люкс с канареечно-желтыми стенами, по какой-то неведомой причине разрисованными силуэтами черных слонов. Мистер Лонг сидел за столом из красного дерева, закрыв глаза, вне всякого сомнения, смотря что-то по си-потоку. Он был в обтягивающей белой шелковой рубашке со стоячим воротничком, подчеркивающей его стройное, чересчур идеальное тело. Лицо у него было гладкое, полированное, избавленное от морщин, складок и эмоций. Губы его были выкрашены красным; сердце имело совершенно другой цвет. Глядя на мистера Лонга, можно было подумать, что ему двадцать пять лет; я знал, что на самом деле ему под пятьдесят.

На диване рядом сидела Хро́мовая Линь Фу. Багровые тени на веках, губная помада в тон, короткие черные волосы; одетая в длинную черную рубашку, она была чем-то разгневана – для нее обычное состояние. По обоим предплечьям извивались татуировки с изображением змей – эмблемы ее первой шанхайской банды. Тонкие хвосты начинались на запястьях, затем, скрутившись кольцами, исчезали под рукавами рубашки и появлялись уже с обратной стороны, головы украшали тыльную сторону ладони. Этот узор можно было бы принять за змей, если бы не редкая бородка из острых шипов, украшающая нижнюю челюсть обоих существ. Для прорисовки темно-синей чешуи были использованы голографические чернила, что создавало мерцающий эффект всякий раз, когда Линь шевелила руками, как будто змеи оживали. Их глаза горели ярким голубым огнем.

В Макао найдется немного тех, на кого я не решусь пойти с кулаками, и Хромовая Линь Фу – одна из них. В драке она двигалась настолько стремительно, что ее противники даже не понимали, когда и как получили смертельный удар. Линь просто уходила прочь, а три минуты спустя они уже умирали, истекая кровью на полимербетоне в каком-нибудь безымянном пустынном переулке.

Вангаратта объявил с порога:

– К вам Эндшпиль, мистер Лонг.

Развернувшись, он подмигнул мне и вышел.

Я стоял на толстом ковре кремового цвета, ноги на ширине плеч, а эти двое не обращали на меня ни малейшего внимания. Хромовая чистила механизм изящного игольчатого пистолета, а мистер Лонг что-то бормотал себе под нос, разговаривая с тем, кого видел в трехмерном цветном изображении на задней стенке своих век. Единственным словом, которое мне удалось разобрать, было прозвучавшее совершенно не к месту «счастлив».

Достав из кармана пачку «Двойного счастья», я вытряхнул сигарету и поймал ее губами.

– Курить нельзя! – прошипела Хромовая, сверкнув глазами. – Сколько раз повторять? – Ее английский был безукоризненным, хотя никто не мог сказать, то ли она выучила его во Вьетнаме, то ли выросла в англоязычной стране. Мне казалось, что я улавливал в ее речи легкий австралийский акцент, однако когда я ей об этом сказал, она обозвала меня идиотом.

Захлопнув зажигалку, я засунул незажженную сигарету за ухо и сказал:

– Не помню, чтобы ты когда-либо это говорила.

Губы Хромовой на мгновение скривились в усмешке, после чего она снова занялась своим пистолетом. Она частенько удостаивала меня таким взглядом: нечто среднее между разочарованием и презрением. Второе я еще мог понять. Разобраться с первым было гораздо сложнее.

Еще несколько минут я стоял и ждал, пока мистер Лонг бормотал себе под нос, а Хромовая чистила пистолет, и у меня из мыслей не выходила засунутая за ухо сигарета. Наконец мистер Лонг открыл глаза и посмотрел на меня так, как смотрел всегда, разговаривая со мной, – словно видел меня насквозь и понимал все, что кружилось у меня в голове. Я просто не мог отделаться от этого ощущения.

– (Здравствуйте, мистер Эндшпиль).

– Здравствуйте, мистер Лонг.

Он протянул свою изящную руку, раскрыв ладонь.

– (Вашу булавку памяти, пожалуйста!)

Мистер Лонг был из материкового Китая и посему говорил только на пекинском диалекте. Я не могу петь, играть на музыкальных инструментах и изучать иностранные языки. Этого просто нет в числе моих способностей. Поэтому я полагаюсь на переводчика внутри улиточного импланта. Он отстает от хода разговора на пару секунд, отчего у меня создается такое ощущение, будто всех тех, кто не говорит по-английски, дублируют вживую, причем плохо, и движения их губ не совпадают со словами, которые закачивают мне в уши. То обстоятельство, что я не владею китайским, никогда особо меня не беспокоило – на то есть имплант и все такое; но, похоже, многих это раздражает. Как-то раз я был на коктейль-вечеринке, устроенной мистером Лонгом, обеспечивая безопасность, и один белый господин в серебристо-сером костюме от «Сьон» и фетровой шляпе в тон, приняв меня за одного из гостей, несказанно возмутился, обнаружив, что я не говорю по-китайски. Он прочитал мне целую лекцию о неточностях перевода, выполняемого улиточным имплантом, и нюансах культурного многообразия – хрен знает, что это такое, – которые я упускаю, не владея языком. Наклонившись к нему, я спросил, легко ли ему будет произносить все эти звуки, если он лишится всех передних зубов. Господин улыбнулся, затем улыбка его погасла, когда он увидел выражение у меня на лице, после чего он осекся и поспешил отойти прочь.

Вангаратта заставил меня извлечь булавку памяти, перед тем как впустил в номер. Я протянул булавку мистеру Лонгу. Тот развернул на столе плоский экран и шепнул ему команду. Поверхность ожила, на ней закружились значки, булавка памяти – центр цифрового урагана.

– (Потребуется две минуты, чтобы загрузить ваши новые воспоминания).

Я молча кивнул.

Мистер Лонг поставил на стол зеленый стеклянный флакон.

– (Пока мы ждем, мисс Фу приготовит вам выпить).

Хромовая Линь позволила раздражению на пару секунд затуманить черты своего лица, после чего встала и подошла к бару в углу.

– Односолодовое, не разбавляя, – сказал я.

Пока Хромовая наливала виски, мы с мистером Лонгом молча смотрели друг на друга.

Его губы блеснули красной краской.

– (Мистер Эндшпиль как всегда действовал эффективно).

Я пожал плечами.

– (Присаживайтесь).

Я сел напротив него, а Хромовая Линь поставила передо мной стакан с водкой. Я посмотрел на стакан, затем на гангстершу. Та выдержала мой взгляд, губы презрительно сжаты в тонкую полоску, и вернулась на диван к своему пистолету.

– (Пейте), – указал взглядом на стакан мистер Лонг.

Взяв стеклянный флакон, я отвинтил пробку и с помощью пипетки добавил в виски три капли. Падая в стакан, капли сверкнули золотом. Я опрокинул стакан залпом. Время было сразу после завтрака, так что этот стакан стал для меня сегодня всего лишь третьим. У меня закружилась голова, но не сильно, а во рту остался металлический привкус, быстро исчезнувший.

Достав из-за уха сигарету, я постучал ей по столу.

– Что-нибудь еще?

– (Нет, – моргнул мистер Лонг. – Пока вы будете спать, ваша булавка загрузит новые воспоминания. Будут закодированы один-два дня. Где-нибудь через неделю у меня будет для вас кое-что новое).

Я молча ждал.

Он снова моргнул, затем обратил свой голос к Линь:

– (Мисс Фу!)

Хромовая медленно встала и направилась ко мне, засовывая руку в задний карман своих черных штанов из кожзаменителя. Я напрягся, но она достала лишь конверт из плотной бумаги. Она бросила его на стол передо мной. Взяв конверт – на вес он оказался каким нужно, – я убрал его во внутренний карман кожаной куртки.

Встав, я подошел к бару. Оглянувшись на мистера Лонга, я сказал:

– Вы что-нибудь хотите?

Тот посмотрел на меня с тем безразличным презрением, которое я обыкновенно приберегаю для пьянчуг, клянчащих в баре мелочь на выпивку.

– (Трезвость, – сказал он. – За завтраком).

– Ну же, – сказал я, хватая бутылку дорогого односолодового виски и наливая себе тройную дозу. – Торговец наркотой не может быть щепетильным в отношении такого пустяка, как выпивка.

– (Я не простой уличный торговец наркотиками, мистер Эндшпиль).

– Совершенно верно, – бросил я через плечо, наливая виски. – Вы выдающийся торговец наркотиками. Лучший из лучших.

Задняя стенка бара была зеркальной, и я взглянул в нее, надеясь увидеть на лице у мистера Лонга раздражение, вызванное моей издевкой, и ожидая, что Хромовая угрожающе поднимется с дивана. Однако она лишь усмехнулась, что показалось странным. А мистер Лонг не проявил никаких чувств, как обычно.

Оторвав взгляд от них, я сосредоточился на зеркальной стенке и увидел какого-то типа, со стаканом в руке, смотрящего на меня. В последнее время этот тип казался каким-то незнакомым. Ну да, широкие плечи и массивный подбородок никуда не делись. Однако под глазами появились багровые синяки благодаря выпивке, препаратам, регулирующим память, и бессонным ночам. А вот темные волосы, когда-то великолепные, а теперь заметно поредевшие, и длинный шрам, проходящий прямо под правым глазом, в настоящий момент я узнать не мог. Безразличные, отчужденные, без искорки – голубые глаза, когда-то привлекавшие внимание своей необычностью, потускнели. Стали глазами незнакомого человека. Чем-то похожими на воды внутренней бухты Макао, в которой уже давно не обитало ничто живое.

Я залпом выпил виски, по-прежнему глядя на свое отражение, и налил себе еще.

Обернувшись к мистеру Лонгу, я оперся спиной на бар, держа стакан в руке.

– Я не жалуюсь, вовсе нет. Я просто наркоман, ищущий дозу. Рад, что я попал в нужное место.

Он молча смотрел на меня, красные губы блестели в тусклом утреннем свете. Кожа у мистера Лонга была молодая, идеальная, однако глаза были старые, очень старые, наполненные древней жестокостью этого города. Даже я не мог долго выносить взгляд этих глаз.

– (Вы правы, – наконец сказал мистер Лонг. Выдернув мою булавку из успокоившегося гибкого экрана, он зажал ее в руке. – Так что пейте, Эндшпиль. Самый сильный препарат: видения, которые я приготовил для вас).

4

Я спустился вниз на лифте, пол кабины блестел золотой мозаикой. Вставив булавку памяти в улиточный имплант за левым ухом, я задержал большой палец на маленьком холодном стальном кружке, чтобы тот проверил отпечаток, принял булавку и надежно закрепил ее на месте. У меня в голове прозвучали в восходящем порядке три ноты, свидетельствуя о том, что имплант выдал положительную квитанцию.

Я вышел из лифта в длинный широкий коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, проходящий мимо номеров для богатых кутил. За матовыми стеклами мельком видны сверкающие люстры размером с небольшой автомобиль и мужчины с расстегнутыми воротничками и жирными сигарами. В противоположном конце коридора на обитой деревом стене висели красивые картины; кто-то мне однажды сказал, с благоговейным придыханием, что две из них кисти Ренуара[19]. Мне на все это глубоко наплевать, но, наверное, есть что-то в том, чтобы обладать чем-то по-настоящему прекрасным в противовес пустому безвкусию этого места. Один портье, узнав меня, кивнул, проходя мимо. Он был в изящной черной с синим форме, которая выглядела одновременно футуристической и авторитарной.

Коридор привел в дорогой зал для покера: воздух был наполнен густым табачным дымом и возбужденными восклицаниями на пекинском и кантонском диалектах игроков, усилием воли призывающих ту или иную карту выпасть. Гостиница упорно отказывалась выделить помещение для некурящих, благодаря чему оставалась самым популярным заведением в городе. Когда я проходил мимо игорных столов, кто-то шепнул своему соседу: «гвейло». Мой нейроимплант перевел это слово как «иностранец», однако на самом деле его смысл зависит от того, кто его произносит и как. На кантонском диалекте слово означает «призрак», а иногда «дьявол». В лучшем случае меня назвали чужаком. В худшем – белым дьяволом.

Я сел за стол, имея фишки на полмиллиона юаней. Сидящие вокруг завсегдатаи заведения кивнули мне сквозь пелену дыма, с улыбкой делая ставки. У половины лица были закрыты масками, но я все равно видел блеск их глаз. Я приходил сюда не ради выигрыша, поэтому никогда не утруждал себя панибратской снисходительностью. Я садился за стол, чтобы ощутить азарт крупного блефа, обжечь свои легкие выкуренными одной за другой пачками «Двойного счастья», ощутить в груди жар стакана односолодового виски за тысячу юаней. Вот за какие услуги я платил, и именно эти услуги здесь предоставляли.

Вечер прошел именно так, как я и хотел.

В какой-то момент я открыл конверт из плотной бумаги, полученный от мистера Лонга, и начал играть и на эти деньги. В тот вечер один молодой парень засиделся допоздна, местный, из Макао, с большими ушами. Талантливый, но слишком высокомерный, для того чтобы ценить самый основной принцип игры в покер на деньги: делать так, чтобы все участники были счастливы. Он оскорбил меня по-китайски за неудачный блеф с моей стороны, а я в ответ разбил ему нос тыльной стороной руки. Парень лежал на золотистом ковре, покрытом красными пятнами, стараясь дышать ртом, полным крови, а постоянные посетители заведения терпеливо объясняли распорядителю, что во всем виноват именно он. Его быстренько уволокли прочь два здоровенных охранника, и я получил возможность спустить остальные деньги в доброжелательной, почтительной и веселой компании.

Когда я, пошатываясь, вышел на улицу, новый рассвет уже испачкал горизонт на востоке тонкой багровой полоской. Я стоял на тротуаре, покачиваясь, оглушенный влажным зноем раннего утра. Швейцар меня знал, знал, что мне нужно помочь сесть в такси, наверное, даже знал мой домашний адрес. В любом случае, в конечном счете оказался я именно там, свалившись на диван прямо в ботинках.

Мне снилось:

Я окунаю кусок свежеиспеченного хлеба в соус с пивом и острым перцем, в котором плавают моллюски. Откусив кусок, я закрываю глаза, наслаждаясь восхитительным вкусом. Прямиком из «У Лорки», еда дорогая, однако в моем ремесле, как правило, на пенсию не откладывают. Я сижу в своих апартаментах в «Венеции», глядя на панораму внешнего рейда, затянутого слабой моросью, на громадные раздутые казино, расцвеченные неоном. Раздутые так, словно они вот-вот взорвутся, набившие свою утробу мечтами своих посетителей. На столе рядом со мной стоит бутылка «Гленфиддич» двадцатиоднолетней выдержки, на гибком экране на дальней стене бой в клетке, передача в прямом эфире из Города Грез. Белый боец ударяет ногой в голову бойца со смуглой кожей, возбужденно кричит комментатор, а я накачиваюсь выпивкой.

Дисплей на сетчатке показывает:

21:43

Температура в помещении 22 °C / Температура снаружи 42 °C

Гостиница «Венеция», авеню Корал-стрип

Закончив ужин, я с удовлетворением откидываюсь назад. Вытряхнув из пачки сигарету, я шарю по карманам в поисках зажигалки.

– Да, я с ним потрахалась, и что с того?

Вздрогнув, я оборачиваюсь, сигарета не зажжена, и это она, Цзиань, стоит у кухонного уголка, в котором я ни разу ничего не готовил с тех пор, как перебрался в гостиницу. Руки у нее скрещены на груди, волосы забраны назад, на лице ни тени обычной улыбки.

Я поднимаюсь на ноги, сигарета болтается на нижней губе, и тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Лицо Цзиань остается бесстрастным.

– Это случилось на вечеринке, я слишком много выпила. Он был очень настойчив, я не виделась с тобой уже две недели, и это произошло.

Я делаю шаг вперед и оказываюсь в крохотной квартире, в которой мы жили прежде на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Вид этой комнаты воскрешает давно забытые воспоминания, наполняя мои ноздри ароматом благовоний, которые Цзиянь жгла по вечерам.

– Ты о чем, твою мать? – спрашиваю я громче.

– Не строй из себя крутого! – говорит Цзиань, расплетая руки.

– ТЫ О ЧЕМ, ТВОЮ МАТЬ! – ору я.

Цзиань отступает на шаг назад. Безразличное равнодушие спадает с ее лица, сменяясь страхом, сверкающим в глазах.

– Не прикасайся ко мне, Эндель!

Я надвигаюсь на нее, стиснув кулаки.

5

Я резко очнулся от ноющей боли в груди и приторного вкуса благовоний во рту. Яркий рассвет ворвался в мое похмелье, я вспомнил, как меня зовут, а через какое-то время и то, где я нахожусь.

Пошарив, я нащупал пальцем улиточный имплант.

– Пусть будет темно!

Мне ответил голос, ровный и бесстрастный, прозвучавший у меня в голове: «Мистер Эббингхаус, вы хотите, чтобы кухня приготовила вам черный кофе?»

– Я сказал: пусть будет темно в этой долбаной комнате!

Пауза. «Будет исполнено, сэр».

Имплант максимально затемнил окна, создавая в комнате полумрак, однако это не помогло. Со сном у меня всегда проблемы, а когда я зол, это становится просто ужасно. Поэтому я еще битый час тщетно крутился и ворочался на диване с пересохшим горлом и шеей, затекшей в неудобном положении. В конце концов я выругался вслух, обращаясь к пустой комнате, и нетвердой походкой побрел в кухонный уголок, где приказал кофеварке приготовить кофе, черный. Плеснув в кофе немного виски, я встал у окна и увеличил его прозрачность, чтобы видеть сырое утро в Макао. В комнату просачивались слабые отдаленные звуки машин, ветра и дождя. За волноломом взбудораженное штормом, потемневшее море.

Вдалеке над водой парила одинокая чайка, и у меня мелькнуло воспоминание: Австралия, я просыпаюсь от пения птиц. Точнее, это не пение, а какофония обезумевшей пернатой фауны. Пронзительный крик какаду, гнусавая трель сороки, ритмичный раскатистый хохот кукабарры. Здесь же нужно хорошенько постараться, чтобы увидеть хотя бы одну птицу. Птичий грипп двадцать пять лет назад выкосил в Макао большинство пернатых, а также три процента человеческого населения. Считалось, что новая порода генетически измененных птиц устойчива к болезням, однако многие увидели в этом дурное предзнаменование. А дурным предзнаменованиям не место в городе суеверных игроков – совсем не место.

Я выкурил еще с полдюжины сигарет и выпил пару чашек кофе с виски, стоя вот так у окна. Затем вниз в тренажерный зал, где я наказал себя часом на беговой дорожке и тридцатью минутами с тяжелой боксерской грушей. После чего продолжительный горячий душ, голова согнута под мощными струями, попытка смыть смрад пота и благовоний.

Остаток дня прошел в лежании на диване, с просмотром кикбоксинга на большом экране и несколькими скромными бутылками пива для расслабления. Ближе к вечеру у меня в ухе прозвенел звонок, пробуждая меня от дремы. На сетчатке появилось напоминание: «Школа». Я встал, сполоснул лицо в раковине и направился вниз, в гараж.

Я ждал у ограды кладбища, сидя на глиммер-мопеде. Похоже, занятия в школе затянулись, уже двадцать минут восьмого – и до сих пор никаких признаков возвращающихся домой детей. Время тянулось невыносимо медленно, и я тосковал по сигарете. Еще через несколько минут меня начала мучить клаустрофобия, вызванная надетым на голову шлемом. Я сидел, чувствуя, как по лбу стекают струйки пота, и ждал, когда же начнется дождь, руки тряслись от жары, усталости или последствий алкоголя, дышать становилось все труднее и труднее. Я постарался делать глубокие вдохи и выдохи, но каждый раз, когда я всасывал воздух в замкнутом пространстве шлема, вкус у него оказывался таким, будто я снова вдыхал собственный пот, смешанный со страхом. Еще несколько минут – и я, не в силах больше терпеть, неловко слез с мопеда. Сорвав с головы шлем, я судорожно глотнул воздух и наклонился вперед, опершись руками о колени. Грудь моя тяжело вздымалась. Я выронил шлем на тротуар.

Удары у меня в груди замедлились. Я вытер с лица пот и посмотрел на школу. Детей по-прежнему не было. Надев очки с зеркальными стеклами, я достал из внутреннего кармана кожаной куртки пачку курева.

Огонек зажигалки был в дюйме от кончика сигареты, когда голос, тихий, совсем близко, произнес:

– Эндель?

Вздрогнув, я обернулся. Там стояла Цзиань, меньше чем в двух метрах, на лице неуверенная улыбка. Цзиань, в потертых джинсах и простой зеленой блузке, как всегда изящная, что давалось ей без каких-либо трудов. Прекрасная как всегда, никакой косметики, одинокая маленькая родинка под левым глазом на безупречной коже.

– О… – пробормотал я с сигаретой во рту. – Привет!

Склонив голову набок, Цзиань подняла брови.

– Ты как всегда лаконичен, Эндель. Что ты здесь делаешь?

– Ну… – Сняв очки, я поморщился от яркого света. Я поймал себя на том, что заливаюсь краской. – Просто решил покурить.

– Вид у тебя ужасный.

– Спасибо.

Цзиань позволила улыбке тронуть глаза.

– А запах еще хуже – как у спортивных носков, вымоченных в бурбоне.

Не удержавшись, я улыбнулся.

Цзиань посмотрела на мой глиммер-мопед, затем на школу, где из дверей наконец показались группы детей в красно-белой форме.

– Этот мопед я уже видела, здесь, в тени у ограды.

Ничего не ответив, я убрал зажигалку в карман, а сигарету в пачку.

Цзиань посмотрела мне в глаза.

– Так, значит, Эндель, это был ты? А я думала, какой-то извращенец, карауливший детей.

Я откашлялся, однако мой голос все равно прозвучал хрипло:

– Я… я просто хотел увидеть Кайли.

Цзиань медленно кивнула, и что-то в ней переменилось. У нее зажглись глаза.

– Знаешь, ты мог бы просто позвонить мне. Ты можешь видеться с ними в любое время.

– Цзиань… – пробормотал я, и это слово прозвучало как капитуляция. – Я жестокий человек. Тебе это известно.

Она на мгновение сдвинула брови.

– Кайли по тебе скучает. Вейчи по тебе скучает. – Она собралась с духом. – Я по тебе скучаю.

Когда Цзиань сказала «Вейчи», у меня в голове что-то дернулось.

– Вейчи? Это твоя новая дочь?

Она чуть склонила голову набок.

– Что ты имеешь в виду?

Я недоуменно уставился на нее. Я что-то упускал. Призрачное воспоминание, мелькнувшее на задворках моего пробуждающегося рассудка. Как будто я вошел в комнату с какой-то определенной целью, а теперь стоял посреди, не понимая, какого черта я здесь делаю.

– А ты что имеешь в виду? – ответил я.

Цзиань снова окинула меня взглядом с головы до ног, и выражение на ее лице стало таким, какое мне всегда виделось в моих снах: одновременно преисполненное отвращения, шокированное и печальное.

– Эндель, что ты сделал с собой?

Ощущение того, что я что-то упускаю, окрепло, и я тряхнул головой, словно стараясь резким движением освободить какую-то ускользающую мысль. Отступив на шаг назад, я задел ногой свой шлем. Он покатился по полимербетону, медленно вращаясь на месте, а мы с Цзиань продолжали смотреть друг на друга.

Наконец она моргнула, очень медленно, сомкнув веки на две бесконечно долгих секунды, а когда снова открыла глаза, ее лицо смягчилось. Она протянула руку.

– Эндель, она…

Но мой слух заполнился треском статического электричества, белым шумом, вгрызающимся в мои органы чувств. Я мог думать только о Цзиань, лежащей на буром деревянном полу нашей квартиры, рассеченная бровь кровоточит. Я подобрал с земли свой шлем и нахлобучил его на голову, снова и снова извиняясь.

Вскочив на мопед, я завел двигатель. Схватив меня за рукав куртки, Цзиань что-то крикнула, во весь голос, но ее слова унес ветер.

Я дал полный газ.

6

Я приехал прямиком к бару «Багровая улица» на набережной. Я попросил у бармена, которого все звали Мексиканцем Падди, бутылку; тот выполнил мою просьбу и продолжил вытирать белым полотенцем высокие стаканы для коктейлей. Падди был тощий китаец из Гонконга, говорящий на кантонском диалекте. Никто понятия не имел, как он заслужил свое прозвище.

Глядя на бой на экране в углу, я неторопливо разбирался с бутылкой. Опьянение жаждало накатиться на меня стремительно, однако сам я этого пока что не хотел. Я хотел запомнить Цзиань, стоящую у ограды в сгущающихся сумерках, улыбающуюся так, будто предательства и жестокости четырех лет не было и в помине. Я приказал булавке памяти воспроизвести ожидание у школы. Закрыв глаза, я смотрел со своего ракурса на события последнего часа – идеальная трехмерная запись, сделанная наноустройствами, подключенными к зрительному нерву, которые оцифровали картинку и сохранили ее в булавке памяти. Я прокрутил кадры школы в сумерках, то, как я стаскивал с головы шлем, наш разговор с Цзиань до того самого мгновения, как она смущенно улыбнулась мне. И приказал импланту остановить изображение.

Откинувшись на спинку стула, я закрыл глаза, уставившись на это изображение. Цзиань была в точности такой, какой я ее помнил. Едва заметный намек на новые морщинки под глазами, когда она улыбнулась, но и только, – течение времени обошло ее стороной. Я вздохнул. Цзиань: независимая, практичная дочь предпринимателя из Шанхая. Я до сих пор прекрасно помнил, без какой-либо искусственной помощи, как она выглядела, когда мы впервые встретились в баре в Городе Грез. Цзиань стояла рядом со мной в выцветших джинсах и высоких сапожках. Она заказала светлое пиво; я спросил, она пришла сюда посмотреть на бой? Цзиань сказала, что пришла потанцевать, и, смерив меня взглядом, с искрящимися весельем глазами спросила, не желаю ли я присоединиться к ней. Отдав свой билет первому попавшемуся на глаза пьянчуге, я предложил ей руку.

Такая прекрасная и умная, и такая чертовски хорошая. Глядя на нее, я просто не мог понять, почему эта женщина, у ног которой лежит весь мир, связалась с иммигрантом, уличным бандитом. Однако произошло именно это. Цзиань называла меня своим австралийским ковбоем, я называл ее своей китайской принцессой, и нам не было никакого дела до того, что думали о нас окружающие.

Это я помнил. Я не мог вспомнить, были ли мы счастливы, однако где-то в глубине души чувствовал, что были. Я не мог вспомнить, как долго продолжалось это счастье, а когда пытался вывести историю наших отношений на сетчатку, находил только крики и гневное молчание. Крики со стороны Цзиань, молчание с моей стороны. Одни и те же склоки, снова и снова, вариации на тему моего образа жизни или ее карьеры.

Когда я открыл глаза, образ Цзиань остался, висящий шагах в трех, видимый только мне и мне одному. Я оставил его на сетчатке. В конце концов, наверное, я забуду все остальное, за исключением этого краткого воспоминания; его я хотел сохранить.

Выкурив пачку «Двойного счастья», я болтал ни о чем с Мексиканцем Падди, пытаясь с помощью грога вернуть жизнь в свою омертвевшую грудь.

В какой-то момент дисплей на сетчатке глаза вспыхнул экстренной новостью, которая, как решил мой имплант, должна была меня заинтересовать. Закрыв глаза, я просмотрел сюжет про какие-то бандитские разборки. Жертва показалась мне знакомой: невысокий тип с пышной копной темно-русых волос, скорее всего, ненастоящих. Сознательно глупая подпись внизу поля зрения сообщила: «Обнаружен мертвым с пулевым отверстием в голове, дверь в квартиру выломана, полиция подозревает, что совершено преступление», красным светящимся голографическим шрифтом. Глядя на фото этого человека, я ощутил гложущее чувство «уже виденного» – в новостях говорилось, что это инженер в области нанотехнологий из компании «Бао-сталь».

Я тряхнул головой. Это ощущение накатывалось на меня постоянно. Я встречал человека, чье лицо казалось мне поразительно знакомым, но когда кивал ему и здоровался, он представлялся, называя имя, которое я никогда прежде не слышал. Порой у меня возникало чувство, будто я объект какой-то шутки, в которой участвует весь мир. В другие моменты – обыкновенно когда я пил, – я впадал в метафизику и гадал, может ли человеческий мозг предсказывать будущее, мельком увиденное во сне. Быть может, все это мы уже прожили раньше; «вечное возвращение»[20], как сказал тот тип. Затем меня охватывал безотчетный страх, по крайней мере на какое-то мгновение, мне начинало казаться, будто у меня есть дар предвидения, как в тех научно-фантастических книжках, которые читала Цзиань.

Однако в конце концов я просто мысленно усмехался. Наиболее вероятное объяснение заключалось в том, что я уже видел нечто подобное раньше, а мой замаринованный в бухле рассудок уже не мог находить разницу.

Вот какая последовательность мыслей пробежала у меня в голове, пока я смотрел сюжет об убитом белом типе. Покачав головой, я отключил поток и, мысленно усмехнувшись, налил себе еще виски.

Я пил до тех пор, пока картинка не потускнела и вечер не расплылся в «Великую пьянку», пока я не впал в пьяный транс, в котором, сидя в этом баре конкретно в этот момент времени, я мог находиться в любом заведении города, в любое время. В котором так много лет, так много дней могли запросто меняться друг с другом, а пьяный оставался тем же самым, перетекая из одного ощущения в другое. Моя жизнь разделилась на три состояния: состояние сна, трезвое состояние и пьянство, и пьянство доминировало уже так долго, что я гадал, не является ли именно оно реальностью, а сон и солнечный свет превратились в иллюзию.

Через… ну, я не могу точно сказать, сколько прошло времени, но в конце концов я выключил образ Цзиань на сетчатке. Застывшее изображение оставалось теплым и добрым, однако по мере того, как вечер затягивался, меня начинало от него тошнить. Я больше не хотел, чтобы Цзиань смотрела на меня своим готовым простить взглядом. Если смотреть в эти глаза слишком долго, можно было просто забыть истинную сущность моей натуры.

И вот настало время заняться тем, что получалось у меня хорошо.

Заведение скакало. Громкая музыка, разговоры, переходящие на крик, в воздухе плотное облако человеческих испарений. Жизнь бурлила вокруг меня, а я пил – черный островок в океане человеческих взаимоотношений.

Кто-то толкнул меня в спину.

Я отпил глоток виски.

Меня снова ударили, уже сильнее.

Я обернулся. Высокий китаец, крупные белые зубы, блестящая шелковая пестрая рубашка. Вместе с ним женщина, зубы такие же белоснежные.

– У тебя все в порядке, приятель? – спросил я.

Китаец посмотрел на меня сверху вниз.

– (Ты это мне говоришь, иностранец?)

– Похоже на то.

– (У нас какие-то проблемы?)

– Надеюсь на это.

Прищурившись, женщина подняла взгляд на своего спутника. Его улыбка на мгновение поблекла, затем зажглась снова, яркая, лишенная веселья. Китаец открыл рот, собираясь сказать еще что-нибудь, но ничего не придумал. Все те, кто не привык драться, такие: после того как нахлынет адреналин, они неспособны одновременно решать разные задачи.

Смерив китайца взглядом, я посмотрел на его спутницу.

– Сколько он берет? – спросил я у нее.

– (Что?) – не поняла та.

– Сколько? – ткнул большим пальцем в китайца я.

– (За что?)

– Он ведь торгует собой, так?

Женщина недоуменно молчала.

Я указал на шелковую рубашку.

– (Следи за своим языком!) – гневно произнес мужчина, выпячивая грудь.

– Смелый выбор фасона, – продолжал я. – Просто посмотрел на себя и подумал: «Я жиголо. У меня именно тот вид, что нужно».

– (Заткнись, пьяный хам! – прошипел китаец. – Ты на стуле-то едва сидишь!)

– Верно. Но ты не беспокойся, приятель: я блевану на тебя, и никто не заметит.

Женщина улыбнулась было, но тотчас же постаралась вытянуть свои губы в строгую линию.

Побагровев, мужчина стиснул кулаки. Я ждал. Музыка оглушительно гремела. Посетители кричали бармену, делая заказы. А тип в шелковой рубашке – ну, он нанес удар. Голова у меня дернулась вбок, накатилась боль и так же быстро отступила. Я развернулся к китайцу лицом, и тут это случилось – по его глазам стало понятно, что до него наконец дошло.

– Ой… – пробормотал он.

– Спасибо, – сказал я.

Схватив его за руку, я выкрутил ее и ударил по ней сверху другой своей рукой. Хрустнул локоть, китаец закричал. Женщина закричала. Я торжествующе выдохнул, чувствуя огонь в глазах, в зубах и в груди.

Я отпустил китайца, и тот упал на грязный пол, корчась от боли, а толпа вокруг нас расступилась. Все поспешили отойти подальше, и в освободившемся пространстве возник непрошеный образ: Цзиань, руки протянуты мне вслед, а я разворачиваюсь и запрыгиваю на глиммер-мопед. Она что-то кричит, в голосе отчаяние…

Стиснув зубы, я резко развернулся, перепрыгнул через барную стойку и вырвал бутылку у Падди из руки. Выпучив глаза, тот смотрел, как я раскрыл рот и вылил в него содержимое бутылки, не обращая внимания на то, что пью, огонь обжигал мне грудь, и мне требовалось его загасить, убить навсегда.

Люди кричали. Кто-то попытался меня схватить.

Ну, и после этого все понеслось вниз по склону.

Мексиканец Падди и два вышибалы попытались меня удержать, но я уже почувствовал вкус крови, разбивая лица и ломая грудные клетки всем, кто оказывался в пределах досягаемости. Меня ударили по спине бильярдным кием, а когда я обернулся к человеку, который это сделал, тот просто отбросил сломанный кий и убежал. Я ревел, жаждая продолжения. Однако никто не собирался мне его давать. Никто не желал удовлетворить мои потребности. Заведение опустело, и я остался один, если не считать шума. Шум, заполнивший мое сознание подобно летней грозе, никуда не уходил, просто не уходил – и всё.

Вангаратта Нгуен прибыл одновременно с полицейскими. К этому моменту я сидел на одном из уцелевших столиков, тщетно стараясь вытащить окровавленными пальцами сигарету из пачки. Дальше после этого все смешалось.

Я мог бы прокрутить события этого вечера с булавки памяти, посмотреть, как я себя вел. Однако я уже давно не оглядывался на пьянство. Ненависть к самому себе, которую испытывает алкоголик, достаточно сильна и без постоянных повторов, блин.

Так что, скорее всего – но точно сказать не могу, – Вангаратта откупился от Мексиканца Падди и полицейских, как обычно. Но все-таки заключительный момент я помню: Вангаратта запихивает меня лицом вниз на заднее сиденье своей машины и говорит: «Дальше так продолжаться не может, Эндшпиль. Даже у тебя есть свои пределы».

– Я знаю, – пробормотал я. – Знаю, но просто не могу остановиться.

Однако Вангаратта меня не слышал. К этому моменту он уже сидел спереди и вез меня домой, а мое лицо было вжато в кожаную обивку сиденья, заглушавшую мои слова.

Мне снилось:

– Да, мы переспали, и что с того?

Вздрогнув, я оборачиваюсь, и это она, Цзиань, стоит, скрестив руки на груди, волосы забраны назад, на лице ни тени обычной улыбки.

Я поднимаюсь на ноги, сигарета болтается на нижней губе, и тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Лицо Цзиань остается бесстрастным.

– Это случилось на вечеринке, я слишком много выпила. Он был очень настойчив, я не виделась с тобой уже две недели, и это произошло. Это просто… это просто… – Умолкнув, она подносит руку ко лбу.

Мы в нашей крохотной квартире на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с золотыми силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Мои ноздри наполняет аромат благовоний, которые Цзиянь жгла по вечерам.

Аромат рассеивается, и я повторяю, уже громче:

– Ты о чем, твою мать?

– Не строй из себя крутого! – говорит Цзиань, расплетая руки.

– ТЫ О ЧЕМ, ТВОЮ МАТЬ? – шагнув вперед, ору я.

Цзиань отступает на шаг назад. В ее глазах сверкает страх.

– Не угрожай мне, Эндель!

Я надвигаюсь на нее, стиснув кулаки.

7

Через несколько дней – а может быть, прошел месяц, полной уверенности быть не может, – я сидел вместе с Вангараттой и его женщиной, Четырехрукой Ха, в «Максуини», ирландской пивной в «Венеции». Фальшивая ирландская пивная в гостинице, построенной на земле, отвоеванной у моря, по образу и подобию давным-давно снесенного казино в Лас-Вегасе, которое, в свою очередь, было вдохновлено одним европейским городом, уже скрывшимся под водой. Иллюзия, построенная на мечте, построенной на стершемся воспоминании. Возможно, именно поэтому я время от времени прихожу сюда.

Обыкновенно я могу забыть всё. Пьянство, препараты мистера Лонга и эпидемия потери памяти, охватившая в настоящее время весь мир, означают то, что я, как правило, живу на тонкой грани настоящего. Однако последние несколько дней я постоянно возвращался к лицу Цзиань, к тому, какое выражение было на нем, когда она говорила со мной. Я неоднократно пересматривал эту запись, для полной уверенности, чтобы напомнить себе. Цзиань не злилась, не была напугана, по крайней мере сначала. А когда она кричала мне вдогонку, а я уезжал на глиммер-мопеде, – звук был неразборчив, – она сказала… что-то. Что-то такое, что вечно висело на границе моего сознания, где-то глубоко в голове, упорно не желая раскрыть свою тайну.

Всякий раз, когда я вспоминал крик Цзиань, у меня щемило в груди. Что-то было не так, и мне нужно было поговорить, выяснить, что происходит. Вангаратта и Ха были единственными, с кем я общался в последнее время. Время от времени они приглашали меня к себе домой на ужин; мы пили рисовое виски и играли в классические видеоигры на экране во всю стену, со смехом и криками мчась на маленьких машинах по психоделической трассе и стреляя друг в друга черепаховыми панцирями.

Четырехрукая работала в службе развлечений гостиницы «Гранд-Лиссабон». Шесть вечеров в неделю плюс субботнее утро она жонглировала сверкающими ножами, кирпичами, горшками с цветами и горящими факелами, а в это время вокруг на сцене крутились акробаты. Потрясающая демонстрация тонкой моторики, на которую не обращали абсолютно никакого внимания игроки в «пай-гоу»[21], заполнившие просторный игорный зал. Ха коротко остригала волосы, чтобы они случайно не зацепились за предметы, которыми она жонглировала. Она была слишком хороша для такой дерьмовой работы. Ха много сквернословила. Мне она нравилась.

Вангаратта и Четырехрукая сидели напротив в темно-зеленых креслах, поглощая пиво пинтами за столиком из темного фальшдерева, девственно чистым, как и весь зал. Покрутив в руках большой стакан пива, я сказал:

– Тут что-то не так, ребята. Мои воспоминания – они… они все смешались. Теперь я уже больше не могу разобрать, где сон, а где реальность.

Мельком бросив взгляд на Вангаратту, Ха снова посмотрела на меня. Обыкновенно говорила в основном она. В отличие от Вангаратты, Ха родилась и выросла во Вьетнаме, и тем не менее английским она владела практически безукоризненно.

– Тебя это уже давно беспокоит, Эндель, – сказала она.

– Точно.

– Я полагала, ты собираешься к кому-нибудь обратиться по этому поводу.

– Да, я подумывал об этом.

– Когда мы в прошлый раз встречались здесь, ты сказал, что уже принял решение.

– В прошлый раз?

– Долбаный пьянчуга! – Ха подняла брови. – Прекрати высасывать кварту виски за завтраком – и ты увидишь, что все проблемы с памятью исчезли словно по волшебству.

– Что ты имела в виду – в прошлый раз?

– Три недели назад. Ты не помнишь?

Я покачал головой.

– Вот о чем я говорю. – Осушив стакан, я вытер губы тыльной стороной ладони и сказал: – Вангаратта, ты никогда не задумываешься о том, что делают с твоей булавкой памяти, когда ее у тебя извлекают?

– Если честно, нет, – пожал плечами он.

– Разумеется, мы задумываемся, – сказала Ха. – Но мы иногда сверяем наши линии времени, и они всегда совпадают.

– Правда?

Ха отпила глоток пива.

– Да.

– Ха, а ты сама когда-нибудь отдавала свою булавку?

– Нет, – нахмурилась она. – Разумеется, не отдавала.

– По крайней мере, ты этого не помнишь.

– Ни у кого нет причин просить об этом, а у меня нет причин соглашаться.

– Причины появились бы, если бы потребовалось, чтобы ты обеспечила алиби Вангаратте. Чтобы ваши воспоминания были синхронизированы, на тот случай, если полиция захочет проверить какой-нибудь определенный временно́й отрезок. Что-нибудь такое, что будет выглядеть разумно. Что-нибудь такое, на что ты согласилась бы.

– Но меня никогда ни о чем… – Ха осеклась. – Понимаю. Да, я понимаю, что ты хочешь сказать.

– Мне нужно обратиться к кому-нибудь, – продолжал я, – чтобы выяснить, какие мои воспоминания были подправлены. Выяснить… – Обнаружив, что стакан у меня пустой, я подал знак бармену. Тот кивнул.

– Выяснить что, Эндель? – спросила Ха. Что-то в ее взгляде подсказало мне, что ответ ей уже известен.

– Я хочу выяснить, что случилось у нас с Цзиань. Что пошло не так.

– Я повторю тебе то же самое, что говорила в прошлый раз, когда мы сидели здесь, – покачала головой Ха. – Это плохие воспоминания, Эндель. Незачем их ворошить.

– Я не могу остановиться. У меня в голове происходит что-то… что-то неотвратимое.

– Вот как? – откинулась назад Ха. – На мой взгляд, единственное неотвратимое – это подпитанная виски ракета самоуничтожения, на которой ты несешься в небо. Неотвратимость земного притяжения.

Я вопросительно поднял брови.

– Земное притяжение и мнения окружающих. Например, дешевой жонглерки, читающей мне лекции о том, как правильно распорядиться собственной жизнью.

Легкая улыбка тронула уголки ее губ.

– Да. Три великие определенности нашей жизни: сила притяжения, мнения окружающих и то, как ты, пошатываясь, вваливаешься к нам домой в воскресенье на обед, воняя прокисшим пивом и трехдневным по́том.

Мы все дружно рассмеялись.

– Ты точно не австралийка? – спросил я. – Говоришь ты как вылитая уроженка Австралии.

– У меня легко получается говорить разные гадости, если ты это имел в виду.

Улыбнувшись, мы снова принялись за пиво.

По мере того, как пустели наши стаканы, наши улыбки гасли.

– Цзиань была моей подругой, – посмотрев на меня, сказала Ха. – Мне тоже ее не хватает. Но посмотри на то, какой образ жизни ты ведешь. В этом мире ты не можешь завести детей. – Она накрыла руку Вангаратты своей. – Мы с Дэвидом говорили об этом. Если нам когда-нибудь удастся завести детей… – Она понизила голос. – Если у нас когда-нибудь будут дети, Эндель, мы уедем отсюда. Этот город – он просто затягивает тебя в свою черную бездонную пасть, не оставляя ничего.

Я забыл о том, что настоящее имя Вангаратты[22] – Дэвид, поэтому какое-то мгновение недоумевал, о ком говорит Ха. Однако то, что она сказала насчет города, была правда.

После этого мы говорили ни о чем; никто не хотел бередить старые раны. Наконец Вангаратта и Ха поднялись из-за стола, сказав, что им пора. После того как они ушли, я выпил несколько пинт пива, закусывая хрустящими куриными крылышками из сои, макая их в острый соус. Посетители приходили и уходили, в основном туристы из материкового Китая, изредка состоятельные европейцы. Я с некоторым любопытством разглядывал евров, после чего возвращался к своим мыслям. В настоящее время эта порода людей была вымирающей. Еще один сон наяву в Макао.

Я вздохнул. Мне нужно было убедиться насчет Цзиань. Нужно было встретиться с тем человеком, встречаться с которым такому типу, как я, было никак нельзя.

8

Вычеркивательница оказалась моложе, чем я ожидал, лет тридцать пять, не больше. Смуглая, вероятно, из Южной Европы, она была в голубом шелковом ципао[23], распущенные черные волнистые волосы ниспадали до плеч. Имя «Вычерк. Алетия Милас» светилось мягким зеленым голографическим шрифтом на черной лакированной табличке на письменном столе из темного дерева. Посреди стола сияла в тусклом свете резная пепельница, тоже деревянная. Настоящее дерево, вероятно, плоды прибыльной профессии. На двух из четырех стен висели большие гибкие экраны, их черные рамки оставались пустыми.

Сами стены были завешены картинами, многими рядами черно-белых изображений. Простые картинки: стиснутый кулак, черный на белом; большие полные губы, белые на черном; клевер с четырьмя лепестками, пронзенный крестом; револьвер; латинская буква «S»; черный Будда на белом фоне; белый слон на черном фоне; черная танцовщица, исполняющая танец живота, на белом фоне; игральная карта, туз пик; высокая шляпа-цилиндр; прописная буква «С» со строчной «с» внутри; оптическая иллюзия Эшера[24], изображающая человека, поднимающегося вверх и вверх по бесконечной замкнутой лестнице – и так далее, заполняя стены от пола до потолка. Единственными вариациями среди рядов картинок были гибкие экраны, а позади Вычеркивательницы – голографический пейзаж: буколическая пастораль, много зелени, дует мягкий ветерок, неспешно плывут белые облака, бесшумно шелестит листва.

Откинувшись на спинку черного эргономичного кресла, Алетия Милас сплела пальцы.

Я постоял, оценивая ее.

– Вы ожидали увидеть какого-нибудь китайца? – спросила Вычеркивательница, по-видимому, прочитав мои мысли.

– Я хочу сказать… – начал было я, затем пожал плечами, признаваясь без слов: «Да».

– Греческая цивилизация также славится своими познаниями в области памяти.

– Неужели?

Женщина покачала головой и на мгновение закрыла глаза, скрывая свое раздражение.

Стряхнув ощущение уже виденного, я сказал:

– В любом случае, здравствуйте, госпожа Вычеркивательница.

– Зовите меня просто Алетией.

– Ну а я Эндель. Эндель Эббингхаус.

Она еще какое-то время молча смотрела на меня, подняв одну густую черную бровь, словно веселясь какой-то шутке, которую я не понял. Затем бровь приняла положение «вольно», и Алетия сказала:

– Эндель Эббингхаус – это ведь голландское имя, правильно?

– Нет.

– Тогда мексиканское?

– Мексиканское? – Я прищурился. Определенно не понимая шутку.

– Немецкое?

– Я австралиец, – кивнул я, – но вы правы: имя немецкое.

Алетия указала на стул напротив. Я сел.

Только я начал говорить, она подняла руку и сказала:

– Дайте-ка я сама догадаюсь. Вас донимают одни и те же повторяющиеся сны, но вы уже не можете точно сказать, видения это или реальность. Вы начинаете беспокоиться, что, возможно, ваш улиточный имплант подцепил вирус памяти. Вы заново пересматриваете события своей жизни, вспоминая прошлое, однако они кажутся вам ненастоящими, словно из чьей-то чужой жизни. Иногда вы оказываетесь в баре или ресторане и не можете сказать, как вы сюда попали, или стоите на улице в растерянности, не зная, какой сегодня день и куда вы направляетесь. Вам кажется, будто вы уже всё видели, будто то же самое происходило с вами час, день, месяц назад. – Алетия склонила голову набок. – В кармане вашей куртки зеленый стеклянный флакон. В этом флаконе жидкость, которую вы добавляете в алкоголь, по несколько капель. Вы делаете это регулярно, по требованию своего работодателя, которого вы отказываетесь назвать, в профессии, которую вы отказываетесь обсуждать. – Она вопросительно подняла брови. – Правильно?

Я заерзал на стуле.

– Какого хрена?

– Это вы мне скажите, Эндель.

Стиснув зубы, я снова заерзал.

– Бред какой-то! Что здесь происходит?

Вычеркивательница выдвинула ящик стола и достала оттуда изящный нефритовый портсигар. Открыв его, она вытащила тонкую белую сигарету и посмотрела на меня.

– Я не умею читать чужие мысли, мистер Эббингхаус; просто у меня хорошая память. – Она зажгла сигарету нефритовой зажигалкой в тон портсигару и затянулась, на мгновение закрыв глаза. Медленно выпустив дым носом, Алетия повторила: – Просто хорошая память. Однако наш мир стал таким, что сейчас хорошую память можно ошибочно принять за магию.

При виде того, что она курит, мне тоже захотелось, и я закурил «Двойное счастье». Напряжение в подбородке несколько ослабло, после того как я сделал глубокую затяжку.

– Мне нужно что-то более конкретное, чем ваше слово, госпожа Вычеркивательница.

– И вы получите кое-что гораздо лучше моего слова, но сначала я должна попросить вашу булавку памяти, – сказала Алетия, протягивая руку.

– Зачем?

– Потому что вы хотите, чтобы я ее изучила.

– Вздор! – помолчав, сказал я. – Если я бывал здесь раньше, как вы утверждаете, вы уже сняли копию.

Постучав зажигалкой по столу, Вычеркивательница смерила меня взглядом.

– Вы правы. Тем не менее мне нужно, чтобы вы мне ее дали, в качестве меры предосторожности. Я оставлю ее здесь, прямо на виду. Полагаю, вы понимаете, почему.

Да, я понял. Я нажал пальцем на холодную сталь улиточного импланта, пробормотав ключевую фразу. Головка булавки вылезла на несколько миллиметров, и я подцепил ее ногтями.

Алетия указала взглядом на гибкий экран справа от меня.

– А теперь смотрите, – сказала она, после чего обратилась к экрану. – Вывести визуальное изображение моей последней встречи с Энделем Эббингхаусом. Воспроизвести с самого начала.

Пустота в рамке на мгновение вспыхнула золотистым сиянием, после чего появилось трехмерное изображение, заснятое в этом самом кабинете. Я увидел самого себя, заходящего сюда.

Вычеркивательница откидывается на спинку черного эргономичного кресла, ее пальцы сплетены. Ракурс нанокамеры подчеркивает изгиб ее груди под зеленым шелком ципао.

Я вижу, как я говорю:

– Вы Вычеркивательница?

– Да, – кивает она. – Зовите меня Алетия.

– Ну а я Эндель. Эндель Эббингхаус.

Она поднимает одну густую черную бровь и говорит:

– Эндель Эббингхаус – это ведь голландское имя, правильно?

– Нет.

– Тогда мексиканское?

– Мексиканское? – Я прищуриваюсь. – Нет.

– Я пошутила, – улыбается она. – Разумеется, имя немецкое.

– Да, имя немецкое, – медленно киваю я.

Алетия указывает на стул напротив. Я сажусь.

– Стоп! – Изображение застыло, и Алетия посмотрела на меня. – Вам это не показалось знакомым?

– Это тот разговор, который состоялся у нас только что. Ничего не понимаю.

– Нет, – покачала головой она. – Обратите внимание на то, что на мне надето.

Ее элегантное ципао от горла до щиколоток было из голубого шелка с серебристой отделкой, переливающегося в неярком свете. Я перевел взгляд на изображение, застывшее, повисшее в воздухе. На нем платье было зеленым.

– Какой-то фокус, – пробормотал я.

– Эта запись была сделана три недели назад. Вы пришли сюда, мистер Эббингхаус, и рассказали мне всё.

Я выпустил густое облачко табачного дыма. Какое-то устройство в потолке бесшумно всасывало лениво извивающиеся струйки, оставляя воздух чистым и свежим.

– Всё?

– Ну, не совсем всё. Но я провела диагностику скана булавки памяти, за что вы мне заплатили. Я увидела несколько весьма неприятных инцидентов, которые могли быть реальностью, а могли и не быть. Кое-что вы рассказали мне сами. Вам пришлось это сделать, для того чтобы у меня появились какие-то отправные точки, чтобы ориентироваться в вашей линии памяти.

– Я бы ни за что этого не сделал.

– С юридической точки зрения наша встреча была конфиденциальной. – Затянувшись, Алетия выпустила ленивое облачко дыма и продолжала: – Но, разумеется, вы не из тех, кого заботят юридические формальности. Я могу прямо сейчас вывести запись нашего разговора, если хотите, чтобы вы сами во всем удостоверились.

– Нет, – покачал головой я. Чувствуя, как в подсознании нарастает новое напряжение. Эта женщина представляет опасность. Она уже побывала у меня в голове, и вот теперь я, возможно, собираюсь пустить ее туда вторично. А там много такого, что не должно увидеть свет дня. – Нет. Расскажите мне еще раз. Я хочу понять, что со мной происходит. Мне нужно знать, где реальность.

9

Вычеркивательница Алетия Милас вздохнула.

– В моем ремесле мне постоянно приходится повторять одно и то же.

– А мне в моем ремесле постоянно приходится ломать людям коленные чашечки. В каждом роде занятий есть свои неприятные обязанности.

Алетия молча посмотрела на меня, стараясь сохранить свой профессиональный лоск. Сперва ей удавалось меня обмануть, однако теперь я явственно видел ее страх: напряжение в плечах, то, как она слишком часто моргала, словно какой-то инстинктивный спусковой механизм у нее в сознании пытался отменить ситуацию, в которой она оказалась по моей милости.

Одной рукой расправив платье на коленях, Алетия уселась поудобнее.

– Факты таковы: у девяноста процентов населения органическая память практически полностью атрофировалась. В настоящее время естественная память – это жалкие разрозненные обрывки, в основном то, что мы называем «картинами прошлого» из детства и юности – зачаточные ощущения, которые мы помним, как бы слабо ни работала наша память. Однако в общем естественная долговременная память постепенно исчезает. – Она ткнула в мою сторону сигаретой. – Полагаю, вы знакомы с теориями насчет того, почему это происходит?

– Я где-то читал, все дело в генной инженерии, отравляющей пищевую цепочку.

– Ну, это самая глупая теория, но вы правы.

Я стиснул челюсти.

– Другая заключается в том, – продолжала Алетия, – что какой-то вирус заразил нанотехнологии, заключенные в улиточном импланте и зрительном нерве, одним из последствий чего явилось ослабление функций памяти. Это весьма популярная теория, однако она ошибочна.

На мой взгляд, все дело вот в чем: пристрастие к открытому каналу изменило головной мозг. Человеческий мозг – это очень мощный инструмент, однако он легко поддается внешнему влиянию. Наши нервные пути обладают способностью приспосабливаться; они изменяются по мере того, как изменяется мир вокруг нас: в ответ на психологические травмы, на изменения в языке, в окружающей среде, а также с внедрением новых технологий в повседневную жизнь.

Величайшей технологической революцией последних тридцати лет явился улиточный глиф-имплант. Он открывает нам доступ к открытому каналу, передает и принимает информацию прямиком из головы, каждую минуту нашего бодрствования. По иронии судьбы, это оказало огромное воздействие на ту часть человеческого мозга, которая не менялась тысячелетиями, – на то, что досталось нам в наследство от неандертальцев. Этот древнейший участок мозга, как основной инстинкт самосохранения, настроен на поиск новой информации. Но если раньше он использовался для поиска еды, поиска укрытия и наблюдения за изменениями погоды, теперь он охотится в открытом канале. Он дает человеку-пользователю выброс дофамина с каждым новым фрагментом бесполезной информации, с каждым новым подключением к социальным сетям, с каждым предупреждением, поступающим на дисплей на сетчатке глаза. Практически все население в буквальном смысле превратилось в наркоманов, но только зависимость эта от естественного наркотика.

Новые технологии перекроили сеть нервных путей. Человеку требуется десять минут, чтобы закодировать воспоминания. Всего десять минут они прыгают где-то на задворках сознания, прежде чем сохраниться в памяти. Проблема в том, что человеческий мозг больше не способен удерживать какую-то одну мысль в течение десяти минут; для нас удержать ее всего одну минуту – уже большая проблема. Поэтому коллапс памяти происходит на самом базовом уровне – при кодировании информации. У нас плохая память не потому, что у нас проблемы с хранением и извлечением наших впечатлений, а потому, что они просто не абсорбируются в память.

Я позволил ей выговориться, но, на мой взгляд, она так и не сказала ничего существенного.

– На все это мне глубоко наплевать. Булавки памяти решили все проблемы.

– Ах да, булавка памяти, – покачав головой, сказала Алетия. Загасив окурок, она зажгла новую сигарету, на мгновение задержав взгляд на застывшем изображении нас с ней на гибком экране. – Большинство людей считают булавки памяти нашим спасением. Искусственная запись и копирование, дающие всем и каждому способность фотографической памяти. Однако я смотрю на это иначе. – Алетия взяла со стола мою булавку. – Это последний гвоздь в гроб памяти. Булавка памяти обеспечивает то, что участки головного мозга, необходимые для формирования воспоминаний, больше не нужны. Неиспользуемые, они атрофируются. Исторически ослабление памяти, по каким бы то ни было причинам, происходило постепенно. Десятилетие за десятилетием внимательность и способность запоминать медленно сползали вниз по пологому склону. Но затем появились булавки памяти, и произошло падение с обрыва.

– Вы так и не перешли к сути дела, госпожа Вычеркивательница.

– Да, то же самое вы сказали и в прошлый раз.

– Я и тогда был так же прав.

Алетия покрутила мою булавку в свете лампы.

– А суть дела вот в чем: каждый, в чьи руки попадет вот это, может сделать с вашим рассудком все что угодно. Загрузить любые воспоминания, какие только пожелает.

Я пожал плечами, изображая безразличие.

– Это часть моего ремесла.

– Идиот! – просвистела Алетия сквозь стиснутые зубы. – Это не просто какая-то уловка, предназначенная для того, чтобы обводить вокруг пальца полицейских следователей. – Она постучала пальцем себе за ухом, по пустому месту, где должен был бы находиться улиточный имплант. Я удивился: давно мне уже не приходилось встречать неподключенного человека. – Это твоя душа! – продолжала Алетия. – Это всё, чем ты являешься, все твои ощущения от окружающего мира, твои страхи и фобии, дружба и ненависть, ошибки и триумфы. Все, кого ты любил в этой жизни, все, кто был тебе дорог, все фибры твоей натуры – вот что такое память. Это общий итог твоего существования, это всё за исключением тонкой грани настоящего.

Страх исчез, сменившись нескрываемым отвращением.

– И такие, как вы, просто отказываются от этого!

Я молчал, позволяя информации осесть и успокоиться. Алетия была права, и я это знал. Я чувствовал это всякий раз, когда отдавал булавку памяти. Однако в глубине души алкоголик также сознает, что выпивка его убивает. Просто человек слишком труслив, чтобы покончить со всем разом. Я отдавал булавку, поскольку жаждал стирания, жаждал спрятать свое черное сердце, даже от себя самого.

– Булавка хранит только трехлетний промежуток времени, – сказал я. – Так что, по крайней мере, я могу быть уверен, что если мне удалось запомнить что-либо более раннее, это произошло на самом деле, правильно?

– Нет.

– Нет?

– Обыкновенно ложные воспоминания и стирания памяти применяются только по отношению к жертвам психологических травм, в качестве средства помочь им жить дальше. В этом случае все изменения памяти являются законными, прозрачными и документированными. Но уже мне приходилось иметь дело с теми, кто занимается вашим ремеслом, и тут далеко не все так просто. Когда вам загружают ложное воспоминание, в первый раз вы его просматриваете поздно вечером, так?

Я молча кивнул.

– Это делается для того, чтобы человек оценил общий контур своего нового воспоминания. Затем оно уже кодируется в память в процессе быстрого сна, с помощью вставки определенных образов и фраз в сновидения. Этот способ более эффективен, поскольку во сне рассудок может сосредоточить на чем-то внимание дольше, чем в период бодрствования. Так что если это происходит, мистер Эббингхаус, кто может поручиться, что вам в сон не вставляют эпизоды из вашего детства или юности? Троянские воспоминания, спрятанные где-то в другом месте булавки?

– Но… – Я покачал головой. – Детство? Я бы понял. По весу воспоминаний я бы определил, где реальность, а где воображение.

– Нет, – возразила Алетия. – Отличить истинное воспоминание от воображаемого практически невозможно. Ложные воспоминания могут мучить человека, возможно, он даже попытается их отвергнуть, однако с научной точки зрения определить между ними разницу невозможно. Результаты исследований дают однозначный ответ. Помочь может только независимая проверка. Рассказ свидетеля, просмотр потока памяти постороннего человека.

– То есть даже вы не можете определить разницу?

– Нет, если только не окажется каких-либо дефектов загрузки, бросающихся в глаза.

– И я тоже не могу? У себя в голове? – Казалось, у меня под ногами разверзлась земля, открывая бездонную пропасть.

Вычеркивательница вздохнула.

– Послушайте, помните, я говорила про картины прошлого? В них нередко сочетаются мнемонические элементы, подделать которые невозможно. Например, воспоминание запаха во время какого-то конкретного события. Этого никто не может знать. Кроме вас. Но…

Я подождал.

– Но?

Она снова постучала зажигалкой по столу, словно обдумывая, что сказать мне.

– Позвольте рассказать вам одну историю. Я так понимаю, вы знаете Ричарда Хо?

– Вы имеете в виду того типа, которому принадлежит половина казино в Макао? Да, я его знаю.

Алетия кивнула.

– Когда он был совсем маленьким – только-только начинал ходить – няня повезла его в коляске на прогулку на набережную. Разумеется, няня была европейкой, француженкой, если не ошибаюсь. Она возила его гулять очень рано, в пять утра, поскольку спал он отвратительно. В общем, в тот день два парня – няня говорила, они были вьетнамцами, – попытались похитить маленького Ричарда. Один оглушил няню, другой схватил коляску. Няня кричала и дралась, едва не выцарапала глаза одному из нападавших. Они убежали, ребенок остался цел и невредим.

Ричард Хо запомнил это нападение в мельчайших подробностях. Десятилетия спустя воспоминания оставались кристально чистыми: в чем была одета няня, что сказали ей нападавшие, кровь у нее под ногтями, как она плакала и прижимала малыша к себе, багровый рассвет.

Глубоко затянувшись, Алетия поставила локоть на подлокотник кресла.

– В этой истории есть всего одна мелочь: это полная ложь. Много лет спустя, когда Хо уже стал взрослым, няня сама обратилась к нему и вернула платиновое ожерелье, вознаграждение, полученное ею в благодарность от его родителей. Она призналась, что весь ее рассказ от начала до конца был вымыслом. Ей отчаянно были нужны деньги. У нее заболел сын, и она хотела заплатить за нанопрепараты, которые должны были его исцелить. Но, по ее словам, она так и не смогла заставить себя продать ожерелье – таким сильным было чувство вины. Няня сказала, что увидела Хо по си-каналу, рассказывающего эту историю, и поняла, что больше не может держать это в себе.

То есть налицо полный вымысел, который Хо помнил как твердую, словно алмаз, реальность. Он помнил все это так ярко и отчетливо, потому что родители много раз рассказывали ему эту историю в детстве. Он верил в нее, потому что память легко поддается внушению. Задумайтесь над этим, мистер Эббингхаус. Все это случилось до появления булавок памяти, однако какая-то малообразованная эмигрантка из Франции смогла внушить идеальные ложные воспоминания ребенку из одного из самых богатых семейств Азии. Если человеческая память настолько сильно подвержена словесному внушению, только представьте себе, чего можно добиться с помощью потока с видео высокого разрешения и стереозвуком, выведенного на сетчатку.

Я неуютно заерзал.

– Только представьте себе, мистер Эббингхаус, что происходит, когда вы еще больше усугубляете все с помощью препаратов, воздействующих на память. – Алетия протянула руку. – Не хотите передать мне тот стеклянный флакон, который вы постоянно носите с собой?

Похлопав по карманам, я отыскал тот, в который положил флакон, и протянул его Вычеркивательнице. Флакон засиял зеленым светом у нее в руке.

– Этот препарат называется неотебейн, – продолжала Алетия. – Мы, Вычеркиватели, называем его «бичом памяти». Это утонченная версия того, что лет двести назад было известно как опиум. По сути своей, если отбросить то, что это наркотик, к которому вырабатывается стойкое пристрастие, препарат вызывает кратковременную амнезию. Он растворяет даже остаточные фрагменты естественной памяти – краски, звуки, обрывок фразы, возможно, услышанной вами. И теперь у вас в голове больше нет никаких сомнений в том, что загруженные в имплант воспоминания являются настоящими. Это действенный способ обмануть рассудок, помочь новым воспоминаниям укорениться. Тем, кто загружает вам новую линию времени, достаточно лишь засеять ложные воспоминания чем-то таким, что произошло на самом деле. Чтобы они стали более правдоподобными. И в этом случае при сочетании с «бичом памяти» вы не отвергнете свои новые воспоминания, ни сознательно, ни подсознательно.

У меня в груди разрастался страх. Страх относительно глубины моих иллюзий, относительно действий, совершенных мною, того, кого я убил, того, кто я такой на самом деле. Быть может, в действительности я никого не убивал. А может быть, сотня невинных погибла от моей руки. Не было никакого способа выяснить это наверняка.

Я подумал про мистера Лонга, смотрящего прямо сквозь меня своими мертвыми глазами. О, я убивал ради этого мерзавца. Виновный, невиновный, правый, неправый – он приказывал это сделать. А я… я выполнял то, что было мне поручено, ибо я жестокий человек. И это никакая не иллюзия.

Затем я подумал про Цзиань, про то, как она смотрела на меня у кладбища, и какую боль это во мне вызвало. Я вскинул подбородок.

– Вот только здесь, – сказал я, указывая пальцем на сердце, – здесь я каким-то образом пойму, что тут что-то не так.

– Да, мистер Эббингхаус, какое-то время, – вздохнула Алетия. – Мы называем это эмоциональным резонансом. Но даже он затухает. Еще год, от силы два – и вы станете полностью таким, каким вас хотят видеть. Вы станете таким, каким вас запрограммировали, просто инструментом, выполняющим чужую волю. Вы превратитесь в послушную марионетку, лишенную собственной памяти.

После этого я долго сидел молча, курил, тщетно пытаясь понять, насколько серьезны последствия всего этого.

– Значит, никак нельзя выяснить, как глубоко все это проникло? – спросил я наконец.

10

– Очень глубоко, Эндель. – Вычеркивательница подалась вперед. – Позвольте задать вам вот какой вопрос: когда вы вызываете свои воспоминания на сетчатку, каков ваш эмоциональный отклик?

– Что?

– Проблема всех этих ложных воспоминаний в том, что они лишают человека всех настоящих чувств. Искусственные воспоминания имеют только звуковой и зрительный компоненты. С ними не связаны никакие переживания, потому что на самом деле ничего этого не было. Вы чувствуете равнодушие, пустоту, отчужденность, так?

Я пожал плечами, выражая свое согласие.

– А исходящий от вас запах говорит о том, что у вас определенно проблемы с выпивкой.

Я сверкнул на нее глазами.

Не обращая на меня внимания, Алетия продолжала:

– Это обычные симптомы проникающего воздействия на память. Вы прибегаете к наркотикам не ради кайфа как такового, а чтобы вернуть себе способность чувствовать. Среди таких марионеток, как вы, очень высокий процент злоупотребления наркотическими препаратами.

– Но история Ричарда Хо – вы говорите, не было бы никакой разницы, даже если бы у меня была хорошая память? Просто в этом случае уже память сношала бы меня так, как сейчас меня сношает мой… мой хозяин?

– Нет, – возразила Алетия, и у нее зажглись глаза. – Я говорю, что естественная память прекрасна. Я говорю, что она помогает лучше понимать окружающий мир. Она добавляет новый слой значений всякий раз, когда человек что-либо вспоминает. Сканы нанотранса показывают, что каждый раз, когда человек вызывает какое-то воспоминание, оно оказывается новым, создающим новый нейропуть. Интегрированным со всеми неповторимыми ощущениями, испытанными с того момента, более сложным, более живым. Естественная память многомерна, заряжена эмоциями, которые никогда не сможет подделать или скопировать никакая машина. Это означает, что с течением времени воспоминания поют пережитыми нами впечатлениями, нашим взаимодействием с окружающим миром.

Пение меня нисколько не волновало. Меня больше беспокоило то, являюсь ли я безжалостным убийцей.

– Так что же мне делать? – спросил я.

– На самом деле нет действенного способа исправить все повреждения и даже просто определить, что повреждено. Если только… – Алетия умолкла, наморщив лоб.

– Если только…

– Если только не обратиться к более устойчивым видам памяти, которые, возможно, у вас еще сохранились. Осязательная память, сохраняющая ощущения от прикосновений. Это чувство очень устойчиво. Определенные предметы помогут вам установить связь со своим прошлым, если взять их в руку. Другой вид памяти – обоняние; иногда какой-то запах может вызвать целую цепочку воспоминаний. – Она пристально посмотрела мне в лицо. – Ваша жена, которую вы постоянно вспоминаете.

– Да?

– Кажется, ее зовут Цзиань? Когда вы с ней, то, как от нее пахнет, то, как она к вам прикасается… возможно, это могло бы вернуть какие-то…

Мое лицо стало твердым.

– Я не хочу втягивать ее в это.

– Но, Эндель, это может…

– Это никак не должно быть связано с моей семьей, – отчетливо, раздельно произнес я.

Вычеркивательница подняла руку, чуть согнув пальцы.

– Хорошо. – Подумав немного, она сказала: – Все это вы забудете. Я не стану присылать вам поток нашей встречи, это слишком опасно. Для нас обоих. Вместо этого вы прямо сейчас примете одну последнюю каплю «бича памяти», и я дам вам другие воспоминания, о баре неподалеку, под названием «Третий человек». После нашей встречи отправляйтесь туда, выпейте стаканчик. Это укоренит ваши ложные воспоминания в достаточной степени, и через один-два дня они уже будут казаться вам настоящими.

– Отправиться в бар. Выпить. Это я могу.

Алетия прищурилась.

– Также я загружу вам в булавку одну программу – она активируется во время следующего цикла сна. Программа высечет у вас в сознании следующие советы: прекратите принимать неотебейн. Прекратите передавать свою булавку памяти другим людям. Полегче с выпивкой, и начните думать о том, чтобы сменить профессию. Итак, через два-три дня вы уже не вспомните, зачем вам все это нужно, но вы будете знать, что так лучше.

Я кивнул, мысленно рассуждая сам с собой.

– Во время нашей предыдущей встречи вы эту программу не загружали?

Алетия сплела пальцы.

– В прошлый раз я совершила ошибку. Я испробовала программу, предназначенную для пробуждения картин прошлого, для того чтобы помочь вам воскресить ваши воспоминания и, следовательно, лучше понять себя. Вам являлись какие-либо воспоминания?

– Было пару раз.

– Устойчивые?

– Типа того. Нет. Они постоянно менялись.

– Как я и предполагала, – покачала головой Алетия. – К сожалению, манипуляции с памятью, которым вы подверглись, оказались значительно более проникающими, чем я опасалась, и, полагаю, они оказывают влияние даже на ваши наиболее глубоко закодированные эпизодические воспоминания. На самом деле моя новая программа направлена на то, чтобы ограничить это воздействие.

В отчаянии я почесал лоб.

– Она сделает всё как надо?

– Я не знаю, мистер Эббингхаус, честное слово, не знаю. Я могу загрузить желание путешествовать, сменить обстановку. Быть может, это подтолкнет вас бежать отсюда, если вы этого хотите, а?

– Да. – Я выпустил долгий выдох. – Да, я хочу именно этого.

Алетия внимательно следила за мной.

– Почему вы это делаете? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Вы мне щедро платите.

– Нет, – отмахнулся кончиком сигареты от ее ответа я. – Дело не в этом. Тут нечто большее.

– Если я вам скажу, вы это запомните.

– Я не запомню ничего из того, что вы мне сказали, однако вы, тем не менее, прочитали мне эту длинную долбаную лекцию. Итак?

Выставив вперед свой тонкий подбородок, Алетия сказала:

– Я делаю это потому, мистер Эббингхаус, что память является священной. Память – это цивилизация. И моя работа заключается в том, чтобы защищать нашу цивилизацию. Те, на кого вы работаете, стремятся разрушить ее до основания. Разрушить до основания человечество только ради какой-то выгодной сделки. Без памяти мы превратимся в животных, в существа, которые откликаются только на базовые сиюминутные потребности.

После этого мы какое-то время сидели и молча курили. Наконец я загасил окурок в деревянной пепельнице и посмотрел Вычеркивательнице в глаза.

– Вам нужно покинуть город, Алетия.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что вам нужно срочно покинуть этот город, ради вашей собственной безопасности.

– Это угроза?

– Нет. Предупреждение. Эти люди должны знать, что я бывал здесь. Если они способны полностью вывернуть наизнанку мой рассудок, они могут вставить воспоминание о том, что вы якобы полицейский осведомитель, дающий информацию против картеля, на который я работаю. Или, скажем, о том, что вы угрожаете убить меня, пока я ужинаю. Все что угодно. Сделать так, чтобы я без колебаний вернулся сюда и всадил пулю вам в черепную коробку, нарисовав на стене у вас за спиной голограмму вашей кровью и мозговым веществом.

Я достал из куртки пистолет, крупный калибр, полированное дерево и тусклый блеск вороненой стали. У Алетии в глазах вспыхнул неприкрытый страх.

– Никто никогда не уезжает из этого города, – продолжал я, – даже несмотря на то, что это наиболее логичный ответ. Тот, кто перейдет здесь дорогу не тем людям, обязательно умирает. Этот город ничего никому не прощает, и он полностью, абсолютно равнодушен – он просто заглатывает человека в свою черную бездонную пасть, не оставляя ни крошки. Кто-то другой займет этот роскошный кабинет. Ваши родственники получат психологическую помощь. Такую, уж вы-то знаете, которая поможет воспоминаниям о вас очень быстро стереться. Все знают, что это такое – работать здесь, однако каждый почему-то верит, что конкретно к нему это не относится. И вот вы, сидите в своем дорогом кабинете, стараясь отрицать пистолет у меня в руке. Возможно, мое прошлое воображаемое, мысли у меня чужие, но вот это, – я повернул пистолет боком, – это реальность.

Забыв о сигарете, Алетия дала ей догореть до фильтра. Широко раскрыв глаза, она смотрела на меня, не зная, что я сделаю дальше. Я встал и засунул пистолет обратно в кобуру под мышкой.

– А если не приду я, придет кто-нибудь другой. Другая марионетка. Уезжайте из города, Вычеркивательница. Оставьте позади этот мираж мертвого моря и найдите какое-нибудь другое место, настоящее, где можно жить полноценной жизнью.

11

Вечером полиция нашла меня дома; я на минутку заскочил к себе в номер после того, как покинул «Третьего человека», прежде чем отправиться в «Максорлис». Двое полицейских постучали в дверь, как только я вошел к себе. Судя по всему, они следили за гостиницей. Один предъявил сержантский значок и спросил, где я находился вечером такого-то числа. Когда я поинтересовался, в чем дело, полицейские сказали, что какого-то типа, о котором я слыхом не слыхивал, по имени Фред Бартлетт, обнаружили с пулей во лбу. Записи видеокамеры полицейского беспилотника показали, что человек, похожий на меня, покидал здание приблизительно в момент совершения убийства. Я ответил, что никогда не бывал в том районе.

– (Свидетели есть?) – рявкнул по-китайски сержант с жестким взглядом.

– Сколько вам нужно? – улыбнувшись, ответил я.

Ответ полицейским нисколько не понравился; они быстро надели на меня наручники и отвели в участок. К нашему приходу там уже находился мой адвокат – точнее, адвокат мистера Лонга. Это был крупный толстый мужчина с широкой высокомерной улыбкой, обратно пропорциональной хмурым выражениям лиц полицейских, когда те увидели, как он нетерпеливо постукивает белыми лакированными кожаными штиблетами по грязной плитке коридора в участке.

Меньше чем через два часа меня отпустили на все четыре стороны. Вытащив соответствующий временно́й отрезок из моей линии памяти, полицейские нашли лишь снятую с моего ракурса запись того, как я поедаю свежеприготовленных моллюсков в своем номере в «Венеции», смотря бои без правил на гибком экране.

Когда мы с адвокатом расставались на улице перед участком, улыбка исчезла с его лица.

– Мистер Лонг хочет вас видеть.

– Когда?

– Завтра утром.

Я небрежно пожал плечами.

Адвокат бросил на меня жесткий взгляд.

– Будьте на месте.

Вечером я сидел на кухне, расправляясь с принесенным мне в номер ужином, вермишелью по-сингапурски с рисовым виски. Глядя в стакан, я размышлял о событиях минувшего дня, насколько это было возможно. То, чем я являлся, медленно угасало. Впрочем, возможно, это не имело значения. Возможно, Ха была права, и не нужно заводить семью в таком жестоком мире, как наш. Я мог совершить кое-что и похуже того, чем просто угаснуть.

Я больше не хотел видеть сны про Цзиань. В них повторялось одно и то же, снова и снова. Образы кружились и бурлили у меня в голове, сводя с ума, и я просыпался полностью обессиленный, пропитанный насквозь презрением к самому себе.

Прежде чем рухнуть на кровать, я принял таблетку снотворного, запив ее изрядной долей виски.

И все равно мне приснился сон.

– Мы… мы с ним переспали.

Вздрогнув, я оборачиваюсь, и это она, Цзиань, стоит, скрестив руки на груди, волосы забраны назад, на лице ни тени обычной улыбки.

Я поднимаюсь на ноги, сигарета болтается на нижней губе, и тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Лицо Цзиань остается бесстрастным.

– Это случилось на вечеринке, я слишком много выпила. Он был очень настойчив, я не виделась с тобой уже две недели, и это произошло. Это просто… это просто… – Умолкнув, она подносит руку ко лбу.

Мы в нашей крохотной квартире на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с золотыми силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Мои ноздри наполняет аромат благовоний, которые Цзиянь жгла по вечерам.

Я спрашиваю, уже громче:

– Ты о чем, твою мать?

– Не строй из себя крутого!

Я надвигаюсь на нее.

– Твою мать, Цзиань, что ты сделала?

Цзиань отступает на шаг назад. В ее глазах сверкает страх.

– Не угрожай мне, Эндель!

Я надвигаюсь на нее, стиснув кулаки.

Она прижимается спиной к красной стене, я угрожающе поднимаю руку. У нее округляются глаза.

Затем все расплывается, Цзиань кричит, а Кайли лежит на полу, все лицо у нее в крови.

Я склоняюсь к ней, а Цзиань вопит:

– Что ты сделал, Эндель? Что ты сделал!?

Я пытаюсь поднять Кайли, но у меня трясутся руки. Девочка лежит с открытыми глазами, часто дыша, в шоке от внезапного удара по голове.

– Убирайся вон! – кричит Цзиань, она стоит позади, дергает меня за шиворот, стараясь оттащить в сторону. Я подчиняюсь и нетвердой походкой иду к двери.

Когда я выхожу из квартиры, Цзиань кричит мне вдогонку:

– Она твоя дочь, Эндель, она твоя дочь!

Я проснулся весь в поту, в воздухе аромат сандалового дерева. Я вспомнил, как меня зовут, а затем, через некоторое время, где я нахожусь. Я спросил время, имплант вывел на сетчатку: «4.07». Еще какое-то время я ворочался и крутился, пока наконец не отказался от попытки заснуть снова. Я лежал в постели и курил, глядя на то, как струйки дыма поднимаются к потолку и скапливаются там маленьким облачком.

Я ощутил желание побегать. И не просто по беговой дорожке. Надев кроссовки и спортивные штаны, я спустился на лифте вниз. Прошел по просторному фойе в золотистых тонах мимо пьяниц, дегенератов и прислуги-филиппинцев с их вечными неестественными улыбками, и оказался в предрассветном зное.

Улицы в борьбе с темнотой были ярко освещены. Я побежал по тротуару по мосту через внутреннюю бухту, затем по набережной обратно в Макао. Воздух был горячий и плотный, и футболка вскоре приклеилась к вспотевшей спине. Через какое-то время я остановился, тяжело дыша и отирая пот со лба. Я находился на набережной. Я не собирался бежать именно сюда. Мимо нетвердой походкой прошел мужчина в черном цилиндре, с черной маской на лице, с тростью с серебряным набалдашником, но в остальном набережная в предрассветной духоте оставалась пустынной.

Я стоял, и вдруг у меня всплыло непрошеное воспоминание. О воротиле игорного бизнеса Ричарде Хо, ребенком гуляющем с няней там, где я сейчас находился. Я тряхнул головой, прогоняя это воспоминание, и направился вдоль берега, на маленький рукотворный островок, соединенный с берегом узким мостиком из полимербетона. Посреди островка стояла позолоченная статуя, метров двадцать высотой, изображающая Будду-женщину в длинном платье.

Я стоял и смотрел на узкий пурпурный край солнечного диска, поднимающегося над горизонтом. Облизнув пот с верхней губы, я подпер бока руками, недоумевая, какого черта я здесь делаю. Из ниоткуда у меня перед глазами вспыхнула яркая боль, и я, пошатнувшись, схватился руками за виски. Стиснув зубы, я осторожно опустился, с нескрываемым облегчением сев на низкий парапет, проходящий по кромке островка.

И снова из каких-то черных глубин поднялось воспоминание о Цзиань, она что-то кричит мне вдогонку, а я уезжаю прочь на мопеде;

затем дважды стреляю какому-то человеку в живот разрывными пулями, оставляя его умирать в каком-то безымянном переулке;

затем грязная попойка в каком-то сверкающем дорогом баре, высококлассная шлюха смотрит на меня с нескрываемым презрением, и до меня постепенно доходит, что я обоссался;

разъяренный, я луплю огнетушителем какого-то человека на сырой лестничной клетке жилого дома;

заливаясь смехом, я проезжаю на своем глиммер-мопеде мимо какого-то маленького ресторана в Сычуане, поливая витрину очередями из компактного пистолета-пулемета;

шокированный, с трясущимися руками, я склонился над Кайли и смотрю на ее окровавленное лицо.

Меня вырвало в океан. Один долгий мощный позыв, вывернувший желудок наизнанку и исторгнувший его содержимое в воду. Я вытер рот, в горле остался вкус блевотины и благовоний.

Затем начался дождь. Упали тяжелые капли, молотя по поверхности моря, по моей спине, по полимербетону мостика. Теплый дождь, не принесший облегчения от жары: вода, стекающая по коже, горячая, словно пот, не очищающая, а насыщенная вторичной влагой сотни мертвых проток и по́том тысяч пьяных туристов.

Мои слезы смешались с дождем, невидимые; мои скорбные причитания заглушил грохот воды по воде. Я не знаю, как долго стоял так, склонившись над мертвым морем.

Дождь ослаб.

Я выпрямился. Я знал, что должен делать. Мгновение абсолютной ясности: покинуть город, ни разу не оглянувшись. Только так можно оградить Цзиань от опасности – только так. Я также понял, без единой крупицы сомнений, что если сегодня утром отправлюсь на встречу с мистером Лонгом, меня убьют.

Мне нужно бежать.

12

Собрав все фишки, которые я смог найти у себя в номере, я обналичил их в казино. Сложив рюкзачок, я огляделся по сторонам. Здесь для меня не было ничего дорогого. В любом случае, я не мог вспомнить, где мое, а где имущество гостиницы.

Я заплатил коридорному, чтобы он подогнал мой глиммер-мопед, оставленный на стоянке, и, встав у окна, выкурил две сигареты, глядя на то, как серое утро накатывается на Макао, превращая сверкающую неоновую мечту казино в тусклую сталь и грязное стекло неприкрашенной действительности дня. Вдалеке, у самого горизонта, стояли огромные белые ветряные турбины, медленно вращаясь.

Закинув рюкзачок на плечи, я убрал пистолет в кобуру и вышел.

Отыскав самую дешевую гостиницу, я связался с кое-какими знакомыми. Самое раннее я мог покинуть Макао завтра, в трюме рыбацкой шхуны, перевозившей контрабанду.

Я ждал, не смея выйти из гостиницы; я оставил в своем улиточном импланте автоматическое сообщение, предупреждающее всех тех, кто меня вызывает, что я сплю. Мой алкоголизм на несколько часов придаст убедительности этой отговорке.

Весь день на сетчатке с писком появлялись послания. Почти все они были от помощников мистера Лонга. В промежутках между писками я проваливался в дрему и пробуждался, усталый и измученный, однако обрести крепкий сон мне так и не удалось.

Около полуночи я получил на сетчатку предупреждение от Вангаратты. Оно гласило: «Нам нужно поговорить. Сен-Мишель. Сегодня, 2:00».

Я уселся в кровати. Сообщение было кратким, как и все, что я обыкновенно получал от Вангаратты. Несколько туманное, но ответы на все вопросы давало место встречи: Сен-Мишель, то самое кладбище, у которого я ждал, наблюдая за тем, как Цзиань забирает Кайли из школы. Вангаратта хочет что-то сообщить о ней. Это было единственным объяснением. Я должен ехать.

Я почистил и зарядил пистолет. При этом у меня дрожали руки. Я ничего не пил весь день, и моему организму это нисколько не нравилось. Закурив, я вышел в зловонную душную ночь.

13

Свет на кладбище проникал только от расположенных вдалеке казино; их громадные туши возвышались над каменной оградой, окружающей территорию, заливая ее приглушенными неоновыми отсветами. Сгорбленный старик впустил меня на кладбище, кивнув, когда я подошел к калитке, и сразу же заперев ее за мной. Больше я его не видел.

По узкой бетонной дорожке мимо небольшой двухэтажной часовни. Христианской, скорее всего, католической; эпитафии на надгробиях на португальском, на английском, на кантонском диалекте. На некоторых могилах были лишь простые плиты, но по большей части там стояли источенные непогодой изваяния ангелов или большие кресты; изредка встречалось поразительно тонкое сочетание: буддийская пагода, увенчанная христианской иконой. Кладбище раскинулось на склоне холма, слева от дорожки вверх, справа – вниз.

Нанодатчики в моем зрительном нерве откликнулись на тусклое освещение, предлагая мне что-то вроде ночного зрения, – все вокруг превратилось в смесь зеленых тонов и выцветших красок. Я шел до тех пор, пока не увидел впереди грузную фигуру Вангаратты, лицо в тени полей шляпы. Улыбнувшись, я направился к нему, протягивая руку, чтобы удариться кулаками. Вангаратта посмотрел на нее так, словно я предложил ему дохлую крысу. Подойдя ближе, я обнаружил, что от него несет бурбоном, а глаза налиты кровью. Совсем на него не похоже. Обыкновенно Вангаратта не налегал на выпивку, особенно если работал.

– Вид у тебя дерьмовый, приятель, – сказал я.

Напряженно сжимая и разжимая кулаки, Вангаратта ничего не сказал, молча смотря на меня.

– Дружище! – прищурился я. – Что стряслось?

– Вангаратта должен кое-что у тебя спросить.

Я быстро обернулся на источник нового голоса. В темноте между высокими белыми надгробиями стояла Хромовая Линь Фу. Она была в кожаной куртке и зеркальных солнцезащитных очках. У ее куртки, как и у той, что была на мне, подкладка, скорее всего, была с нитями из паутиностали. Способной остановить большинство видов пуль и лезвий. Я не мог понять, почему она в очках.

– Зачем ты пришел? – сдавленным шепотом спросил Вангаратта.

– Разумеется, я не мог не прийти, – повернулся к нему я.

– Говорила я тебе, что он придет, – сказала Хромовая.

– Зачем ты это сделал? – не обращая на нее внимания, спросил Вангаратта.

– Что?

– Ха, – дрогнувшим голосом сказал он.

Я оглянулся на Линь, затем снова повернулся к Вангаратте.

– Что случилось? Что произошло с Ха?

– Ты ее убил, – сказала Линь. Она шагнула вперед; в обеих руках появились кинжалы с длинными обоюдоострыми лезвиями из хромированной стали, благодаря которым она и получила свое прозвище.

Я отступил назад, не отрывая от нее взгляда, рука потянулась к пистолету в кобуре под мышкой, и тут краем глаза я заметил какое-то молниеносное движение. Голова резко дернулась вбок, я пошатнулся, сорвался с края дорожки и растянулся на каменном надгробии. Несколько мгновений перед глазами у меня все плыло, а когда рассудок наконец вернулся, я обнаружил, что лежу навзничь на каменной плите, подняв руку в ожидании следующего удара. Надо мной склонился Вангаратта. Подбородок у меня ныл, перед глазами продолжали плясать светлячки. Удар правой у Вангаратты что надо.

– Зачем ты это сделал, Эндшпиль? – тихо, настойчиво произнес он.

Опершись руками о надгробие, я начал было подниматься, но остановился, увидев направленный на меня пистолет. Я лег назад, разжав руки, признавая свое поражение, и откинулся головой на могильный камень.

В выстиранном зеленом свете ночи дуло пистолета казалось тускло-серым. Да, мне уже не раз доводилось смотреть в дуло оружия. Но только не того, который направляет на меня мой лучший друг. Черты лица Вангаратты искажены горем, неверием. На кладбище опустилась тишина, полная, оазис, огражденный от звуков и ярости сотни казино и миллиона отчаявшихся игроков, кричащих, делая ставки вопреки шансам выиграть.

Я ответил не сразу. Заговорил медленно, тщательно подбирая слова.

– Вангаратта. Дэвид. Друг. Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

У Вангаратты исказилось лицо.

– Не называй меня так! – крикнул он. Я впервые слышал, чтобы он повысил голос. – Только она называла меня так!

Подняв ногу, Вангаратта при слове «так» обрушил мне на промежность свой ботинок. Я согнулся пополам, схватившись за живот, не в силах даже застонать от боли. Следом Вангаратта нанес удар сверху вниз, рукояткой пистолета мне по лбу. Моя голова отлетела назад, ударившись затылком о надгробие. Я потянулся за пистолетом, но внезапно здоровенные ручищи Вангаратты вцепились мне в горло, сдавливая, удушая. Я схватил его обеими руками за запястья, однако он был сильный, очень сильный, руки, словно стальные прутья.

– Ты убил ее, твою мать! – крикнул Вангаратта. – Ты ее изнасиловал и убил, долбаное животное! Умри, УМРИ, УМРИ, УМРИ, УМРИ!

С каждым восклицанием «умри!» он бил меня затылком по могильной плите. Перед глазами у меня все померкло, я тщетно пытался сбросить его руки от своего горла.

Собрав остатки сил, я вонзил ему колено между ног, у него перехватило дыхание, и я нанес еще один удар. Вангаратта охнул, и я, оторвав его руки от горла, скатился вместе с ним с каменного надгробия. Пошатываясь, я поднялся на ноги, стараясь отдышаться, ухватившись рукой за изваяние ангела, ноги у меня тряслись. Вангаратта шарил по земле в поисках чего-то.

– Нет!.. – простонал я.

Отыскав свой пистолет, он поднялся на ноги.

– Это ложное воспоминание! – попытался крикнуть я, однако голос мой прозвучал сдавленно, хрипло. – Нет, Ха была моим другом. Нет!

Вангаратта поднял пистолет.

Я выстрелил ему в голову.

Звук выстрела гулкими отголосками раскатился по кладбищу. Я развернулся, все еще нетвердо стоя на ногах, и направил пистолет туда, где стояла Хромовая Линь. Однако ее там уже не было.

– Я рада, Эндшпиль. Я опасалась, что Вангаратта закончит работу сам и не даст мне повеселиться. – Ее голос эхом раскатился по кладбищу, доносясь сразу со всех сторон.

Я медленно повернулся, держа пистолет на изготовку.

– Долбаная стерва! Это ты убила Ха!

– Ты уверен? Это запросто мог сделать и ты, Эндшпиль. – Один только голос, самой Линь нигде не видно.

– Нет, – помолчав, сказал я. Продолжая поворачиваться, высматривая малейшее движение. – Я бы такое ни за что не сделал.

– Неужели? Твой лучший друг мертв, и пал он от твоей руки. Ты без колебаний застрелил его, как и многих других. Ты проявлял насилие по отношению к своим жене и детям. Ты жестокий человек.

– Ты лжешь! – проскрежетал я. – Никакое ложное воспоминание не заставило бы меня убить Ха. Для этого оно должно быть приправлено правдой.

– А теперь ты говоришь совсем как твоя подруга Вычеркивательница.

– Кто? – спросил я.

Линь издала смешок, краткий и резкий.

– Бедный маленький человечек, сбитый с толку. – Мне показалось, что теперь ее голос прозвучал ближе, и я снова развернулся. Но передо мной были только белые каменные изваяния на могилах и далекие мигающие огни казино.

– Однако насчет Ха ты в общем-то прав. Один из ребят выпотрошил ее и загрузил в ее булавку новое воспоминание. С твоим участием, Эндшпиль. Просмотрев его, Вангаратта очень расстроился.

Выругавшись, я выстрелил в темноту. Выстрел прогремел громко, отозвавшись эхом, а Линь снова рассмеялась, легкая и танцующая. Впервые в жизни я слышал в ее голосе искреннюю радость. Звучало это отвратительно.

Я собрался с духом. Сосредоточиться, мне нужно сосредоточиться. Хотя смех Линь, казалось, доносился отовсюду, мой слух, как и зрение, был усовершенствован. Чем больше она будет говорить, тем точнее я определю ее местоположение. Она находилась ниже по склону и позади меня, я был в этом уверен.

Услышав едва различимый звук шагов меньше чем в трех метрах, я снова выстрелил. На этот раз последовал ответ. Справа от меня вспыхнул белый свет, и я непроизвольно повернулся к нему.

И ослеп.

Обжигающий, раскаленный, проникающий глубоко в черепную коробку. Я отшатнулся назад, мгновенно поняв, что Линь меня перехитрила. Оптическая петарда: простейшее оружие, предназначенное для того, чтобы выжигать наноэлементы, подключенные к зрительному нерву. Прием из дзюдо в уличной драке – чем лучше усовершенствовано зрение, тем более эффективно действует петарда. А у меня зрение было доведено до совершенства. Ахнув, я непроизвольно закрыл глаза согнутой в локте рукой и сделал один за другим три частых выстрела.

Что-то обожгло мне правую руку, сжимающую пистолет, и правую ногу, чуть выше колена. Пошатнувшись, я ощутил на кисти теплую жидкость, капающую с пальцев. Кровь.

Мне нанесли резаные раны и глубокие.

Нанозаточенное лезвие рассекает мягкие ткани и кость с легкостью глиммер-мопеда, пересекающего двойной поток беспилотных машин: ослепительная вспышка, исчезающая еще до того, как человек успевает сообразить, в чем дело.

– Я вырву тебе руки, твою мать! – заскрежетав зубами, произнес я.

Линь снова рассмеялась, и я по-прежнему не смог определить, откуда исходит ее голос. Он доносился отовсюду.

– Ты ослеп и истекаешь кровью. Ты слишком грузный, слишком медлительный, и я уже давно мечтала об этом. Я собираюсь получить огромное наслаждение, Эндшпиль. Я прикончу тебя медленно.

У меня имелся имплант базовой боевой наномедицины. Я почувствовал, как он включился, вырабатывая эндорфины, чтобы притупить чувство боли в затылке, которым меня колотил о надгробие Вангаратта. Открылся контроль адреналина, повысившего ощущения и рефлексы, обострившего слух. В кровяную систему выплеснулось облачко коагулоцитов, останавливающих кровотечение и заживляющих раны.

И все-таки от всего этого не было особого толка, поскольку у меня отсутствовало зрение. А у Линь наверняка такие же импланты, если не лучше.

У меня за спиной едва слышные шаги, я выбросил локоть, но встретил только пустоту, и в этот момент что-то ужалило меня в щеку. Я выстрелил, треск камня, после чего смех Линь. И так продолжалось дальше: тихие быстрые шаги, я дергаю рукой или ногой или делаю выстрел, и еще один порез на бедре, лице или руке. Снова и снова, спотыкаясь о надгробия, нанося удары, грудь тяжело вздымается, рука онемела от веса пистолета. У разбежавшихся по кровеносной системе коагулоцитов, останавливающих кровотечение, имелись свои пределы, и я уже чувствовал тонкие струйки, стекающие по затылку, по ногам.

– Ради чего ты сражаешься, Эндшпиль? – произнес голос Линь, спокойный, где-то совсем рядом.

Я ничего не сказал. Она хочет, чтобы я говорил, но мне нужно перевести дыхание.

– Ты даже не знаешь, кто ты такой, кто твои родные, на кого ты работаешь. Готова поспорить, ты даже не помнишь, когда у тебя день рождения. Так почему ты сражаешься за жизнь, которую не помнишь?

И опять я ничего не сказал. Мрак у меня перед глазами начинал перфорироваться точками света. Зрение восстанавливалось. Медленно. Мне было нужно больше времени.

– Ты полагаешь, что работаешь на наркоторговца, – продолжала Линь. – Однако в действительности мистер Лонг работает на «Китай-алко». Он возглавляет цепь промышленного шпионажа здесь, в Макао.

Я поймал себя на том, что хочу слушать. То, что говорила Линь, имело правдоподобные очертания.

– Зачем ты рассказываешь мне все это?

– Я же сказала, что расправлюсь с тобой медленно, и я сдержу свое слово. Когда ты будешь лежать здесь на каком-нибудь надгробии, истекая кровью, ты будешь ждать прихода темноты. Ты будешь мечтать о вечном сне, после того как узнаешь правду; обещаю тебе. – Последние слова она прошипела.

Я скользнул плечом по чему-то твердому. Я прижался к этому – что-то вроде большого склепа. Быстрое ощупывание пальцами показало, что оно высокое, по крайней мере выше меня, и я стоял у железной двери. Вход в подземный мир. Я прислонился к двери, удовлетворенный тем, что Линь не сможет напасть на меня по крайней мере с этой стороны.

Она заговорила снова, ее голос прозвучал еще ближе:

– Как давно ты разошелся со своей женой?

Я крепко прижался спиной к двери.

– Четыре года назад.

Снова смех.

– На самом деле всего один год, Эндшпиль. Ты никогда не задумывался, почему твои родные застыли в одном возрасте? Твоя старшая дочь так и не перешла в среднюю школу? Прошел всего один год, Эндшпиль, однако мистер Лонг загрузил тебе воспоминаний, которых хватит и на четыре.

Я тряхнул головой, стараясь прогнать эту мысль.

– Нет!

– Да, – стояла на своем Линь. Где-то совсем близко. – Еще один вопрос: сколько у тебя дочерей?

– Только тронь мою семью, и…

– И что ты сделаешь? Сегодня твои угрозы не имеют никакой цены, Эндшпиль. Итак, я задала тебе вопрос, и, по-моему, ты сам хочешь знать на него ответ. Сколько у тебя дочерей?

В глубинах подсознания зашевелилась непрошеная мысль.

– Оставь их в покое, Хромовая. Они не знают, чем я занимаюсь, чем занимается мистер Лонг. Они…

– Мне наплевать. Мне наплевать, потому что мне нет никакого дела. Я наслажусь этим мгновением с тобой, а затем я приду в твою прежнюю квартиру и наслажусь мгновением с твоими женой и детьми. После чего я больше об этом не вспомню. Я даже не буду знать о том, что это сделала. Итак, скажи: сколько у тебя дочерей?

– Да пошла ты!..

– Сколько?

Опять тупая боль у меня в сознании.

– Одна, – бросил я. – У меня одна дочь. Которая в жизни никому не сделала ничего плохого.

– У тебя две дочери, Эндшпиль, – презрительно промолвила Линь. – Вейчи также твоя дочь. «Китай-алко» поработал с твоей памятью так, что она превратилась в призрака. Мы отняли у тебя дочь так, что ты даже не почувствовал это. Еще год – и Цзиань с Кайли также не будет. Ты мог бы их спасти, Эндшпиль. Достаточно было лишь забыть их. Но ты даже это не смог сделать как надо, так? Ты отправился к этой сучке Вычеркивательнице, чей язык ныряет, словно креветка.

– Нет! – воскликнул я, но было уже слишком поздно. Что-то отделилось от тумана, заполняющего мой рассудок, и упало с глухим стуком. Воспоминание прояснилось: Цзиань, я отъезжаю от школы на мопеде.

Вскочив на мопед, я завожу двигатель. Схватив меня за рукав куртки, Цзиань что-то кричит, во весь голос. Я отчетливо слышу:

– Она тоже твоя дочь, Эндель! Твоя дочь!

Вот почему она испытывала ко мне отвращение. Я не узнавал свою собственную дочь, твою мать!

– Какое значение могут иметь для тебя твои родные, если ты даже не способен держать их в своей памяти? – снова заговорила Линь.

– Нет!.. – снова пробормотал я, схватившись за лицо руками, в одной пистолет, словно пытаясь удержать свою голову, придавленную тяжестью воспоминаний.

– Да, Эндшпиль, да! Возможно, на самом деле все даже еще хуже. Возможно, это даже не твоя семья. Возможно, это просто три посторонних человека, которых нанял «Китай-алко», снабдив ложными воспоминаниями, в которых ты им муж и отец. Я слышала, что такие вещи делают. Это называется «рычаг давления».

– Нет!

– И, может быть, ты никакой не Эндель Эббингхаус. Ты никогда об этом не задумывался? Ты можешь быть кем угодно. Единственное доказательство – это память, а у тебя она начисто стерта.

Я отнял руки от лица, по-прежнему уставившись на землю. Мое зрение прояснилось; оставался лишь белый шум в уголках глаз. Я стоял на плите из белого мрамора с черными прожилками, у меня за спиной вход в склеп. На мраморе кровавые следы ног.

Зрение вернулось ко мне, однако это почему-то не имело значения.

– Неправда! – Мой голос прозвучал отчетливо. – Это моя семья!

– Неважно, правда это или нет, – сказала Линь, и в голосе ее прозвучала настойчивость. – Неважно, тот ли ты, кем себя считаешь. Это не имеет значения. Важно вот что: наш мир, твой и мой, идеален. Без памяти нет моральных ценностей, нет никаких ограничений, нет ничего кроме настоящего, идеально совершенного. Все то, что мы делаем, не имеет значения, Эндшпиль, поэтому мы можем делать все что угодно.

Я поднял голову; теперь цель была ясна. Сама того не желая, Линь придала мне сил. Подарила мне то, чего я больше всего жаждал: ясность мыслей.

Теперь я ее видел. Хромовая стояла метрах в пяти, у большого надгробия. Я видел ее отчетливо, прекрасно. Молниеносно вскинув пистолет, я навел его на Линь. У нее в глазах вспыхнула паника; я нажал на спусковой крючок.

Пистолет откликнулся сухим щелчком. Я выругался.

Шок во взгляде Линь сменился весельем. В уголках губ заиграла легкая усмешка.

Мне было все равно. Отшвырнув бесполезный пистолет, я, прихрамывая, двинулся на нее, сжимая кулаки.

– О чем это ты говоришь, Линь, твою мать? Ты что, теперь посещаешь уроки философии в вечерней школе?

Линь оскалилась.

– У тебя нет никаких моральных ценностей, Хромовая, не потому, что ты не помнишь, что делаешь, – продолжал я. – У тебя нет никаких моральных ценностей, потому что ты низкосортная шлюха, получающая удовольствие, убивая людей!

Выругавшись по-вьетнамски, Линь набросилась на меня, легко увернувшись от моего неуклюжего прямого удара ногой и плавно перейдя к выпаду сверху, нацеленному мне в горло.

Я предвидел это движение, придумав, как использовать против Линь неотъемлемое свойство ее хромированных кинжалов: их абсолютное совершенство. Я поднял руку, и острие гладко прошло сквозь ладонь, до самого тонкого эфеса, так, что кулак Линь оказался прижат к моей ладони. Я даже не почувствовал боли. Мои пальцы, словно в спазме, сомкнулись вокруг ее руки.

Усмешка слетела с лица Линь; она попыталась высвободить свою руку, однако мои пальцы стиснули ее стальным капканом. Линь взмахнула вторым клинком, я повернулся, и лезвие скользнуло по моей армированной куртке.

Яростным движением я выкрутил свою пригвожденную руку; Линь пошатнулась, и я с ревом выбросил вперед свободный кулак, попав ей в плечо. Ее рука с громким хрустом вылетела из плечевого сустава.

Линь вскрикнула.

Моя изуродованная ладонь стала скользкой от крови; Линь высвободилась и, шатаясь, отступила назад. Я отправил ей вдогонку хук правой, вложив в него столько сил, что этого хватило бы, чтобы оторвать ей голову; однако даже в тумане боли и шока ей удалось в последнее мгновение присесть, и удар лишь скользнул ей по макушке. И все же этого хватило, чтобы сбить Линь с ног, второй кинжал, звякнув, упал на мраморную плиту и отлетел в темноту.

Линь быстро поднялась на ноги, вцепившись здоровой рукой в изувеченное плечо, посреди лба струйка крови. Она посмотрела на меня с неприкрытой ненавистью, в шоке. Вскинув подбородок, я усмехнулся, безумное красное воплощение насилия, и не спеша вытащил лезвие из левой кисти. Вместе с ним вытекло много крови.

Сжимая в руке окровавленный нож, я двинулся на Линь.

– Вообще-то здесь мне следовало бы дать тебе выкурить сигарету, может быть, предложить что-нибудь выпить напоследок, – зловещим тоном произнес я. – Однако для тебя я сделаю исключение. Я вырежу твое долбаное сердце из груди, пока ты еще жива!

Линь не стала особо раздумывать над моей угрозой. Она побежала. Одна рука болтается, словно кукловод перерезал прикрепленную к ней нитку. Линь скрылась в темноте.

Я даже не пытался преследовать ее. Я стоял до тех пор, пока не убедился в том, что она далеко, после чего бессильно опустился на колено и, выронив кинжал, растопырил пальцы здоровой руки на забрызганном кровью мраморе. Рука тряслась. Все мое тело тряслось.

Я улыбнулся. Я давно привык к тому, что мой блеф не проходит. Приятно было видеть, что в кои-то веки он сработал.

На сетчатке появилось тревожное сообщение.

«Предупреждение: значительная потеря крови. Организм будет введен в искусственную кому, пока нанопрепараты займутся заживлением самых серьезных ран. О вашем местонахождении будет сообщено в ближайшую больницу, откуда к вам направят бригаду экстренной помощи».

– Нет! – возразил я. – Мне нужно оставаться в сознании.

«Предупреждение: продолжительное нахождение в сознании приведет к смерти. Боевая медицинская система не способна справиться с такими обширными физическими травмами».

Я отхаркнул сгусток крови на мраморную могильную плиту.

– В таком случае дай мне умереть. Мне нужно оставаться в сознании.

Система ничего не ответила, оставив лишь мигающее предостережение в углу поля зрения. Непрерывно мигающая красная раскрытая ладонь, предписывающая остановиться.

Я кое-как выбрался на дорожку и, прихрамывая, прошел мимо тела Вангаратты. Затылок у него снесло пулей, мертвые невидящие глаза уставились на Млечный Путь, проплывающий по ночному небу. Я не остановился. Только выругался вслух, поклявшись отомстить за Вангаратту и Ха. Стиснув зубы, с блестящими глазами я побрел к воротам кладбища, оставив тело своего лучшего друга, павшего от моей руки, на земле этого безразличного города.

Бессильно прислонившись к глиммер-мопеду, я оставил кровавый отпечаток пальца на светящейся крышке аккумулятора. Взобравшись на сиденье, я поднес трясущийся палец к улиточному импланту.

– Автоматический режим. Отвези меня в мою старую квартиру на Руа да Гамбонья.

Я мысленно помолился о том, чтобы номер дома сохранился в памяти импланта. В моей его определенно не было.

«Да, мистер Эббингхаус», – прошептал у меня в сознании имплант.

Повалившись вперед, я крепко вцепился в руль.

– Как можно быстрее!

Двигатель загудел, и глиммер-мопед выехал на дорогу. Повернув голову вбок, я навалился всем своим весом на руль. Мимо замелькали огни города, все быстрее и быстрее. Неоновые вывески баров, яркие огни казино, фары роскошных лимузинов и желтых такси, сливаясь в сплошные размытые полосы. Окружающий мир угасал. В какой-то момент я увидел на сетчатке мигающее сообщение. Однако я не смог прочитать слова и услышать звуки.

Затем полный мрак.

14

Меня трясли. Струящееся сознание возвращалось очень медленно, но все-таки тот факт, что меня ласково трясли, проникал в черные глубины пустоты.

Кто-то крепко сжимал мою руку.

– Эндель! – произнес знакомый голос. – Эндель, ты меня слышишь?

Открыв глаза, я был ослеплен ярким белым светом. Я накрыл лицо рукой, стараясь его погасить.

Чья-то рука легла мне на лоб; затем раздался голос, голос Цзиань:

– Все хорошо, все будет хорошо.

Я ничего не видел. Свет надо мной был слишком ярким, в желудке бурлила тошнота.

– Кайли, и… – Мой рассудок потянулся к тому, что знал всегда. Что будет знать всегда. – Девочки. Где девочки?

После этого ко мне прикоснулись другие руки, маленькие ручки легли на грудь, маленькая ладонь погладила по щеке. Голос, также маленький:

– Папа, мы здесь! Куда ты ходил? У тебя все хорошо? Ты весь липкий. От этой лодки плохо пахнет. Можно нам будет съесть мороженое, когда мы…

– Кайли, помолчи! Папа устал, – произнес голос Цзиань, натянутый, и ее ладонь похлопала меня по груди. – Мы все здесь, Эндель. А теперь отдохни.

Я прикусил губу, захлестнутый радостью и болью. Я снова заснул.

15

Мы с Цзиань сидели в квартире в небоскребе с видом на Гонконг. Современной, лощеной, минималистской, принадлежащей какой-то подруге Цзиань, как она сказала, уехавшей по делам из города. Никто не мог нас здесь найти. Я купил скремблер, шифрующий канал – на всякий случай; он лежал перед нами на гладкой белой скамейке. Также купил еще один пистолет, за который, вместе со скремблером, мне пришлось выложить практически все остававшиеся у меня наличные. На то, что осталось, я купил новую одежду и обувь, и еще пачку сигарет. Пользоваться электронным кредитом до тех пор, пока мы не покинем город, было нельзя. Это слишком легко отследить.

Нанопрепараты моего импланта залечили все ножевые раны. Цзиань сказала, что насчитала их больше двадцати. Я сильно ослаб, вероятно, вследствие потери крови, но в остальном, помимо повязки на правой кисти, единственным свидетельством нанесенных мне ранений были тонкие красные линии на руках, ногах и лице.

Цзиань рассказала, что я колотил в дверь квартиры и требовал увести детей. Весь в крови, в лихорадочном бреду, я пробормотал, что Ха и Вангаратта мертвы, после чего мне каким-то образом удалось назвать Цзиань имя своего человека на рыбацкой шхуне. А потом я рухнул на пол, испачкав темное дерево своей кровью. Я провел в отключке почти целые сутки. Но Цзиань все сделала сама. Она просто поверила мне на слово и вытащила нас из города.

Сейчас дети лежали на ковре перед гибким экраном и смотрели какую-то передачу про говорящую свинью. Посмотрев на них, я помимо воли улыбнулся.

Улыбка быстро исчезла, и я снова повернулся к Цзиань.

– Мне вскоре придется снова вас оставить.

– Нет! – нахмурилась она. – Почему?

– Я жестокий человек. Я представляю опасность для тебя. Для детей.

– Ты не жестокий человек, Эндель.

– Ты даже не поверишь, Цзиань, сколько всего я совершил. Я творил зло.

– Да, – сказала Цзиань. – Кое-что ты мне рассказал, Эндель, в бреду, на шхуне. – При этом воспоминании лицо у нее исказилось от боли. – Но я знаю, – продолжала она, беря меня за руку, – я знаю тебя. Ты жесткий человек, но не жестокий. Ты вырос в жестоком окружении, однако это еще не делает тебя убийцей. Ты любишь выпить, но тебя никак нельзя назвать алкоголиком.

Я шумно вдохнул носом.

– Даже если бы это было правдой, я не уверен, что это имеет значение. Я больше не знаю, кто я такой. Я не чувствую себя настоящим.

– Нисколько этому не удивляюсь. Ты превратился в карикатуру. Твой образ жизни – выпивка, азартные игры, ты буквально живешь в казино. Такой представляет себе жизнь гангстера какой-нибудь богач.

Я посмотрел на руку Цзиань, на ее изящные пальцы, нежно обвившие мои покрытые ссадинами фаланги.

– Я не знаю, чем меня запрограммировали, – сказал я. – Не знаю, Цзиань, могу ли верить себе.

– Эндель…

– Это правда. Меня можно заставить сделать все что угодно.

– Все что угодно? – спросила Цзиань. – Гм. А программирование может быть только плохим?

Я поднял на нее взгляд.

– Что ты хочешь сказать?

– Мне удалось отложить немного денег. Быть может, нам удастся заплатить за это перепрограммирование, о котором столько говорят. – Ее глаза зажглись улыбкой. – Знаешь, чтобы ты поднимал за собой стульчак, воспользовавшись туалетом, готовил вкусное ризотто, может быть, удалял волосы со своей волосатой задницы.

Помимо воли я улыбнулся.

– Цзиань!..

– Я правду говорю, Эндель, она у тебя очень волосатая.

Мы дружно рассмеялись.

– Как я могу понять, что ты настоящая? – посмотрел на Цзиань я.

Она склонила голову набок.

– Что?

– Ты слишком хорошая, чтобы быть правдой. Ты идеал верной жены.

Ее улыбка погасла.

– Это тоже неправда, Эндель.

Некоторое время мы молчали, глядя в окно на город. Я вытряхнул из пачки сигарету, вспомнил о детях и убрал ее назад. Пересев удобнее в кресле, белые подушки в раме из полированной бронзы, я провел пальцами по подлокотнику. На нем были выгравированы две буквы «С», маленькая внутри большой.

Я собрался с духом.

– Цзиань, я когда-нибудь…

– Что?

– Я поднимал на тебя руку? Вел по отношению к тебе жестоко?

Цзиань печально покачала головой.

– Нет. Никогда.

Я выпустил долгий выдох. Казалось, я исторгаю из души облако яда.

– Значит, все это была ложь – то, что ты мне изменяешь, что я бью тебя и детей. Долбаная ложь, от начала до конца.

Цзиань вздохнула, и на ее лице снова появилась улыбка. Но только теперь в этой улыбке не было ни веселья, ни тепла, – только грусть.

– В жизни все не так просто, Эндель.

Поколебавшись, она прикоснулась пальцем к улиточному импланту и прошептала команду. Затем она протянула мне руку, булавка памяти зажата в пальцах.

– Ты должен знать, что произошло. Воспользуйся моими воспоминаниями. – Схватив мою руку, Цзиань вложила в ладонь булавку.

Взвесив ее в руке, я сказал:

– Это называется транзакционной памятью.

– Что?

– Транзакционной памятью. Мы можем образовать диадическую систему – вот каким образом я смогу восстановиться. Я загружу наши совместные воспоминания.

– Черт возьми, откуда весь этот профессиональный жаргон?

– Понятия не имею, – покачал головой я. – Это просто… просто всплыло у меня в сознании.

Вид у Цзиань по-прежнему был печальный, обреченный.

– Просмотри воспоминание о нашей последней ссоре. После чего реши, хочешь ли ты действительно платить за эту транзакцию.

Я медленно кивнул. Достав свою булавку, я вставил вместо нее булавку Цзиань. Меня захлестнул шум незнакомых воспоминаний – ее воспоминаний. Я попросил булавку убавить звук, после чего закрыл глаза и прокрутил линию времени до последнего вечера, проведенного вместе с Цзиань.

– Мы… мы с ним переспали.

Я увидел все происходящее с ракурса Цзиань. Увидел, как я поднимаюсь с дивана, сигарета болтается на нижней губе. Выгляжу я моложе, крепче.

У меня на лице недоумение, я тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Похоже, Цзиань не может найти в себе силы посмотреть мне в лицо; поле ее зрения смещается мне на ноги. Однако вверху с краю я все-таки вижу свое лицо. Цзиань говорит дрогнувшим от чувств голосом.

– Ты пьешь и играешь все больше и больше. Господи, порой ты даже не знаешь, какой сегодня день! Это случилось на корпоративной вечеринке, я слишком много выпила. Мой коллега… он был очень настойчив, я не видела тебя уже две недели, и это произошло. Это… Потом мне было противно. Господи, Эндель, я так раскаиваюсь!.. – Изображение исчезло; я предположил, что Цзиань закрыла лицо руками. Она всхлипывает.

Через несколько долгих мгновений всхлипывания прекращаются, и Цзиань поднимает на меня взгляд. Мы в нашей крохотной квартире на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с золотыми силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Большие окна заполняют комнату теплым светом, на столике на кухне горит палочка благовоний, слева от меня.

Недоумение у меня на лице сменяется недоверием.

– Ты о чем, твою мать? – повысив голос, спрашиваю я.

– Не так громко! – подняв руку, шепчет Цзиань. – Дети…

Я делаю шаг к ней, лицо искажено от ярости.

– Ты о чем, твою мать?

Цзиань отступает назад.

– Не угрожай мне, Эндель! – дрожащим голосом говорит она.

Я надвигаюсь на нее, стиснув кулаки, и наношу прямой удар, звучит громкий хруст. Картинка дергается, после чего взгляд Цзиань снова сосредоточен на мне. Я стою рядом с большой зияющей дырой в выцветших обоях, в нее видна деревянная стена, покрытая штукатуркой.

– Да пошла ты!.. – тычу окровавленным пальцем в Цзиань я.

Резко развернувшись, я гневно выхожу из комнаты. Слышатся глухой удар и сдавленный крик; Цзиань бросается к двери, в которую я только что вышел. И там, за дверью, распростертая на полу Кайли, лицо в крови. Я склонился над ней.

– Извини, милая, – говорю я. – Ой, Кайли, я тебя не заметил!

– Что ты наделал, Эндель! – кричит Цзиань. – Что ты наделал?

Я вижу себя, пытающегося трясущимися руками поднять Кайли. Девочка лежит с открытыми глазами, дыхание частое, у нее шок от неожиданного удара по голове. Сверкнув глазами, я смотрю на Цзиань:

– Она стояла за дверью! Я не…

– Убирайся вон! – кричит Цзиань и хватает Кайли, вырывая ее у меня из рук. Я не сопротивляюсь. Развернувшись, я, шатаясь, направляюсь к входной двери.

Дверь захлопывается, Цзиань смотрит на Кайли, взор ее затуманивается слезами…

Остановив воспроизведение, я открыл глаза. Цзиань смотрела на меня, вся в слезах. Какое-то время мы сидели молча; я пытался прикусить вскипающую в груди ярость, рассеянный взгляд Цзиань был устремлен куда-то вдаль. Полагаю, где-то в глубине души я уже с год подозревал нечто подобное, однако осознанно я узнал это только сейчас. Я стиснул зубы. В любом случае, этого было достаточно, чтобы злиться на Цзиань и ненавидеть самого себя.

– Извини… – пробормотала Цзиань, заламывая руки.

Встав, я вытер рот тыльной стороной ладони. Я не мог смотреть на Цзиань. Я вышел из комнаты, однако в соседней находились девочки. Они лежали на полу на животе и смотрели передачу, и Вейчи, увидев меня, повернулась на бок и улыбнулась.

Глубоко погребенные воспоминания болезненно жгли. Любовь ребенка не сравнится ни с чем. Ему нужно лишь твое присутствие, твое внимание, твои руки, обнимающие его. Он считает тебя совершенным, что, разумеется, является самым тяжелым обманом. Но ребенок все равно думает так, и это заставляет тебя делать все, чтобы заслужить его любовь.

Господи, и я едва не вышвырнул все это прочь! Едва не лишился всего этого, в безумной амнезии пьянства и саморазрушения. Черная масса, заполнившая меня всего. Я не знал эту девочку, но, видит бог, я знал эту улыбку.

Я вернулся к Цзиань.

– Кажется, я все безнадежно испортила, да? – спросила она.

Я покачал головой.

– Нет, нет, нет! – дрогнувшим голосом произнес я. – Это просто одно мгновение во времени, которое разрослось, вобрав в себя… всё. Но теперь это осталось позади. На самом деле мы ведь не такие. Правда?

– Да. Да, правда. – Цзиань взяла мою руку. – Извини, Эндель! О господи, как же я сожалею обо всем! Мы оба с тобой были страшно виноваты. Нам просто нужно было расстаться на время, ради детей, ради нас самих. Но ты… больше я тебя не видела. Ты просто исчез. Сменил свой номер. Я слышала, что ты живешь в казино, однако Ха упорно не желала говорить, в каком именно. После того случая мы с ней почти не общались. И вот теперь ее… – Голос ее сломался, как и плотина, сдерживавшая слезы, и по щекам стекли две струйки.

Я обнял ее, и она не сопротивлялась, вжавшись лицом мне в грудь. Я посмотрел поверх ее плеча на девочек, однако те не обращали на нас никакого внимания, обратив взоры в другую сторону, на мультяшных свинок, резвящихся в лужах.

Через какое-то время я отпустил Цзиань и сказал:

– Нам нужно многое наверстать. Но не сейчас. Первым делом мы должны уехать из Гонконга. Выбраться как можно дальше из этой сточной канавы Макао. Та информация, которая погребена в глубинах моего сознания, очень опасна. Меня попытаются остановить.

Цзиань молча кивнула, возможно, испытав облегчение от того, что мысли ее переключились с нашего прошлого на что-то другое.

– Я переговорю со своими знакомыми в Шанхае. Посмотрю, что можно будет сделать. – Помолчав, она спросила: – Значит, ты едешь?

– Да. Нет. – Я вздохнул. – Я не знаю, Цзиань. Быть может, на какое-то время, но… – Я постучал пальцем по улиточному импланту. – Мне нужно многое пережить заново.

Цзиань встала.

– Мы прожили вместе несколько счастливых лет. Ты увидишь. – Положив руку мне на плечо, она подняла на меня взгляд, и у нее в глазах блеснули слезы. – И ты был замечательным отцом. Ты нужен своим дочерям. Возвращайся к ним, Эндель. Возвращайся ко мне. – Улыбнувшись, Цзиань вышла из комнаты.

Я молча проводил ее взглядом. После всего случившегося она по-прежнему двигалась с изяществом, которое давалось ей без всяких усилий. Я рассудил, что начинать нужно именно с этого. Закрыв глаза, я проложил путь назад, к тому вечеру, когда мы с Цзиань познакомились.

И вспомнил.