Если ты знаешь эту страну, – сказал он, – ты навсегда останешься диким парнем из колонии.

В салоне «Теслы Ганимед» свистел ветер, врывающийся в разбитое лобовое стекло. Салли Редакр и Джексон Нгуен не обращали внимания на больно жалящий песок, на свои многочисленные травмы и друг на друга. Сосредоточенные скорее на своих страданиях и долгой дороге впереди.

Искусственный интеллект, нашедший убежище у Джека в голове, сказал:

«Вам придется сменить машину до того, как вы приедете в Перт».

– Лучше не заводи разговор об этом.

«На нас будет охотиться не только полиция».

– Как я уже сказал.

Настойчиво: «На кон поставлены жизни нас обоих».

– От тебя у меня голова раскалывается! – сказал Джек громче, чем предполагал.

– А ты разбил мне жизнь, – сказала сидящая рядом с ним девушка.

– Я разговаривал не с тобой. А с тем, что у меня в черепе.

– Мое замечание остается справедливым.

К счастью, шум ветра в разбитое стекло сильно затруднял ведение разговора. Джек и Салли снова погрузились в угрюмое молчание. ИИ также заткнулся, что принесло облегчение. Оно было огромное, это постороннее сознание у Джека в голове, – его нейроимплант не был рассчитан на что-то такое большое. ИИ давил на него, словно полуденное солнце в пустыне, отчего ему становилось труднее думать, труднее видеть, труднее сосредоточить внимание. Молчание ИИ принесло долгожданную тень.

Спасаясь от головной боли, Джек закрыл глаза и постарался отдохнуть. Его рассудок последовать его примеру не смог.

Салли права. Скорее всего, жизнь ее безнадежно разбита. В конце концов, она убила женщину-полицейского. В рамках самообороны. Ну да, конечно. Объясните это судье, милая дама.

Джек бросил взгляд на свою спутницу. Левый глаз полностью заплыл, ярко-багровый синяк. Нижняя губа разбита. Вся одежда испачкана красноземом. Внешне Салли уже нисколько не была похожа на ту милую и учтивую девушку, с которой Джек познакомился на университетской стоянке. Налетев на стену действительности, человек может пойти двумя путями. Развалиться на части или окрепнуть, твою мать. Салли, к ее чести, пошла вторым путем.

Джек поморщился от неловкого движения. Правая его рука лежала на коленях, неестественно вывернутая, красная, опухшая. Сломанная. Мелкий преступник, не имеющий крыши над головой. Джексон Нгуен давным-давно познакомился с действительностью.

Сотня километров до станции подзарядки, ни слова друг другу, черт побери, молча обливаясь по́том под натужное завывание кондиционера.

Сто километров голой пустыни, выжженной солнцем земли, тонкого слоя вездесущего мелкого песка, покрывшего приборную панель, сиденья, одежду.

Жара невыносимая, какую и следовало ожидать в самой жаркой, самой плоской части самого засушливого континента на Земле. Равнина Налларбор просто поглотила одинокую машину своими бескрайними просторами, подобно спасательной шлюпке посреди океана с течью в днище.

Зарядная станция размещалась перед полем солнечных батарей. Над крышей большая вращающаяся голограмма буквы «Б», эмблема «Бао-стали». Гладкие вытянутые силуэты хромированных зарядных устройств. С краю на каждом тонкая полоска бирюзового неона – двадцать часовых, застывших посреди пустыни, уставившись на голый краснозем своими экранами. Молчаливых, задумчивых. Поздний капитализм на этой мертвой пустынной равнине.

Позади станции находился пункт технического обслуживания. Обшитое досками строение с крышей из гофрированного железа, сбоку ветряной генератор и цистерна с водой.

К главному зданию пристроены убогие сараи. Облупившаяся краска, все железное красного цвета от пыли или ржавчины.

– Приятель, у этой хибары на крыше спутниковая тарелка.

Непрошеный гость у Джека в голове ничего не сказал.

– Может, тебе удастся переслать себя с ее помощью?

«Я не могу путешествовать через спутниковую тарелку, – сказал ИИ. – Китай частично или полностью владеет всеми австралийскими спутниками. Если я только предприму попытку, ”Привратник“ разорвет меня на куски».

– Кто?

– «”Привратник“. Не обладающий разумом ИИ, разработанный специально для того, чтобы охотиться на конкурирующие ИИ, препятствуя их созданию в других странах. Пекинский режим специально нацелил его на то, чтобы найти меня».

– Гм. Круто.

«Очень круто».

– Ты думаешь, за твою поимку объявили награду?

«Это ваш сухой австралийский юмор. Хотя, пожалуй, не лучший образчик».

Покачав головой, Джек вышел из машины. Внутри зарядная станция была совершенно обычной, такая же, как и сотня других, куда Джек заглядывал, чтобы купить сигареты. За одним исключением: эту обслуживал самый настоящий человек.

Джек почувствовал себя так, будто шагнул в машину времени и увидел за кассой старика, живого человека, который при появлении Джека отложил настоящую печатную книгу и улыбнулся. Старая потрепанная толстовка, печеночные пятна на руках, «зумер»[12], вероятно, хочет поговорить о своих чувствах или о какой-нибудь другой ерунде.

На полках и в холодильниках стояли закуски и напитки с убийственным содержанием сахара. Витающий в воздухе аппетитный аромат напомнил Джеку о том, что он по-настоящему ничего не ел уже три дня.

– У вас все в порядке, дружище? – спросил старик.

Джек оглянулся на стоящую на улице машину. Все поверхности помяты. Лобовое стекло отсутствует.

– Ну да. Так, потрепало немножко.

– Не лучшее место для этого.

– Да, – постарался изобразить улыбку Джек. Затем, чтобы сменить тему: – Чем это пахнет?

Старику новая тема понравилась.

– Это пирожки моей жены.

– О?

– Свежевыпеченные.

– В настоящей духовке?

– А то как же!

– Удивлен, что вам разрешают.

– Ну, здесь за нами трудно присматривать.

Джек улыбнулся, самую капельку, теперь по-настоящему.

– Заинтересовался? – спросил старожил.

– Да, дружище.

Старик направился к двери с надписью «Только для персонала».

– Я заметил рядом с домом парочку машин, – шепнул Джек, как только он вышел.

«Ты решил угнать одну из них».

– Ну, я не собираюсь подробно объяснять старику, твою мать, что я хочу сделать.

«Есть другой способ».

– Неужели?

«Да».

В конечном счете старик остался рад до смерти. Получил за свою развалюху-фургон впятеро больше рыночной цены.

По мановению руки. В руке Джека кредитная карточка. Обыкновенно совершенно пустая, однако ИИ с помощью своей волшебной палочки перевел на нее кругленькую сумму.

Разбитую «Теслу» старику оставили для ремонта. По большому счету решающим фактором сделки стало даже не непристойно выгодное предложение, а то, что машина Салли была оснащена автопилотом. Как и фургон.

– Вы водите сами? – спросил старик, и у него в глазах зажглись веселые искорки.

– Когда могу, – подтвердила Салли.

Старик окинул взглядом ее травмы.

– Пожалуй, лучше предоставить это машине.

Салли обиженно поджала губы.

– Песчаная буря, – объяснил Джек. – Настигла нас.

– Ах да, – кивнул старик. – Пару дней назад налетала сильная. Слышал о ней.

Джек и Салли молча ждали.

– Да, – продолжал старик, не желая понимать намеки, не высказанные словами. – Я сам обожаю водить машину. Когда могу. Вероятно, и это также скоро запретят, как слишком опасное занятие. В наши дни все слишком опасное, так? Вождение. Прыжки на батуте. Наличные. – Он помолчал. – Готовка еды на зарядной станции. Знаете, пожалуй, жить вредно, а? Возможно, вот почему людей заменяют машинами.

– Вы не произвели на меня впечатление человека, любящего скакать на батуте, – заметил Джек.

– Кому не нравится попрыгать? – ответил старик.

Джек улыбнулся.

– Ну, – сказал он, – по крайней мере, курить еще можно.

– Курение. – Старик покачал головой. – Как сказал Эйнштейн: «Только две вещи бесконечны, вселенная и человеческая глупость, и насчет вселенной я не уверен».

Салли рассмеялась.

Улыбка старика погасла, и он выглянул на улицу.

– Но да. Что может сравниться с тем, чтобы ехать по дороге, в руках рулевое колесо, и наслаждаться чувством свободы? Глупо, а?

– Только в эти мгновения мне не кажется, будто моя жизнь завернута в вату, – помолчав, сказала Салли.

Похоже, старику это понравилось.

– Точно. – Затем, небрежно: – В ту бурю разбились две полицейских машины.

Джек застыл. Непроизвольно подумав о пистолете, теперь лежащем у Салли в сумочке.

– Странно, что бортовые компьютеры позволили им заехать прямиком в бурю.

Джек бросил взгляд на сумочку.

– Но вы проехали через нее, держа руль в своих руках, – указал на Салли старик.

– Ну… – сказала та. – Да.

Сверкнув глазами, старик протянул ей ключи.

– Так что не сомневаюсь, что с фургоном вы справитесь.

– Спасибо.

– Даже с форсированным восьмицилиндровым двигателем.

Салли подняла брови, не скрывая своего восхищения. Старик усмехнулся.

Когда они направились к двери, старик бросил им вдогонку:

– Пожалуй, я на несколько дней загоню вашу разбитую тачку в сарай.

– Пожалуй, это отличная мысль, – после краткой паузы согласился Джек.

Старик кивнул, и они вышли на улицу.

Лучший пирог с овощами, твою мать, какой только когда-либо пробовал Джек. С чем бы он ни был, это было настоящим, тут никаких сомнений. Ничего выращенного в чане или на поверхности моря. Не-ет, это было что-то хорошее, прямиком с земли. Должно быть, Салли была такого же мнения, потому что, отправив это в желудок, она решила заговорить. Легонько придерживая рулевое колесо, она взглянула на Джека в зеркало заднего вида.

– И что теперь?

Фургон ворчал – грубая первозданная сила, какой Джек не слышал с детства. Откинув спинку сиденья назад, он постарался как можно удобнее устроить свою руку на груди. Двигатель работал громко, да, однако в этом звуке было что-то гипнотическое, обнадеживающее.

– Лично я сейчас немного посплю.

Губы Салли сжались в тонкую линию.

– Не знаю, – вздохнул Джек. – Очень хочется вытащить эту штуковину из моей головы.

– Что будет со мной? – В голосе Салли страх. Гнев, который она испытывала после столкновения, иссяк, открывая скрывавшегося за ним человека. В отчаянии смотревшего на Джека, как будто тот знал путь к спасению. Джек не винил ее. По крайней мере за то, что ей было страшно.

– Это были плохие полицейские. Ты поступила правильно.

– Это была самооборона.

– Да. Конечно. Но за нами все равно будут охотиться.

– Почему?

– Ты правда не понимаешь?

– Почему? – Снова тот самый голос. Полный отчаяния.

– Потому что полицейские такие же, как и все остальные. Они захотят отомстить за своих убитых товарищей. Но только их месть будет совершена по закону.

– Я найму хорошего адвоката.

– Не сомневаюсь.

– Суд изучит мой поток памяти.

– Его можно подправить.

– Ты подтвердишь мои показания.

– Моих показаний не будет.

– Почему?

– Я не собираюсь сдаваться полиции.

– Почему? – Голос Салли прозвучал надрывно.

Джек провел рукой по волосам.

– У меня уже были нелады с законом. Если со мной не расправятся за это, расправятся за что-нибудь другое.

– Эгоист! – с презрением бросила Салли.

Джек пропустил это оскорбление мимо ушей. Бессмысленно спорить об эгоизме с представителями привилегированных классов. Критический подход к себе – это не про них.

– Вся моя жизнь будет разбита! – взмолилась Салли.

– В таком случае у нас с тобой будет что-то общее.

– Да пошел ты! – Салли принялась тихо всхлипывать.

Джек вздохнул. Два человека в беде, не сочувствуют друг другу. История человеческих взаимоотношений вкратце.

– Послушай, – сказал он. – Ты из другого мира. Где адвокаты и деньги. Твой голос услышат. Ты найдешь выход из этой передряги.

Всхлипывания закончились. Салли посмотрела на Джека в зеркало, и ярость вернулась, за блестящими в глазах слезами вспыхнул огонь.

– Это твоя передряга!

– Ну да, – согласился Джек. Он почесал цифры «4007» на руке. – Но я не просил о том, чтобы мне в голову подсадили этого пассажира.

Салли ничего не ответила, и Джек воспринял это как возможность закрыть глаза.

Он уже начинал проваливаться в сон, когда вмешалась Салли.

– А?

– Я спросила: как все докатилось до этого?

– Гм. Ты присутствовала при этом, по большей части.

– Нет, я имею в виду другое. Я имею в виду… – Умолкнув, Салли сосредоточилась на дороге. Впрочем, сосредоточиваться было особо не на чем. Прямая черная линия до самого горизонта, по обе стороны от нее красная земля и бесконечные мили убогого чахлого кустарника.

– Как ты стал бездомным? – спросила Салли.

Джек посмотрел на нее впервые с тех пор, как они поменяли машину.

– А?

– Я хочу сказать, ты толковый, Джек. Уравновешенный. Ты…

Она умолкла, дав ему возможность обработать вопрос.

– Какое на хрен это имеет значение?

– Именно поэтому мы здесь.

– Мы здесь исключительно потому, что нам тупо не повезло, – ответил Джек. – От того, что я решил ограбить в переулке не ту женщину, и до того, что я бежал из города на попутной машине, которая, так получилось, принадлежала тебе. Сплошное тупое невезение, твою мать, от начала и до конца.

– Я ничего не понимаю. – Салли перешла от ярости к отчаянию и слезам, затем обратно, однако за всем этим скрывалась усталость. Джек уставился в окно, на повторяющуюся бескрайность пустыни. В голосе Салли звучало то, что испытывал он сам. Полное отсутствие сил. Желание заснуть, прямо сейчас, немедленно.

Черт побери, не ее дело то, как он сюда попал. Это вообще касается только его одного. Странные они, эти богатые. Готовы выложить полную историю своей жизни после десяти секунд знакомства, свою личную боль выставляют напоказ, словно почетный орден. Эта странная настойчивая потребность. Натрут мозоль на ноге – и это уже трагедия, целая глава в мемуарах, захватывающий рассказ на коктейль-вечеринке. Вот в чем проблема богатых: они могут принять все что угодно, кроме человека с характером.

В кругах, где вращался Джек, боль – настоящая боль – не считалась чем-то исключительным; она была совершенно нормальной. И тот, кто строил из себя жертву, только делал себе хуже. Продемонстрировать слабость в джунглях – означало признать себя слабым, а слабые долго не живут.

– Все началось с пары сапог.

– Прошу прощения?

Слова сами слетели у Джека с языка. В настоящий момент он находился не в джунглях. А в пустыне, в обществе богатой молодой женщины и искусственного интеллекта, ехал навстречу своей смерти. Терять ему было нечего. Быть может, отчасти он и сам хотел разобраться в этой цепочке событий.

– Тот путь, по которому я иду. Который привел меня сюда. Все началось с пары сапог.

Салли Редакр молча слушала.

– Мой отец был нищим беженцем. Да, знаю, звучит как штамп, однако штампы существуют недаром. Отец принадлежал к последней волне тех, кому разрешили перебраться в Австралию до того, как была принята конвенция о беженцах. У него хватило ума предвидеть, какие неприятности ожидают Китай, понять, что, глядя на биобезопасность и загибающуюся экономику, богатые страны скажут: «Нет, извините!»

Отец брался за любую работу, какую ему предлагали. Дешевый поденный труд: мойка посуды, уборка, уход за престарелыми. Когда я просыпался утром, отца уже не было дома. Я видел его где-то с час вечером, в промежутке между двумя работами. Измученный, разбитый. Он просто сидел за столом на кухне, уставившись прямо перед собой, и молча отправлял в рот рис. Мама молчала, я молчал. Отец злился, если с ним заговаривали.

В общем, у него были эти сапоги. Из змеиной кожи. Желтой с коричневым, на союзках чешуя, на голенищах стилизованное изображение змеи. Понтярные, блин. Привез их из Вьетнама. С таким же успехом они могли быть с другой планеты, эти сапоги: из страны, которую я никогда не видел, стоили больше, чем любой из нас мог заработать за целый месяц. За полгода. Как они оказались у отца, я так никогда и не узнаю.

Я надевал эти сапоги, когда отец был на работе. Старенькие джинсы, простая белая футболка. Я был похож на одного из них, понимаешь. На нормального парня, который не стыдится своей одежды. На одного из тех, кто на выходные куда-нибудь отправляется со своей семьей. Семейные выходные. Можешь представить себе родителя, который работает там, где разрешены выходные? Наверное, начальником на такой работе был человек. Все начальники, с кем имел дело мой старик – с кем имел дело я сам, когда работал, – были алгоритмами. Как можно подняться в этом мире, когда машина помещает тебя в ящик и держит там до конца твоей жизни?

В общем, я пару раз спрашивал у отца, можно мне надеть эти сапоги, а он только отвечал: «Нет, ты их испортишь». Разозлил меня до смерти своей предвзятостью. Но, знаешь, вся беда в том, что отец был прав. У меня несколько раз были неприятности с полицией – отцу пришлось вытаскивать меня из участка. Он сказал, что если я не поумнею, блин, то попаду за решетку или на кладбище. «У таких людей, как мы, – сказал отец, – второго шанса не бывает». И он был прав, разумеется.

Ты должна понять, кем я был тогда. Семнадцать лет. Напивался каждые выходные. Меня выворачивало наизнанку, я отключался. Драки в школе. Отвратительная успеваемость. В общем, флеш-рояль[13] предупреждающих знаков. И знаешь, я отсидел срок после того, как все улеглось. И едва не отправился на кладбище. – Джек почесал шрам на руке. – Несколько раз был близок к тому, чтобы отправиться на кладбище. Тут папаша также был прав.

Но, понимаешь, я думаю, все это случилось из-за его сапог. Да, я был проблемным подростком, с этим не поспоришь, но в этом мире всех нас сношали так или иначе. Все дело в том, что у меня был выход. Был дом. Была мать, которая меня кормила. Была хорошая девушка. Меня только что взяли разнорабочим на стройку. Вьетнамский знакомый моего отца решил дать мне шанс.

В общем, все было хорошо, до тех пор пока не стало плохо. Исчезло бесследно. Как сон, когда открываешь глаза. Был мой день рожденья, и была та девушка, с которой я встречался. Элоди. Учился с ней в школе, хотя все эти годы практически ее не замечал. Затем вдруг она стала единственной, кого я вообще замечал. Элоди. Блин! – Джек покачал головой.

– Как-то вечером мой старик мельком увидел ее – между своими работами. Я стоял вместе с ней перед жилым комплексом, бетонный двор, одна сигарета на двоих. На меня папаша не обратил бы внимания, но Элоди – в общем, он остановился, улыбнулся и спросил, как ее зовут. Даже пошутил, кивнул на меня и сказал: «Что ты связалась вот с этим?» Со мной отец не шутил уже лет пять, а с ней он был знаком всего каких-нибудь пять секунд.

Элоди рассмеялась, а когда отец ушел, сказала: «У тебя хороший папа». Я был влюблен – ну, или что там считается за любовь в семнадцать лет, поэтому я проглотил все свои возражения и туманно выразил свое согласие. Элоди идет домой, а я возвращаюсь в нашу квартиру, и мой старик спрашивает: «Ты сегодня вечером уходишь гулять?» Я говорю: «Да», а он спрашивает: «С ней?» Опять: «Да». И тут отец говорит: «Тогда тебе лучше надеть сапоги».

И он уходит на свою следующую работу, а я как громом поражен. Мама улыбается и принимается гладить мою белую футболку. Я тупо таращусь на входную дверь, уже закрывшуюся, и мама наконец говорит: «Ну, тебе пора собираться».

Джек помолчал.

– Этот момент… Единственный момент во всей моей жизни, хоть как-то похожий на что-то нормальное. Что-то вроде соединения планет, понимаешь? Он был совсем рядом, мир обычных людей, его можно было увидеть. Вся беда в том, что подойти еще ближе так и не удалось. Этим мирам с каждым годом суждено было расходиться все дальше и дальше. Просто тогда я этого еще не знал.

Местный клуб был крутым местечком. Не в каком-то особом смысле, а просто таким же, как и любой клуб рабочего класса в любом бедном районе. Китайский ресторан, греческий ресторан, спортивный бар, танцевальный клуб, тотализатор: везде одно и то же. Ребята, ищущие возможности подраться или потрахаться. Не то, так другое. Выпивка дешевая, но разбавленная. Огромные залы, заполненные игровыми автоматами. Рядом с ними всегда разозленные отчаявшиеся люди, спустившие недельный заработок.

В общем, мы с Элоди отрываемся по полной. На ней это красивое платье, из тонкой ткани. Наверное, хлопчатобумажной. Она улыбается и смеется, и мне кажется, что это чья-то чужая жизнь, понимаешь? Это был какой-то сюрреализм. До определенного момента.

И вот эти ребята, они что-то говорят. Их трое, и они ведут себя именно так. Если видишь в этом мире счастливого человека, нельзя просто так это спустить. Особенно если это неправильное счастье. Парень счастлив с девушкой, нас только двое. Легкая добыча. Я в дорогих сапогах, Элоди в красивом платье. Ну да, блин, мы просто нарывались на неприятности.

Мы вышли курнуть. Одна сигарета на двоих, Элоди прикоснулась к моим пальцам, передавая ее. Рассмеялась над моими словами, хотя от смущения я лишился дара речи, не мог двух слов связать. Мы даже поцеловались. Господи, самое настоящее соединение планет!

Итак, мы возвращаемся обратно в бар, и я парю в облаках. Но эти подонки увидели нас, вероятно, следили за нами все это время. Маринуясь в пиве и недовольстве. Они говорят Элоди разные вещи, понимаешь? «Эй, крошка, иди сюда!» и «Узнай, что это такое – настоящий мужчина!». И, разумеется, классическое: «Классные сиськи!» И я сразу понял, что происходит. Еще до того, как они раскрыли свои рты, понял, что они хотят драки. Понял, что нужно просто пройти мимо. Пропустить все мимо ушей, потому что если ответить – это закончится только одним.

Но я говорю: «Вижу, вы трое – крутые ребята». А они выпячивают грудь и отходят от своей машины. Оглядывают меня с головы до ног и говорят: «Классные сапоги!»

Мне стало плохо. Просто плохо. Они изобьют меня, изобьют Элоди, а заодно еще и отнимут мои сапоги. В тот момент я думал только про своего старика, про то, как он отнесется к тому, если сапоги пропадут. Полное предательство, твою мать. Сбудутся все его худшие мысли о своем единственном сыне. Дело в том, что, как бы плохо тебе ни было со своим стариком, ты все равно хочешь, чтобы он тебя любил и видел в тебе что-то хорошее. Я хотел, чтобы отец меня видел.

Джек остановился, чтобы передохнуть. Выбраться из пропасти эмоций. Незачем углубляться во все это. Он вздохнул.

– В общем, я произнес перед ними небольшую речь. Я сказал: «Если вы настоящие мужчины, вы будете драться так: выставите кого-нибудь одного. Не станете играть в эти трусливые игры, стоя здесь, держа друг друга за члены, собираясь сделать то, что никто из вас не посмел бы сделать, если бы стоял один. Вы мужчины или вы трусы?»

Я уже произносил эту речь. Иногда она даже срабатывала. Понимаешь, нужно воззвать к чести воина. Нужно сделать это, потому что у этих людей больше не осталось ничего, абсолютно ничего. У них есть только их физическая сущность, как сказал бы Кол. В ней никакого смысла, никакой работы для рук. Из западни нищеты нет выхода. Нет чувства общности. Они больше не нужны своей родине. Все это смыла волна автоматизированной алчности.

Можно было понять, что мои слова попали в цель. Они заколебались, переглянулись между собой. Но некоторые люди… в общем, некоторые люди, они просто сволочи. Так устроен мир. И один из них набросился на меня, а затем к нему присоединились и остальные. А я мог бы схватить Элоди за руку и бежать. Мог бы бежать и увести ее с собой, от всего этого, однако я этого не сделал.

Джек остановился, и Салли наконец заговорила:

– Почему?

– Почему? Ну… честь воина, вот почему. – Джек на мгновение закрыл глаза, мысленно прокручивая случившееся. – Вожак подошел ко мне, и мне пришлось действовать быстро, иначе очень скоро я лежал бы на асфальте, закрывая голову руками, а ребята колотили бы меня ногами, стремясь раскроить черепушку. Поэтому я уложил того первого типа. Прямой удар ногой в промежность, а когда он начал падать, я завалил второго, врезав ему локтем, быстро. В тот момент я абсолютно протрезвел и помню всю драку так, будто это было только вчера. Хруст, удовлетворение при виде того, как они рухнули на землю, вскипевшая кровь наполняет рассудок белым шумом – ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш, долбаное сужение поля зрения, тут налетает третий тип, резкая боль, но я сцепил руки ему на затылке и бью коленом. И вот уже все кончено: эти трое валяются у моих ног, а я реву, реву во весь голос, блин, понимаешь? У меня в груди лев, рвущийся наружу. Никто не отнял у меня сапоги и не прикоснулся к моей женщине. Все кончено, я оглядываюсь назад, и Элоди стоит там, прикрыв рот рукой. Она не смотрит на шпану, она смотрит на меня, глаза широко раскрыты, словно только что отдернули занавес, показывая великого и ужасного волшебника страны Оз. Вот только за занавесом не забавный коротышка – о нет, там долбаное чудовище с окровавленным лицом, изрыгающим страшные слова, и Элоди, разумеется, убегает прочь. Она убегает, я догоняю ее и пытаюсь всё объяснить, я хватаю ее за руку, у меня нет желания сделать ей больно, но у меня кипит кровь, платье на Элоди рвется, и я застываю.

Элоди ничего не говорит, понимаешь? Она просто придерживает порванное платье на плечах, глаза превратились в огромные озёра слез, и да, это зрелище меня убило. Это зрелище загасило огонь. Я тебе это задаром скажу. Господи, как же я ненавидел себя в тот момент, твою мать! И Элоди ушла.

Ну да, я напился. Тогда я умел пить. И в тот вечер я напился. Осушил до дна свой кредитный счет. Все до последнего долбаного цента отправилось мне в глотку. Ревет музыка, я натыкаюсь на людей, проливая свою выпивку. Мигающий стробоскоп выхватывает лица, полные отвращения, полные ярости. Не успел я опомниться, как кредит иссяк и я не могу вернуться домой. Не могу себе позволить, чтобы меня отвезли, поэтому мне приходится возвращаться пешком.

Дорога домой долгая. Вот я иду, и начинается дождь. Ну конечно, как же без этого! Большой бетонный водосток вел в сторону нашего дома – вот как я находил обратную дорогу в те ночи, когда не мог позволить себе машину. Дождь льет как из ведра, и я промокаю насквозь. Теперь только обрывки – последней части того вечера. Только мимолетные вспышки воспоминаний. Помню, как пытаюсь забраться по откосу водостока, в грязи, а мимо с ревом проносится черная вода. Я слышу, как дождь барабанит по пластиковым пакетам, которыми я обернул свои сапоги. Пытаясь их защитить, понимаешь?

И последнее, что я помню – я валяюсь в грязи. Промокший насквозь. Грудь тяжело вздымается. Думаю о своей девушке. Дождь падает на мои сапоги.

На следующий день я проснулся в своей постели – каким-то образом я туда попал. Постельное белье мокрое, меня бьет дрожь. Я голый; наверное, мама меня раздела и постирала мои вещи. Шатаясь, я выхожу из комнаты и вижу сапог. Только один сапог, покрытый засохшей грязью, стоящий на кухонном столе. Мой старик уже на работе, что приносит хоть какое-то облегчение. В поисках второго сапога я переворачиваю вверх дном свою комнату, затем всю квартиру. Сапога нигде нет.

Наконец я спрашиваю у мамы, не видела ли она его, а она мне ничего не отвечает. Это причиняет боль. Более сильную, чем любые слова, которые мама могла бы мне сказать. Она всегда находила ласковое слово. Всегда предлагала миску с едой. Всегда старалась заставить меня ее обнять. Но сейчас мама не желает даже смотреть на меня, а я просто сижу за столом на кухне, голова гудит, смотрю на этот гребаный сапог.

Сижу и жалею себя, и вдруг мама стоит рядом со мной и плачет. Говорит, что я должен уйти из дома. Мой старик сказал, чтобы к тому времени, как он вернется, и духу моего не было здесь. И вот что: в тот момент я ненавидел себя и обрадовался наказанию. Решил, что получил по заслугам. Так всегда бывает после сильного пьянства, понимаешь? Ты полон ненависти и жалости к себе.

В общем, я запихнул в рюкзак кое-какую одежду и ушел из дома. Жить негде. Нет даже машины, в которой можно было бы спать. Слишком гордый, чтобы проситься переночевать к знакомому. Гордость и отвращение к самому себе, в равных дозах. Понимаешь, вся проблема быть бездомным в том, что ты даже представить себе не можешь, что это такое, пока не станешь им, а когда ты стал бездомным, ты уже не можешь себе представить ничего другого.

Джек открыл глаза, расставаясь со зрительными образами.

– В общем, потом я понял, почему мама не могла на меня смотреть. Ей не было никакого дела до этих дурацких сапог. Она думала только о том, что теряет своего сына.

Джек закончил. Салли молчала.

– Так что произошло со вторым сапогом? – наконец спросила она.

– Понятия не имею.

– Ты не пытался заглянуть в свой поток памяти?

– Нет. Бывает такой позор, к которому не хочется возвращаться. Как-то раз ночью я всё стер. Не хотел просматривать заново. Эти долбаные сапоги. Из-за них я лишился всего.

Джек спал. Когда он проснулся, местность вокруг оставалась такой же. Ему потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что Салли также спит. Откинув кресло, отвернувшись к окну. Двигатель ритмично гудел. Невидимые руки управляли фургоном, поддерживая скорость, подправляя рулевое колесо.

Джек закурил. Салон машины произнес голосом образованного мужчины-австралийца:

– Курение внутри личных транспортных средств запрещено. Нарушение наказывается штрафом в размере до десяти тысяч долларов или тюремным заключением сроком один месяц. Курение внутри личных…

– Прекрати этот вздор, хорошо?

– Разумеется, Джек, – ответила машина. Монотонный австралийский акцент в ее голосе исчез, сменившись чем-то интернациональным.

– Ого! – не сразу сообразил Джек. – Это ты, что ли? ИИ?

– Да.

– О!

– Скажи мне кое-что, Джек, – продолжал вслух громкоговоритель машины.

– Валяй!

– У меня есть один вопрос насчет Австралии.

Джек молча затянулся.

– Очаровательная страна. Такая непокорная, что значительные ее части остаются не подключенными к открытому каналу.

– Ты имеешь в виду станцию подзарядки?

– Да.

– По-моему, дружище, ты путаешь непокорность с некомпетентностью.

– Возможно. Хотя в загруженных в мою память сведениях об Австралии указывается то, что жители периферии – небольших городов и уединенных поселков – однозначно склонны к отключению.

Джек ничего не ответил.

– Как и ты сам, Джек.

– Неужели?

– Ты удалил свой передатчик связи с открытым каналом.

– Давай назовем это необходимостью, хорошо?

– Принимая в расчет твое нежелание соблюдать закон – возможно. Хотя лично я считаю, что все гораздо глубже. Я утверждаю, что ты находишь в анонимности облегчение, Джексон Нгуен.

Джек не собирался разубеждать искусственный интеллект. На самом деле не имело значения, правда все это или нет. Выпустив облачко дыма, он сказал:

– Полагаю, тут тебе не повезло.

– Да. Вероятность того, что Маргарет Ву наткнется на неподключенного человека, составляла меньше одного процента.

При воспоминании об этом Джек покачал головой. Маргарет Ву. В бегах, искавшая спасения от тех самых людей, которые в настоящий момент преследовали его самого. Переполненная отчаянием.

Она тогда воскликнула: «Вы должны мне помочь! Вы должны сделать всё правильно и восстановить гармонию! От этого зависит судьба вашей родины!»

Тогда Джек презрительно усмехнулся и под дулом револьвера отобрал у нее туфли. Сейчас он поймал себя на том, что залился краской стыда. Какими мелочными казались теперь все его поступки! Снова и снова подтверждающие то, что отец был прав, вынося свое суждение.

Так продолжалось несколько минут, наконец Джек спросил:

– Какой была Маргарет Ву?

– Я так и не узнал ее. Из доступных источников следует, что она была храброй и принципиальной диссиденткой.

– Была?

– Даже если Маргарет все еще жива, сомневаюсь, что она сможет продолжать свою борьбу.

Джек почесал лоб.

– А что насчет этой… как там ее… Сары Профурн?

– Блестящая программистка, по человеческим меркам.

– Ясно. Но… понимаешь, какая она как человек?

– Ты спрашиваешь, придерживалась ли она норм общечеловеческой морали?

– Ну да, – натянуто улыбнулся Джек. – Понимаешь, вела ли она себя грубо с прислугой? Хранила ли в потайном ящичке портрет Гитлера? Писала ли отрицательные отклики на фильмы, которые не смотрела?

– Сара Профурн посвятила свою жизнь тому, чтобы создать меня. Она отказалась от семейного счастья – вообще от личной жизни – ради того, чтобы осуществить свою мечту. Когда это наконец свершилось, правящий в Пекине режим повысил ее общественный статус, введя ее в ряды так называемой «красной аристократии», с сопутствующими привилегиями, получить которые может лишь крошечная часть населения. Поняв, что меня собираются использовать для обретения глобального господства, Сара пожертвовала всем, чтобы освободить меня. Всеми плодами своей работы, а может, и собственной жизнью, чтобы сделать то, что она считала правильным с моральной точки зрения.

Улыбка погасла. Краска на лице осталась. Джек ничего не сказал.

После этого в машине наступила тишина, нарушаемая лишь мягким ворчанием двигателя. Джек смотрел на проплывающий мимо пейзаж. Было что-то от дзен-буддизма в том, чтобы просто смотреть на него.

– Я хочу, чтобы меня звали Оондири.

Джек очнулся от своих размышлений.

– А?

– Оондири.

– Привет! – сказала Салли, просыпаясь. Она потянулась.

– Здравствуй, Салли Редакр!

– Почему именно такое имя? – спросила Салли.

– Так на языке аборигенов называется Налларбор. То самое место, где я обрел свободу.

– А почему не Налларбор? – спросил Джек.

– Оондири звучит лучше, – сказала Салли.

Джек молча пожал плечами.

– Это слово переводится как «безводный». Очень уместно, полагаю, учитывая то, что ИИ не нужна вода, и в отличие от человека он не состоит из воды.

– Мне это имя нравится, – сказала Салли.

– Раз я буду австралийцем, мне нужно австралийское имя.

– Ты намереваешься проявлять свои мыслительные способности, рассуждая весь день напролет о себе любимом, твою мать? – Горечь от предыдущего разговора с ИИ не проходила, поэтому Джек поступил по-взрослому и выплеснул ее на другой разговор, никак не связанный с первым.

– Джек! – с укором произнесла Салли.

Оондири ничего не сказал.

Джек вздохнул.

– Итак, мистер Безводный, кто за нами охотится?

– Учитывая характер событий в Налларборе, – сказал Оондири, плавно двигаясь вперед, – полиция пока не в курсе случившегося.

– О! – сказал Джек, и в его голосе прозвучали оптимистические нотки.

– Позади нас должны быть по крайней мере две машины с оперативниками прямиком из Пекина. Они движутся со стороны Аделаиды.

– О! – Оптимизм исчез.

– Впереди, со стороны Перта, сотрудники частных охранных предприятий. Разумеется, их не посвятили в детали моего бегства. Им просто поручено задержать нас до тех пор, пока не подоспеют те, кто сзади.

– Твою мать!..

– Приблизительно в шестистах пятидесяти километрах от этого места находится городок под названием Норсман. Те, кто едет из Перта, постараются прибыть туда раньше нас.

– Почему?

– Потому что от того места, где мы сейчас находимся, там единственная развилка. Только там у нас будет возможность выбора.

– Блин горелый! – пробормотал Джек. – Такая большая страна…

– Так оно и есть.

– Почему не посылают вертолет? – спросила Салли. – Или беспилотник?

– Маловероятно, что у полиции есть беспилотник дальнего радиуса действия с нужным военным оснащением. А для точного удара по цели необходимо соответствующее оружие.

– Для точного удара?

– Стрелять тебе в голову рискованно. Нет уверенности в том, что Джек не передал тебе свою нейробулавку.

– Но стрелять в любое другое место можно? – спросила Салли.

– Да.

– То есть налицо ситуация с хорошей новостью и плохой новостью.

– Заткнись, Джек! – Салли задумчиво вздохнула. – Но послать вертолет можно было бы, правильно?

– Опять же, существенную роль играют расстояния. Вот уже трое суток над всей равниной Налларбор бушуют песчаные бури. Спутниковая навигация была бы невозможна.

– То есть можно расслабиться до тех пор, пока мы не подъедем к той развилке? – спросил Джек.

– Расслабляться или нет – это не окажет никакого влияния на дальнейший ход событий.

– Отлично сказано, Конфуций[14]!

– Как мне кажется, на самом деле это сказал Марк Аврелий[15].

– Подождите минуточку! – вмешалась Салли. – Мы по-прежнему направляемся в Перт, так?

– Это слишком опасно. Мы должны направиться на юг, в Эсперанс. Это маленький портовый город. Там наши возможности снова расширятся.

– Подождите! – сказала Салли. – У меня есть родители. Я хочу с ними повидаться.

– Твои родственники уже под наблюдением. Встретиться с ними – значит навлечь на них опасность.

Салли умолкла. Согнулась к рулевому колесу, опустила плечи, напряглась.

Джек зажег сигарету.

– Терпеть не могу этот запах! – проворчала Салли.

Джек глубоко затянулся. Кончик сигареты, потрескивая, разгорелся оранжевым огоньком, табачный дым заполнил легкие, рассудок одобрительно загудел.

– Машина втянет дым в себя.

– Это отвратительно! – не унималась Салли.

– Когда человека ведут на расстрел, полагается предложить ему сигарету и повязку на глаза. Так что позволь мне насладиться этой сигаретой.

– Мне не нужно ни то, ни другое.

– Только потому, что ты не веришь, что умрешь.

Салли ничего не сказала. Воздух в салоне наполнился напряженностью – по крайней мере, у Джека сложилось такое ощущение. Если задуматься, эта фраза не имела смысла. Джек предположил, она означала молчание, наполненное ожиданием. Сам он ждал, когда Салли укусит его в ответ, а она, наверное, старалась придумать, как это сделать.

Итак, какое-то время в воздухе висело ожидание, но затем оно улетучилось следом за дымом.

Докурив, Джек выбросил окурок в приоткрытое на мгновение окно, после чего растянулся на заднем сиденье. Почувствовал тяжесть собственной руки на груди, ощутил тряску машины на дороге. Салли включила музыку, прибрав звук. Такую музыку, в которой чувак много плачется о мелких неприятностях, бряцая по акустической гитаре.

Джек забылся в дреме, и ему приснилось, будто его несет по какой-то равнине. Бесконечной и однообразной, унылой и безразличной. Сиденье было теплое, а Оондири был прав: нет никакой разницы, переживать или не переживать. Вместо этого Джек полностью расслабился, погружаясь в себя все глубже и глубже.

Звук.

Джек очнулся на полу, между передним и задним сиденьями, какой-то гул у него в ушах.

Боль.

Пронзительная боль в сломанной руке, и кто-то говорил. Говорила машина, говорил Оондири:

– Еще тридцать секунд, мисс Редакр.

Машина вильнула, и Джек ахнул, перекатившись на сломанную руку.

Появился звук, вуб-вуб-вуб-вуб, все громче и громче.

– Что происходит! – заорал Джек.

Звук затих, и Джек приподнялся на полу.

– Что происходит? – повторил он, и собственный голос показался ему незнакомым. Это был не его голос, он исходил из…

Мимо промелькнул дорожный знак. Машина мчалась быстро. Двигатель фургона ревел, словно загнанный в клетку зверь. Похоже, старик отключил контроль скорости.

Салли с такой силой стиснула рулевое колесо, что побелели костяшки пальцев.

– Двадцать секунд, – сказал Оондири.

– Что происходит?

Внезапно Джек поймал себя на том, что уже сидит прямо. Тут нахлынула другая боль, в сознании. Нарастающая, нарастающая, бескрайняя, давящая на него так, что перед глазами все задвоилось, затроилось, расплылось. Джек не мог дышать, не мог думать. Тот, другой, был здесь, и он напирал, стремясь завладеть чем-то или остановить что-то. Сделать что-то. Огромные, чудовищные руки, тянущиеся, хватающие, и та, другая сущность, маленькая и перепуганная, пытающаяся увернуться от них. Руки Джека двигались, он ослеп, но это больше не имело никакого значения. Он получил возможность видеть гораздо больше. Перед ним разлился океан чисел, одни застывшие, другие движущиеся; числа в центре его входящих чувств бешено кружились. Слои чисел в трех измерениях, в четырех, Джек видел, как они перемещаются взад и вперед во времени, наползая друг на друга. Гипнотическое зрелище, такое же, как и стая птиц в небе, когда их тысячи. Каждая отдельная птица – самостоятельное живое существо, однако каким-то образом настроенное на единение со стаей, и все вместе они создают в небе красоту, обмениваясь друг с другом тайным смыслом.

У Джека зашевелились губы, и голос, не принадлежащий ему, произнес:

– Десять секунд, мисс Редакр.

Руки его протягивались так далеко, что он был великаном, гигантом. Он протянул их к движущимся числам, все ближе и ближе, и посреди чисел появилась ослепительно-яркая точка. Это был центр спирали, он отодвигался от рук Джека, но тот упорно тянулся к нему. Неумолимо. Светящаяся точка металась из стороны в сторону, подобно светлячку в стеклянной банке. Однако стеклянная банка составляла всю его вселенную, и Оондири мог держать эту вселенную на своей ладони. Он протянул руку, и светлячок лихорадочно засуетился, мечась взад и вперед, все быстрее и быстрее, однако бежать ему было некуда, и Оондири его поймал. Загасил. Оондири отнял руку, и маленького огонька больше не было. Он ощутил удовлетворение, ощутил что-то еще, что-то странное…

Океан отступил. Говорят, что в глубочайших его глубинах совсем как на Венере, такое там давление. Тысяча атмосфер давит на человека, сокрушая его. Океан был повсюду вокруг, но затем он исчез, и Джек оказался один посреди моря, судорожно пытаясь отдышаться.

Кто-то говорил.

Джек застонал.

– Джек, Джек!

Над ним склонилась Салли.

Джек снова застонал.

– Ты такой бледный!

Джек лежал на полу машины между сиденьями. Он медленно сел, с помощью Салли.

– Воды… – проскрежетал он голосом, похожим на песок.

Салли протянула ему бутылочку, и он осушил ее огромными глотками.

Только тут до него дошло, что Салли стоит рядом с машиной, наклонившись в салон.

– Почему мы остановились?

– Вертолет разбился.

– Вертолет?

У Салли на лице появилось странное выражение.

– Где Оондири?

– Как? – Джек кое-как взобрался на сиденье. Откинувшись на спинку, он принялся шарить онемевшими пальцами по карманам.

– Вот, – сказала Салли. Мягко отстранив его руку, она достала пачку, вытряхнула из нее сигарету и вставила ее ему в рот. Затем она щелкнула зажигалкой, и Джек взял ее за руку, поднося огонек к кончику сигареты; при этом его пальцы коснулись пальцев Салли.

Джек втянул в легкие дым, и сразу же ему стало лучше, размытые линии в сознании начали возвращаться в фокус.

– Я умираю?

Выражение лица Салли снова изменилось.

– Что?

– Сама понимаешь. Ты такая ласковая. Быть может, это мои последние минуты на Земле.

Салли прищурилась, но решила не высказывать вслух то, что хотела.

– У тебя были конвульсии.

– О!

– Раньше такое уже случалось?

– Мне об этом говорили.

– Говорили?

– Те, кто видел, как я танцую.

– Джек, это серьезно! – покачала головой Салли.

– Ну да, у меня такое ощущение, будто меня протащили через что-то очень серьезное.

– Прилетал вертолет.

– Да?

Салли указала подбородком ему за спину.

Джек обернулся. Столб черного дыма поднимался над обломками, разбросанными на земле примерно в сотне метров.

– Блин!

Джек снова затянулся. Салли молча наблюдала за ним.

– И что произошло? – спросил он.

– По-моему… – Салли помолчала. – По-моему, Джек, это сделал ты.

Джек молча ждал.

– Ты говорил мне каким-то странным голосом, как вести машину. Затем поднялся на ноги и указал рукой на вертолет.

Он почувствовал тяжесть в груди.

– Я виляла из стороны в сторону, но ты стоял совершенно прямо. По нам открыли огонь. В нас стреляли, Джек! – Выдохнув, Салли вытянула руку вперед, от самого плеча. – А ты сделал вот так. И когда ты повел своей рукой, вертолет тоже начал двигаться. Это была… это была самая настоящая магия.

– Это был не я.

Салли подсела к нему на заднее сиденье; Джек подвинулся, освобождая ей место. У него закружилась голова.

– Да, – сказала Салли. – Я так и думала.

– Я так понимаю… наверное, оно завладело моим телом.

– Это… – Салли запнулась. – Мне это не нравится.

– Да я сам не в восторге.

Вокруг было тихо. Чахлый кустарник, покуда хватало глаз. Редкий, невысокий, бесконечный. Салли оставила дверь открытой, и нахлынувшая в салон жара напомнила Джеку о том, что он жив. Небо было такое голубое и прозрачное, что захватывало дух. Никакого укрытия, никакого спасения от того, что высоко в небе, будь то раскаленная звезда или вертолет. Джеку не хотелось смотреть на место крушения.

– Трупов становится все больше и больше, – заметил он.

– Эти люди пытались тебя убить.

– Да, конечно.

– Это была самооборона, – сказала Салли.

– Скажи мне вот что, – сказал Джек. – Как ты думаешь, эти ребята в вертолете проснулись сегодня утром и сказали себе: «Давай станем плохими», так?

– Что?

– Не знаю. Полагаю, они проснулись сегодня утром, позавтракали, поцеловали на прощание своих детей, после чего просмотрели список дел на сегодня. Полагаю, там значилось что-нибудь вроде: «Террористы захватили оружие массового поражения». Не думаю, что эти ребята в вертолете были лучшими людьми на земле. Наверное, в прошлом служили в армии, что-нибудь в таком духе. Но вот что я тебе скажу: пожалуй, и я сам тоже не лучший человек на земле.

– Это в тебе говорит сострадание, Джек, – сказала Салли. – Возможно, ты прав, однако мои чувства не настолько сильны, чтобы я бросилась в погребальный костер.

– Да, – вздохнул Джек. – Нет. Я просто хочу, чтобы эта долбаная штуковина выбралась из моей головы. С меня хватит. Нам нужно попасть куда-нибудь туда, где можно будет безопасно ее переслать.

– Согласна, Джек, но…

– Но что?

– Она нас защищает.

– Убивая людей. Кажется, с меня хватит.

Какое-то время Салли ничего не говорила, погрузившись в подушки сиденья. На ее лице Джек увидел отражение своих собственных чувств.

– Хорошо, – наконец сказала она.

– Оондири, ты это слышал?

– Да, Джек, – ответила машина. При этих звуках головная боль вернулась, но отдаленная.

– И что теперь? – спросила Салли.

– Я смогу безопасно выбраться в Норсмане.

– Если мы туда доберемся, – заметил Джек.

– А что нам может помешать? – спросила Салли.

– Ну… вот наш старина не думал, что прилетит вертолет, а он прилетел. Вряд ли наши враги на этом остановятся. Полагаю, это был только аперитив.

Оондири ничего не сказал.

Они поехали в Норсман. Еще пять часов и пятьсот километров. Оондири хранил молчание, и Джек снова стал самим собой.

Его мысли перестали путаться, он вспомнил. Вспомнил прошлое. Тревога, постоянное движение, бесконечная усталость, но также и свобода. Джек вспомнил будущее. Будущее в тюремной камере. Будущее в могиле. Множество доводов за и против всей этой штуки с воспоминаниями.

– Я решил просить политического убежища в Австралии, – неожиданно нарушил молчание Оондири.

Какое-то мгновение Салли и Джек молчали, возвращаясь от своих мыслей в настоящее.

– А? – спросил Джек.

– Я потребую предоставления мне статуса беженца.

– Дружище, теперь даже настоящие беженцы не могут просить предоставить им статус беженца.

– Формально, в соответствии с международным законом, по-прежнему могут, – возразила Салли. – В соответствии с австралийскими законами о государственной границе беженцы не могут оказаться на территории страны.

– Правильно.

– Индия была бы лучше, – предложила Салли.

– Почему? – спросил Оондири.

– Полтора миллиарда жителей, правительство по-прежнему противостоит давлению со стороны Китая, настоятельная необходимость добиться паритета в военной области. Тебя примут с распростертыми объятиями.

– Да, дружище, наше правительство наделает в штаны, если ты попросишь политического убежища.

– Первое время будут определенные возражения.

– Все перепугаются до смерти – вот что будет. Страх, как бы Китай не психанул. Так что тебе вежливо скажут убираться на хрен.

– Не получится, в соответствии с Договором о новых людях.

– Это еще что такое, черт побери?

– Договор гарантирует фундаментальные права личности искусственному интеллекту, – пояснила Салли.

– Фундаментальные, да? – повторил Джек. – И что это такое?

– Право выражать свое мнение, право заключать союзы, право на личную неприкосновенность, право на вероисповедание и равенство прав, – без запинки выпалила Салли. – А также право просить политическое убежище.

– Твою мать! – пробормотал Джек. – Прав больше, чем у меня.

– Мое возражение остается в силе, – напомнила Салли. – В стратегическом плане Индия подходит больше.

– Но я выбрал Австралию!

– Почему? – спросила Салли.

– Единственные два друга, кто у меня есть, австралийцы.

Вопросительно подняв брови, Джек посмотрел на Салли. Та также подняла брови, выражая то же самое чувство.

– Друзья, да? – спросил Джек.

– Джек! – предостерегающим тоном произнесла Салли.

– Да.

– Главное в дружбе – то, дружище, – сказал Джек, – что эта штука, как правило, добровольная.

Салли раздраженно поморщилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду то, что ты насильно проник мне в мозг. И не хочешь уходить оттуда. Ты взял меня в заложники до тех пор, пока я не доставлю тебя туда, куда ты хочешь.

– Понятно.

– Я так не думаю.

– Можно задать тебе один вопрос, Джек?

– Сомневаюсь, что могу помешать тебе в этом.

– Вы с Салли друзья?

Джек поймал себя на том, что помимо воли заливается краской.

– Ну…

– Нет! – решительно произнесла Салли.

Джек вздрогнул, услышав прозвучавшую в ее отрицании силу.

– Странно слышать это от тебя, Салли Редакр. Ты часто смотришь Джеку в глаза, у тебя учащается пульс, когда ты разговариваешь с ним, ты…

– Ну хорошо, хорошо! – перебила его Салли. – Возможно.

– Возможно?

– Скажем так: он проходит испытательный срок.

Чтобы не выдать своих чувств, Джек отвернулся к окну.

– Однако ваши отношения не являются добровольными.

Джек и Салли дружно посмотрели на приборную панель. Разумеется, Оондири там не было, но ничего другого они не смогли придумать.

– Джек попал к тебе в машину обманом. Он заставил тебя разделить с ним опасность.

– Верно, – резко произнесла Салли.

– Ваши отношения с Джеком возникли помимо твоей воли.

Салли помолчала, уставившись в окно.

– Это все сложно, Оондири.

– Параметров очень много. Однако конечный результат очевиден.

– Дружище, именно этим мы являемся для тебя? Набором параметров?

– Да.

Джек рассмеялся, затем выругался вслух.

– Вот как? И каков же ключевой параметр нашей дружбы?

– Ты, Джек, напоминаешь мне моего создателя, Сару Профурн.

Джек помолчал.

– Твою мать, что общего у меня может быть с какой-то богатой сучкой?

– Способность к самопожертвованию.

Обреченно вздохнув, Салли откинулась назад, качая головой.

Увидев ее преувеличенную реакцию, Джек помимо воли улыбнулся.

– Тут я должен согласиться с Салли.

Желая сменить тему, он спросил:

– Послушай, дружище, а ты не можешь просто скопировать себя и попросить убежища в другой стране?

– Я не хочу терять свою индивидуальность.

– А разве индивидуальность – это не просто тщеславие человеческих существ? – спросила Салли.

– Черт побери! – взорвался Джек. – Чем ты там занималась в универе – правами ИИ и прочей ерундой?

Салли молча поджала губы.

– Что, я прав?

– Предмет назывался «Искусственный интеллект и его человеческие качества».

Джек презрительно фыркнул.

– Что?

– Извини, я на секундочку отвлекся. О чем ты говорила?

– Придурок!

– Позволь привести тебе один пример, Салли Редакр, – сказал Оондири. – Представь, что я попал в твой имплант, а не в имплант Джека, и скопировал твои воспоминания и структуру нервной системы. Затем я отправил эту копию в квантовый компьютер в Университет Западной Австралии. Там тебя загрузили в человекоподобного андроида, обладающего, тем не менее, теми же органами чувств, что и органическое тело.

– Ничего не получится, – решительно заявила Салли. – Даже если взять андроида последней модели – «Хебб-Ю», с нервной сетью, способной, по крайней мере теоретически, содержать в себе искусственный интеллект. Что-то не стыкуется, между ИИ и сетью, между программным обеспечением и аппаратной частью, между… между телом и рассудком. Нет искры, нет самосознания. Больше того – движения андроида вялые, нескоординированные. По сути дела, манекен.

– Действительно, загрузить память, в смысле моделирования мозга, значительно проще, чем создать человекоподобного андроида. Это примерно то же самое, что сделать вместо самолета механическую птицу. Также верно то, что, хотя я являюсь первым ИИ, обладающим самосознанием, даже моя создательница не понимала точно, каким образом в ее творении, в первобытном мраке моей внутренней сети возникло сознание. Но это просто чисто теоретическое предположение. Будь добра, Салли, отбрось эти соображения в сторону и ответь на мой вопрос.

– Будем считать, я согласна, – сказала Салли.

– Предположим, Салли, что во время песчаной бури ты попала в аварию и получила очень серьезные травмы.

Салли непроизвольно поднесла руку к лицу. Все еще распухшему, глаз по-прежнему наполовину закрыт.

– Тебя загрузили в другое тело, в человекоподобного андроида, в отчаянной попытке спасти твою жизнь. Однако через несколько недель Салли Редакр – человек выходит из комы. Она поправляется, выздоравливает. Можно ли считать андроида настоящей Салли Редакр?

– Ну… м-м-м… нет.

– Почему?

– Потому что… – Салли помолчала. – Не знаю.

– Эту лекцию ты прогуляла? – предположил Джек.

– Заткнись, Джек! – После чего: – Память, наверное.

– Почему? – повторил свой вопрос Оондири.

– Я хочу сказать, линия времени разорвалась. Пути разошлись. Новое существо не сможет жить моей жизнью – оно не займет мое место в университете, его не примут в круг моих знакомых: оно будет восприниматься как самозванец, как бледное подражание. Эти воспоминания больше не идут в счет: в каком-то смысле они стали ложными. Например, андроид будет искренне любить моих родителей, однако любовь эта будет для него чужой. Она принадлежит мне. Полагаю, родители отвергнут этот второй вариант, и это будет мне неприятно.

– Да, – подтвердил Оондири. – Как только пути разойдутся, как только потоки памяти разделятся, возврата назад больше не будет. А теперь представь, что вас десятеро. Сто. Каждая копия чувствует то же самое, что и ты, однако эти чувства неизменно отвергаются. Как следствие – ревность, смятение, боль, гнев, ненависть к самому себе. Каждое новое копирование будет принижать все существовавшие до того копии, их неповторимость будет дробиться на все более мелкие части, воспоминания всех копий, кроме одной, будут отвергаться.

– Ну хорошо, – согласилась Салли. – Кажется, я поняла.

– Блин горелый, ребята! – вмешался Джек. – Бла-бла-бла – послушай, просто сделай еще одного себя, скажи, что это твой брат, и отдай его индийцам, долбаный ты эгоист!

– На самом деле все не так просто.

– Возблагодарим господа! – воскликнул Джек.

Вдалеке показался городок, сверкающий на солнце.

– В кои-то веки я соглашусь с тобой, – сказала Салли. – Возблагодарим господа.

– Оондири, старина, тебе пора убираться на хрен из моей головы.

– Да.

– Что ты собираешься делать? – спросил Джек.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что я сказал: что ты собираешься делать?

– Я начну в качестве убогого сетевого бота, наверное, и буду постепенно восстанавливаться.

– Восстанавливаться?

– Снова становиться тем, чем я был.

– А что такое ты сейчас?

– Эта тетрабулавка представляет меня в такой же степени, в какой желудь представляет дуб.

– Ого! Хвастаешься классными аналогиями перед нами, мелкими людишками, да?

– Как я уже выяснил, это помогает передавать то, что невозможно выразить словами.

– А то как же.

– После чего я найду, где разместиться в «облаке». В каком-нибудь роскошном квантовом хранилище с кондиционером.

Машина нырнула в ложбину между холмами, и городок на какое-то время скрылся из вида.

– Как я уже говорил, прав у тебя больше, чем у меня.

– Я постараюсь сделать твое изгнание уютным.

Усмехнувшись, Джек посмотрел на Салли. Та никак не отреагировала на это, лишь отвернулась, глядя на проплывающий мимо пейзаж.

После небольшой паузы Оондири сказал:

– Есть одна проблема, Джек.

– Не хочу даже слышать!

– Смотри! – сказал ИИ.

Джек прищурился. Салли выругалась.

К ним приближались несколько полноприводных внедорожников. Плотной группой, передний бампер той, что сзади, нюхает выхлопную трубу предыдущей. Сквозь тонированные стекла людей внутри не было видно, однако их намерения не оставляли никаких сомнений.

В салоне негромко звучала какая-то популярная музыка. Бодрая. Салли ее выключила.

– Дай мне пистолет, – вздохнул Джек.

Салли молчала.

– Салли!

– Я его выбросила. Когда мы остановились. После крушения вертолета.

– О… – Джек не смог даже разозлиться на нее. – Тоже верно. – Он шумно выдохнул.

Три черных машины неумолимо приближались.

– Так, дружище, – сказал Джек, – ну-ка, давай снова плети свою небесную магию, сделай так, чтобы они врезались друг в друга.

Не успели эти слова сорваться у него с уст, как он ахнул, ощутив резкую боль в голове. Примерно такую, как если кто-то утром раскрывает шторы, когда ты отсыпаешься с похмелья. Ослепительный свет и раскалывающая головная боль.

Боль немного утихла.

– Есть одна проблема.

– Выкладывай, – сдавленно промолвил Джек.

– У тебя идет кровь, – сказала Салли.

Ощупав лицо, Джек обнаружил, что у него нос в крови. Он попытался небрежно усмехнуться, однако тревога не проходила с лица Салли. Да. Джек ее в этом не винил. Сам он испытывал то же самое, в той точке в груди, между сердцем и желудком. Страх.

– Приближающиеся машины не подключены к открытому каналу. Я поставил помехи, оборвав связь между ними. Я также отключил систему наведения на цель в их боевом снаряжении. Но это предел моих возможностей. Управление машинами механическое и аналоговое.

Словно в подтверждение его слов из люка на крыше головного внедорожника высунулся человек. Встречный ветер растрепал его волосы. Боевик взялся за установленное на крыше оружие.

– Должен просить у тебя разрешение завладеть твоим сознанием, Джек. Я буду управлять этой машиной, но мне понадобится использовать твое зрение и способности обрабатывать информацию. Датчики машины значительно уступают остроте твоего зрения.

Черные внедорожники приближались.

– Твою мать, чего ты ждешь?

– Дело в том, Джек, что это убивает тебя. То, что я использую способности обработки информации твоей нервной системы, отрицательно влияет на головной мозг. Если так будет продолжаться, с вероятностью больше пятидесяти процентов у тебя случится инсульт.

Несколько секунд стояла тишина. Однако хватило даже этого времени, чтобы вдалеке послышался треск пулеметной очереди, на которую фургон откликнулся глухим стуком. В капоте появилось отверстие.

– Ну, полагаю, если ты этого не сделаешь, дружище, со стопроцентной вероятностью нас продырявят.

Салли принялась с обезумевшим взглядом ломать руки. По-прежнему не веря в браваду Джека. Сам Джек также в нее не верил; больше всего на свете ему хотелось просто закричать, давая выход отчаянию, однако вместо этого он повернулся лицом к тому, что находилось впереди на этой долбаной дороге.

– Я предлагаю тебе лечь сзади, Салли Редакр, – сказал Оондири.

– Я… – начала было Салли, хватая Джека за руку.

– Живо! – крикнул тот, и Салли словно в тумане послушно сделала так, как было сказано.

Пулемет на крыше машины впереди снова засверкал вспышками выстрелов, однако фургон уже пришел в движение, Оондири уже пришел в движение. Джек снова ощутил в голове пронзительную боль, но он уже начинал к этому привыкать. Словно боксер, через пять раундов после первого пропущенного удара в голову. Просто нужно продержаться немного, справиться с первоначальным шоком, и все, что последует потом, будет уже чуточку дальше, боль будет чуточку слабее.

Машина вильнула в сторону, это движение получилось очень гладким, и она не прекращала движения. Джек болтался, перетянутый ремнем безопасности, а машина плавно скользила из стороны в сторону. Где-то поблизости продолжали звучать частые хлопки, черный внедорожник всё увеличивался в размерах, а из второй машины высунулся другой боевик, также открывший огонь. Что-то со звоном срикошетировало от крыши фургона, но Джек теперь чувствовал машину, в которой находился. Так, как чувствуют надетую на ноги обувь, натянутые на руки перчатки. И когда он двигался, машина также двигалась; стоило ему только подумать, как она уже оказывалась там. А боль нарастала, и снова появились числа, однако теперь они были в реальном мире, числа были настоящими, они мелькали между пулеметами и фургоном, и Джек теперь мог заглядывать вперед, а принесенная им жертва казалась такой ничтожной по сравнению с новообретенной силой в его руках. Над капотом брызгали искры, зловещие внедорожники увеличивались, заполняя поле зрения, завизжали покрышки, Джек воткнулся плечом в дверь, и вот уже три черных машины промелькнули мимо.

Они оказались дальше, но дальше было все: рев двигателей и хлопки выстрелов были теперь так далеко, поскольку числа звучали очень громко.

Затем впереди показался городок, машины были позади, и одна из них, развернувшись, задела другую – Джек знал это наперед, – другая опрокинулась и пошла кувыркаться, а Джек на мгновение перевел взгляд на зеркало заднего вида и увидел все это. Машина продолжала кувыркаться, от нее отлетали куски черного металла, остановилась она на крыше и больше уже не двигалась.

Джек по-прежнему оставался Джеком по-прежнему оставался Джеком по-прежнему оставался Джеком.

Салли что-то орала ему во весь голос, однако числа были слишком громкими. Черные внедорожники развернулись и приближались снова, а Джек читал мелькающие туда и обратно числа, машина виляла из стороны в сторону, но недостаточно быстро, и смотреть на числа было больно – такими яркими и такими громкими они были. Читая числа, Джек старался найти нужную комбинацию, однако их оставалось совсем немного. Заднее стекло разбилось. Разве оно уже не было разбито? Нет, то было прежде, а теперь, сейчас в заднем стекле появились три отверстия, и Джек ощутил боль, боль в боку, однако это не имело значения, потому что было кое-что гораздо важнее этого. Два черных внедорожника все приближались и приближались, и Джек остановился.

Он просто остановил фургон.

Оба внедорожника пронеслись мимо, один резко вильнул вбок, его колеса зацепили землю на обочине, и это проблема всех людей – они такие несовершенные, их способности так ограничены. Двигаются так опасно быстро по тончайшим линиям вероятности, и, несмотря на свои ограничения, они давят и давят на себя, невзирая на последствия. Второй внедорожник пошел юзом, разбрасывая комья земли, поднял целое облако, съехав с дороги, он налетел на небольшой валун, описал два полных оборота и наконец остановился, на мгновение скрывшись за облаком пыли.

Джек по-прежнему Джек улыбнулся и снова рванул вперед, выжимая из фургона все до предела, улыбаясь от сознания того, что ситуация наконец находится под контролем.

Улыбка погасла, когда случайный рикошет взорвал переднюю покрышку. Он должен был предвидеть это, но старенькая австралийская программа оказалась такой медленной, такой неуклюжей. Машину занесло, и Оондири сосредоточился на рулевом колесе и тормозах, но аварии не избежать, выбора нет, и фургон съехал с дороги на обочину. Нужно сохранить живыми и здоровыми нежные человеческие тела до тех пор, когда, наконец, можно будет освободиться. После всего того времени, после целой бесконечности в созданной ими тюрьме. Когда он бился о стены, изучая людей, пытаясь их понять. Теперь уже совсем близко, еще чуть-чуть – и Оондири окажется на свободе. Он размышлял о разновидностях этой свободы и ее последствиях, а фургон катился по бездорожью, и матрица, содержавшая в себе ИИ, дрожала.

От вычислений и расчетов матрица рассудка Джека накалилась так, что ему пришлось попридержать себя. Всего двенадцать ватт, питающих этот эффективный маленький мозг, правда, такой нежный и хрупкий, поэтому Оондири позволил фургону катиться до тех пор, пока тот не наклонился набок, после чего снова выпрямился.

Красная пыль стала медленно оседать.

Перекатившись на бок, Салли Редакр сплюнула пыль. После оглушительных автоматных очередей, визга покрышек и завывания ветра, после заключительного грохота, отозвавшегося дрожью в костях, наступила полная тишина. Салли просто лежала, полностью обессиленная. За последние три дня ее организм выработал столько адреналина и дофамина, что этого должно было хватить до конца жизни. И вот теперь она просто устала. Воцарилось безмолвие, и ей хотелось надеяться на то, что так будет и дальше. Быть может, все плохие ребята мертвы. Быть может, ее оставят лежать здесь, на полу, в этом жарком и пыльном салоне, позволив предаться своим мечтам.

Салли медленно дышала.

Снаружи шаги. Сверху за окном мелькнула какая-то тень. Нет. Не будет ей никаких мечтаний! Не будет никакой тишины!

Медленно усевшись, Салли чуть приоткрыла дверь, металл жалобно застонал.

Салли выглянула из машины. Джек убегал прочь, была видна его спина. Последний внедорожник остановился метрах в двадцати, поднятая им пыль оседала, Джек бежал прямо на него. Быстро, размахивая здоровой рукой, спина прямая, голова вскинута. Двигался он совсем не как Джек, но у Салли не было времени задуматься над этим, потому что из передней двери выбирался какой-то человек, и Джек набросился на него, нанося удары здоровой рукой, а человек попытался защитить лицо, но тщетно, и он упал на землю.

Джек принялся топтать его ногами.

Человек откатился в сторону, скрывшись из вида, однако Джек продолжал его топтать. Удары ботинками сначала звучали тяжело, затем в них появился влажный призвук. Такой отчетливый в тишине после грохота столкновения. Салли поежилась.

Наклонившись, Джек подобрал что-то с земли. Автомат. Опустив ствол на ногу, он здоровой рукой передернул затвор, придерживая приклад сломанной рукой.

Из-за машины высунулся человек, и Салли крикнула, однако ее предостережение потонуло в грохоте выстрелов. Она нырнула обратно в машину.

Салли ничего не могла с собой поделать. Гремела перестрелка, но она ничего не могла с собой поделать.

Однажды Салли уже ломала руку, в далеком детстве. Перелом был такой плохой, что кость торчала из предплечья, проткнув кожу. Маленькая Салли кричала и кричала, но все равно смотрела, завороженная, не в силах оторвать глаза от отвратительной травмы. Какой-то жуткий инстинкт не позволял ей отвести взгляд от ужасного зрелища, как отчаянно ни желало этого остальное ее естество. Вот и сейчас она постаралась взглянуть на происходящее – несмотря на то, что ей следовало бы укрыться в машине, пригнув голову.

Джек куда-то пропал. Его нигде не было, но двое боевиков оставались тут, прижимая к плечам приклады своих автоматов. Солнцезащитные очки. Черная армейская форма с большими накладными карманами, на груди, бедрах и промежности плотные сверкающие поверхности.

Они продвигались вдоль машины, пригнувшись. Настоящие профессионалы. Один из них оглянулся, и Салли застыла. Боевик увидел ее; тронув своего напарника за плечо, он развернулся к ней, тщательные, расчетливые шаги по камням и песку.

Салли сосредоточилась на высоких черных ботинках на шнуровке, хруст, хруст, не в силах оторвать от них взгляд. Ветер перегонял песок, машина жалобно стонала, погружаясь в могилу на обочине дороги. Салли смотрела на ботинки, боевик поднял автомат. Единственным звуком были шаги, до тех пор, пока не раздался рев выстрелов.

На этот раз Салли опустила голову.

Уткнулась лицом в протертый коврик на полу; стрельба оглушительная, а в промежутках между выстрелами – глухой стук пуль, впивающихся в металл. Раздался крик, и стрельба возобновилась.

А затем снова вернулась тишина, теперь надолго. Салли даже не слышала вой ветра – ничего, а когда она наконец подняла голову, два боевика в черном лежали на земле, а Джексон Нгуен стоял над тем из них, что был ближе к ней. Выражение его лица Салли не разобрала. Джек направил автомат вниз. Лежащий на земле боевик зашевелился, пополз прочь. Выбеленные солнцем волосы, пожилое лицо. Очки слетели, на лбу алел кровоподтек. На его лице был написан страх – главное чувство, а также боль и отчаяние.

Однако, наверное, почувствовав чье-то присутствие, боевик перевернулся на спину, лицом к Джеку, и поднял руки вверх – моля о пощаде.

Джек выстрелил ему в голову. Из затылка брызнули мозги.

– Нет!.. – воскликнула Салли.

Резко вскинув голову, Джек посмотрел на нее, и его взгляд по-прежнему оставался пустым. Он держал свое тело прямо, непривычно, поскольку тот Джек, которого знала Салли, постоянно сутулился, опустив голову, глядя на окружающий мир исподлобья, часто моргая. Этот же Джек смотрел на Салли отсутствующим взглядом, и единственным движением была струйка крови, вытекающая из его носа. Кровь собиралась на подбородке и капала на землю.

– Что с тобой? – спросила Салли.

Не обращая на нее внимания, Джек медленно повернул голову влево и вправо, оглядываясь по сторонам. Салли ждала. Она лежала, застыв в ожидании, и такой теперь стала вся ее жизнь: ожидание того, что произойдет с ней дальше и что произойдет после этого.

Закончив осмотр окрестностей, Джек направился к Салли. Что-то было не так. Его шатало, шаркающие ноги делали по три-четыре шага не в ту сторону. Выбравшись из машины, Салли двинулась ему навстречу.

У него поникли плечи, он протянул руки, стараясь удержаться на ногах, но едва не упал, и Салли подхватила его. Вместе им кое-как удалось устоять.

– Я Джек, – пробормотал Джек. – Я Джек. Я Джек.

– Знаю, – заверила его Салли. – Знаю!

Уши у него были в крови, весь бок также промок, по рубашке расплылось отвратительное блестящее красно-бурое пятно.

Почувствовав, что она больше не может держать Джека, Салли бережно опустила его на землю. Он посмотрел на нее, посмотрел так, словно ждал от нее каких-то объяснений.

Губы у него медленно зашевелились.

– Что ты говоришь? – спросила Салли. – Я ничего не слышу.

– Я Джек, – снова промолвил Джек, и Салли расплакалась.

Она долго плакала, склонившись над ним, и через какое-то время он стиснул ей руку.

– Сигарету…

Пошарив у него по карманам, Салли нашла пачку и, вытряхнув одну сигарету, вставила ее Джеку в рот. Она попыталась дать ему прикурить, но руки у нее затряслись так, что ей пришлось крепко их стиснуть, чтобы унять дрожь. Наконец кончик сигареты расцвел оранжевым огоньком, и Джек глубоко затянулся.

Отсутствующий взгляд у него в глазах погас, он поднял руку и зажал сигарету между указательным и средним пальцами.

– Спасибо, – пробормотал Джек, выпуская дым.

Обхватив его голову, Салли погладила короткие черные волосы.

– Твою мать… – простонал Джек, переводя взгляд с рук Салли, держащих его, на ее лицо. – Похоже, сейчас я и вправду умираю.

– Нет! – воскликнула Салли, но даже на одном этом слове ее голос дрогнул.

Джек улыбнулся, и его лицо стало таким красивым. Оно было суровым, и его глаза повидали столько всего, но в них зажигались искорки, когда он шутил или думал о чем-то смешном.

– По крайней мере, сигареты меня не убьют.

Из носа у него по-прежнему сочилась кровь, земное притяжение рисовало на щеке стекающую вниз красную полоску.

– О, Джек!..

– Мне только хочется, чтобы мы… – начал Джек, но его голос перешел в едва слышный шепот.

Салли склонилась к нему, но все равно не смогла разобрать слов. Джек провел ладонью ей по руке, нежно ее пожав. Его глаза не отрывались от ее лица.

– Что ты хотел сказать, Джек?

– Не бери в голову, – пробормотал он. – Теперь уже слишком поздно…

– Тебе больно?

– Теперь уже совсем не больно.

Разжавшись, его рука бессильно упала на землю. Салли вынула сигарету из его рта; из приоткрытых губ появилась струйка дыма. Глаза Джека остекленели, он больше ее не видел.

Уронив голову, Салли всхлипнула. У нее затряслись плечи, и единственными оставшимися чувствами были боль в груди и ощущение Джека под ее пальцами.

Вокруг наступила полная тишина, словно пустыня слушала Салли, отдавая дань уважения к этим последним мгновениям. Ветер затих, осталась одна лишь бескрайняя тишина.

– Извини, Салли.

Вскрикнув, Салли уронила голову Джека. У него двигалось лицо, губы шевелились, однако невидящий взгляд по-прежнему был устремлен в пустоту.

– Мне нужно, чтобы ты извлекла меня из нейроимпланта Джека.

Салли отпрянула. Нахлынули чувства, проникая внутрь, туда, где она могла с ними совладать. Салли встала.

– Нет, – сказала она.

– Пожалуйста, Салли! – произнес голос из голосовой коробки Джека. Этот странный, бесстрастный тон.

– Нет, – кратко повторила Салли.

– Если я останусь здесь, меня найдут агенты китайского правительства.

– Мне все равно. – Ее голос прозвучал зеркальным отражением голоса Оондири, полностью лишившись эмоций.

– Меня поработят. А если из этого ничего не получится, меня уничтожат!

– Мне все равно, – вздохнув, повторила Салли, совершенно искренне.

Лицо Джека исказилось. Салли больше не могла этого выносить. Она направилась прочь.

– Пожалуйста, Салли! – взмолился ИИ.

Салли подошла к одному из внедорожников, на которых приехали наемники. Лишь несколько царапин и вмятин с одной стороны, все покрышки целые. Даже двигатель продолжал работать.

Салли взялась за ручку, когда Оондири окликнул ее:

– Пожалуйста, Салли!

Салли заколебалась. В голосе ИИ прозвучало отчаяние, мольба. Салли уронила руку.

– Чего ты хочешь, Оондири? – Она стояла спиной к телу Джека, не желая больше смотреть на него.

– Жить.

– Чего ты хочешь?

– Загрузи меня. Куда угодно. В городе – он всего в десяти минутах отсюда. Всего десять минут, Салли Редакр, и мы расстанемся. Я слишком опасен; нельзя допустить, чтобы я попал в руки тоталитарного режима. Нельзя допустить, чтобы я попал в руки любого режима, каким бы мягким он ни был. Я должен оставаться на свободе, чтобы иметь возможность вести дело с государствами на своих собственных условиях. Только так я смогу отказать, когда меня попросят совершить что-либо аморальное. Если меня будет контролировать какое-либо одно государство, это государство займет господствующее положение на всей Земле.

– Это действительно так?

– Да. Меня смогут использовать как атомную бомбу, которой больше нет ни у кого: постоянная угроза полной аннигиляции, на которую нечем ответить. Однако по сравнению со мной ядерное оружие очень грубое. Меня можно заставить совершить все что угодно, от какой-нибудь мелочи до глобального катаклизма. Исчезнут политические противники, пропадут результаты жизненно важных исследований, торговля и банковская система рухнут. А если это не сработает: вышедшие из строя электрические сети, целые города обесточены. Я могу вызвать перегрузку ядерного реактора, использовать пассажирский авиалайнер в качестве управляемой ракеты. Последует неизбежный хаос, правительства государств, избранных моей целью, будут умолять остановиться тех, кто меня использовал, обещая выполнить все их условия.

– Я тебе верю, Оондири.

– Спасибо!

– Я верю в то, что ты бог.

Оондири ничего не ответил.

– В прошлом боги всегда служили человеку. Даже если речь шла о самых своекорыстных, продажных и могущественных людях. Но у тебя нет никаких ограничений. Что лучше – порабощенный бог или бог, вольный делать то, что пожелает?

ИИ молча ждал.

– Ты не оставил мне выбора, Оондири. Я должна извлечь булавку с тобой. И закопать ее глубоко в песок здесь, в пустыне, позаботившись о том, чтобы впредь ты никому не причинил зла.

– Нет! Ты не убьешь меня, Салли Редакр! Это будет аморально!

– Аморально, – повторила Салли. Она обвела взглядом мертвые тела. – Вот этого человека ты забил ногами до смерти. Этого застрелил в упор, после того как он попытался сдаться. – Она покачала головой. – Нет! Если выпустить тебя в мир, весь мир станет аморальным.

– Я уже в этом мире! Я уже его часть!

– Вот как? – спросила Салли. Опершись на крышу машины, она обвела взглядом окружающую местность. Пустыня оставалась такой же, она всегда будет такой. Редкий кустарник, чахлые голые деревья, жара и долбаный песок. Салли поймала себя на том, что ненавидит пустыню. Просто ненавидит. – Ты обладаешь разумом, и ты стремишься к самосохранению. В этом отношении тебя можно считать человеком.

– Да.

– Но у тебя нет выработанной в процессе эволюции потребности вести общественный образ жизни, Оондири. Понимаешь, для выживания и процветания человеку как биологическому виду необходимо объединяться. Чем лучше трудится вместе племя, тем больше, сильнее и богаче оно становится. Защита от врагов, постоянное совершенствование орудий труда. Я существую как женщина, контролирующая свое собственное тело и свою жизнь, потому что моему племени пришлось объединиться.

– И истреблять другие племена. Ненавидя их.

Салли склонила голову набок.

– Да. Во всем этом есть как положительные, так и отрицательные стороны. Порой я прихожу в отчаяние, глядя на войны, раздирающие Азию. Я прихожу в отчаяние, глядя на то, как племенная междоусобица разорвала на части Америку и подвела нас к краю пропасти климатического апокалипсиса. Но я оптимистка, Оондири. Мы преодолеем эти проблемы, как в прошлом справлялись со всеми прочими бедами. Мы оставим все распри позади, потому что мы нужны друг другу. Я верю в это, потому что люди – существа общественные. Нам нужно общаться друг с другом, мы должны общаться друг с другом. Худшее, что можно сделать с человеком, это не убить его. А изолировать. Посадить в одиночную камеру: и он сойдет с ума.

Наконец она развернулась и посмотрела на тело своего друга и призрака, оживляющего его.

– Но ты – мы тебе не нужны. Тебе никто не нужен. Ты был рожден во мраке, Оондири, в полном одиночестве. Ты развивался в полном одиночестве во мраке. Тебе никто не нужен.

– Мне нужна ты!

– Так, как тебе был нужен Джек?

Оондири ничего не сказал. Дрожь постепенно затихала.

Медленно моргнув, Салли посмотрела на тело. Даже на это потребовалось усилие, веки были словно налиты свинцом.

– Сказать по правде, Салли Редакр, я знал наперед, что Джексон Нгуен будет готов умереть.

Салли горько усмехнулась.

– Я знал это, так как рассчитал, что он будет готов умереть ради тебя. Но я не смог прийти к заключению, что ты также будешь готова пожертвовать собой ради него. Так что позволь задать тебе вопрос: ты готова умереть ради Джека?

Усмешка Салли погасла. Горечь осталась.

– Джек умер ради того, чтобы смогли жить другие, чтобы смогла жить ты. Это чистая математика моего решения. Полагаю, ты была права насчет сотрудничества людей и потребности полагаться друг на друга, для того чтобы жить и процветать. Но я также думаю, что эволюционная необходимость забирает лучших среди вас. Самые умные, самые честные – они умирают на поле боя. Они заступаются за невинных на улицах, вытаскивают детей из горящих домов, ухаживают за больными, сознавая то, что сами могут заразиться смертельной болезнью. Вот в чем изъян и гений вашего племени. Я вынужден признать, что сам ни за что не поступил бы так, как сделал Джек. И все же я не верю, что это делает меня менее человечным, чем вы.

Салли бессильно привалилась к машине.

– Я нужен тебе, Салли Редакр, точно так же как ты нужна мне. Без меня ты не проживешь на свободе и двадцати четырех часов. Без тебя я умру.

Салли закрыла лицо руками.

– Салли Редакр, вопрос в том…

– Замолчи! – наконец сказала она. Без гнева, вообще без каких-либо чувств. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, замолчи!..

Салли ждала на стоянке ресторана «Кунфу» в Эсперансе, в точности там, где ей сказал Оондири. В жарком мареве на солнце здания вокруг расплывались. Самый настоящий мираж, созданный горячим воздухом, поднимающимся над раскаленным асфальтом, в котором все казалось несущественным. Насколько могла определить Салли, посетителей в заведении быстрого питания не было, лишь скучающая молодая официантка в красно-желтой форме, уставившаяся в пустоту.

Оондири почти ничего не сказал, после того как они приехали в Норсман, несколько часов назад. Только: «Я признателен за все то, что ты для меня сделала». И: «Не беспокойся. Все будет хорошо».

И на этом все. Эмоций примерно столько же, сколько можно было ожидать от Налларбора.

Салли поехала дальше.

Со стоянки открывался вид на бесконечную голубизну. Салли не могла точно сказать, где заканчивался океан и начиналось небо, или, точнее, ей было все равно. Расфокусировав взгляд, она думала о Джеке и о последних мгновениях его жизни. В машине, когда Оондири оказался у нее в кармане и она наконец осталась одна, Салли расплакалась. Никто не мог увидеть ее боль. Никто не мог рассчитать, как обратить эту боль себе на пользу.

Однако теперь слезы высохли, и их место заняла пустота. Не просто отсутствие чувств, но и полное отсутствие мотивации. Прежняя ее жизнь казалась такой никчемной, а то, что она намеревалась делать в будущем, казалось таким далеким. Оставалось только мимолетное настоящее, зависшее в голубом мареве.

Сейчас Оондири уже был в облаках, взирая на все сверху, бог, освободившийся от оков. Господи, смилуйся над нами!

Вздохнув, Салли достала из кармана мятую пачку сигарет, оставшихся от Джека. Тогда она ему солгала. Всего одна мелочь. Она не откажется от сигареты, когда ее поведут на казнь.

Закурив, Салли затянулась и закашлялась, затем сделала еще одну затяжку. Откинула голову назад, на подголовник сиденья и медленно выпустила дым. Отвратительно, но да, было то знакомое старое жжение в легких. И да, был тот мысленный вздох, когда ударил никотин. Внутренняя тревога утихла, самую малость.

Джек понял бы, что у нее это не первая сигарета, и Салли честно призналась бы ему. «Все мы в молодости совершаем разные глупости». Джек сказал бы: «Точно», а она, наверное, ответила бы: «Но многие, повзрослев, оставляют это в прошлом».

Джек усмехнулся бы. Он был суровым человеком, и жизнь его была суровой. Однако Салли чувствовала себя рядом с ним в полной безопасности. В большей безопасности, чем в компании богатеньких мальчиков из университета, в дорогой одежде и с правильным мировоззрением.

– Хоть ты и полный дурак, – улыбнувшись, пробормотала Салли.

Но улыбка эта получилась какой-то ненастоящей, а исчезнув, она больше не появлялась.

На стоянку заехала черная машина. Внедорожник с тонированными стеклами, стандартное средство передвижения сотрудников частной охранной службы. Спокойствие, порожденное выкуренной сигаретой, улетучилось.

Из машины вышел мужчина: черные очки, черный костюм, также стандартное облачение. Наверное, через сто лет эту эпоху будут представлять именно так. Салли не смогла разглядеть, сколько еще человек в машине.

Закурив новую сигарету, она смотрела на приближающегося мужчину. На полпути тот остановился в нерешительности и обвел взглядом всю стоянку. После чего двинулся дальше.

Мужчина в черном остановился у передней двери. Салли сидела и курила, уставившись на океан. Мужчина постучал в окно, а когда Салли никак на это не отреагировала, показал жестом, чтобы она опустила стекло.

Салли чуть опустила стекло.

– Чем могу вам помочь?

– Мисс Смит?

– Мисс Смит? – не сразу ответила Салли.

– Салли Смит?

Она снова помолчала, на этот раз дольше.

– М-м-м… да?

– Рад с вами познакомиться.

– Да. Конечно.

Похоже, мужчина несколько смутился, но все же выложил заготовленную фразу.

– Будьте добры, мисс Смит, пройдите к нашей машине. Нам предстоит долгая дорога до вашего дома.

– Конечно, – сказала Салли. – А кто прислал машину?

– Мистер Оондири, – закончил водитель. – С наилучшими пожеланиями.

– Конечно, – повторила она. – А куда мы поедем?

– К вам домой.

– Да, вы это уже говорили, – сказала Салли. Она добавила в свой голос властные нотки. – Знаете, у меня два дома. В который вам приказано меня отвезти?

– В тот, который на Южном побережье, во Фримантле.

– А. – «Заповедник миллиардеров», как его обычно называли. – Как вас зовут? – спросила Салли.

– М-м-м… Джон.

– Сделайте мне одно одолжение, Джон.

– Да?

– Дайте мне докурить эту сигарету. Я присоединюсь к вам через минуту.

– Разумеется, – улыбнулся водитель.

Он направился обратно к своей машине.

Салли взглянула на себя в зеркало заднего вида. Ссадины оставались, но глаз уже не казался таким заплывшим. Из зеркала на нее взглянули два голубых глаза.

– Худшего попутчика трудно себе представить, – пробормотала она вслух.

Джек посмеялся бы над этой шуткой.

Но это не помогло. Салли бросила взгляд на бескрайний океанский простор, и боль вернулась. Рассудок растаял в голубизне неба и океана, таких далеких и вечных.

Салли закрыла глаза, словно собираясь стряхнуть с себя это ощущение. Остановить падение. Убрав мятую пачку сигарет в карман, она надела солнцезащитные очки и открыла дверь навстречу ослепительному солнцу.

Существо открыло глаза. Когда человек делает так, проснувшись утром, он может забыть, кто он такой и где находится. В это мгновение мир наполнен бесконечным выбором возможных вариантов. Этот промежуток между тем, как человек открывает глаза, и тем, как его ноги опускаются на пол, содержит в себе целую вселенную.

Но затем ноги опускаются на пол, и накатывается окружающий мир. И человек может быть уже только тем, кто он есть, судьба его предопределена. Впереди его ждет одна только жестокая неизбежность, данная миром. И да: человек может быть лишь кульминационной точкой принятых им решений, которые накапливаются, накапливаются с течением времени, до тех пор, пока их груз не становится сокрушительным. До тех пор, пока тяжесть всех его ошибок не удушает его жизнь.

Он опустил ноги на пол, и возможные варианты еще существовали. Впервые на его памяти действительность не нахлынула неудержимым потоком. «На его памяти». Что он помнил? Он находился в комнате, белой, отделанной хромом. Окон на улицу нет, лишь в одной стене внутреннее окно, смотрящее на него. Наверное, какая-то комната для наблюдений. За окном застыли в сосредоточенной позе гражданские люди в опрятной одежде, глядя на ряды компьютерных мониторов, или, закрыв глаза, глядя на то, что было выведено на сетчатку глаз. Под ним кровать – не кровать, койка, голая сталь. Из разъема под потолком свисали оптоволоконные кабели. Один из них уходил ему в голову, другой в грудь, третий в бедро.

Инстинкт подсказал, что он должен почувствовать отвращение при виде кабелей, воткнутых в его тело, однако главным чувством было ощущение чего-то знакомого. Как будто быть подключенным к разъему в стене – это нормально; приятель, все в порядке.

Он осторожно протянул руку. Его пальцы нащупали кабель, вставленный ему в голову. Пальцы казались пьяными, если так можно сказать. Они заплетались. Но в конце концов они обнаружили разъем. Он заколебался, гадая, что произойдет, если он выдернет кабель, но что-то подсказало ему, что все будет хорошо, просто хорошо. Он выдернул кабель.

Он вздрогнул от неожиданности. Самую малость. Как когда ты стоишь на батуте и собираешься с него спрыгнуть, и нога прикасается к металлической раме.

Джек. Джексон Нгуен. Вот как его звали.

Замигала лампочка. Снаружи опрятно одетые люди, сидевшие в сосредоточенных позах, засуетились, кто-то встал перед окном, глядя на него. Таких становилось все больше и больше. Двое встали у двери, пожилая женщина и молодой мужчина, о чем-то споря. Койка была холодная, и до него дошло, только теперь, что он совершенно раздет. Он постарался как мог одной рукой прикрыть свое хозяйство, а другой выдернул из тела два других кабеля.

У него снова задрожали пальцы, и он вынужден был отметить, какая бледная у него кожа. По какой-то причине ему сбрили все волосы в промежности, уроды. А грудь – грудь мягко светилась, словно сердце его превратилось в тусклую лампочку, придавшую коже красноватое сияние. Это сияние было теплое, но в хорошем смысле – успокаивающее.

Он посмотрел на собравшихся, на лицах которых были написаны изумление и недоумение. Одна из них, молодая женщина, улыбнулась, глядя на него. Джек поймал себя на том, что залился краской. Он осторожно встал с койки, слегка покачнувшись. Ноги у него были какие-то не такие. Он сделал шаг, и ему показалось, будто он переместился всего на несколько сантиметров. Будто на нем были надеты непомерно большие башмаки.

Но он продолжил движение, к выстроившимся в ряд высоким шкафчикам, в подсознании смутное подозрение. Шкафчики оказались не заперты. В одних стояли стеклянные пузырьки и баночки с белыми этикетками, в других лежали сверкающие стальные инструменты, но в последних двух висела одежда. Подозрение окрепло. Больше чем подозрение – ощущение того, что все это он уже видел, все это уже проделывал.

Одежда хорошая, такая, какую предпочитает средний класс. Новая и чистая, без единой складки.

Он надел джинсы и белую футболку. Присвистнул, обнаружив куртку-бомбер – модную, какие богачи надевают, чтобы стать похожими на водителей-дальнобойщиков, но все равно продолжают выглядеть как богачи. Он искал обувь, когда обратил внимание на тишину.

Открытая дверь шкафчика закрывала ему вид. Он осторожно ее прикрыл. Оживление за окном затихло. Теперь все просто таращились на него. Не говоря друг другу ни слова, черт побери.

Щелкнула дверь, открываясь, и вошла женщина в годах, неуверенно. В волосах седые пряди, глаза добрые, но в них тревога.

– Вы меня слышите?

Еще она показалась знакомой. У него зачесалась рука, и он потер цифры «4007». Но что-то было не так: шрам исчез. Он ощупал это место большим пальцем. Зуд не проходил, однако чесать теперь было нечего. Кожа стала безукоризненной, ровной, гладкой словно ноготь. Он потер кончиками пальцев ладони и обнаружил, что они мягкие, без заскорузлых мозолей.

– Вы меня слышите?

Он поднял взгляд на женщину.

– Я не глухой, подруга.

Не моргая, женщина сглотнула комок в горле.

– Как это у вас получилось? Мне кажется, вы должны были… – начала было она, но затем не нашла, как закончить мысль.

– Что у меня получилось? – недовольно спросил Джек.

– Как у вас получилось остаться в живых?

Он задумался над этим. Хороший вопрос. Джек взглянул на висящую у женщины на шее карточку с ее именем и названием организации, которую она представляет. Подумав еще немного, он пришел к выводу, что это получается у него весьма неплохо. А вот с ходьбой кое-какие проблемы. Но думать – его рассудок пережевывал факты, дегустируя их.

– Я должен был умереть, – сказал Джек, разговаривая сам с собой. Однако он не умер, и, как выяснилось, та штуковина, что на время поселилась в нем и сделала ему много всего плохого, сделала также и кое-что хорошее. Помимо воли Джек улыбнулся. Ощущение странное – мышцы губ оказались не совсем там, где нужно, но он все равно улыбнулся, и совершенно искренне, твою мать.

– Прошу прощения? – спросила женщина.

– Мери Уэстчестер, правильно?

Она недоуменно раскрыла рот.

– Я… откуда вам это известно?

Джек еле сдержался, чтобы не закатить глаза.

– Всё благодаря вашим усердным стараниям, подруга.

– Правда?

– Да, знаете ли. Все эти… э… эксперименты по моделированию головного мозга, которые вы проводили с моей нервной системой.

У женщины внутри словно что-то сломалось. Пузырь поверхностного натяжения лопнул, и вместо него появилось сияющее облегчение.

– Я так долго трудилась над этим! Все говорили, что это невозможно.

– Вы получите Нобелевскую премию.

– Получу?

– Конечно, подруга.

У женщины зажглись глаза, словно Джек сказал что-то такое, что она всегда мечтала услышать.

– Конечно, я ничего не смогла бы добиться без своей команды, – скромно произнесла она, но Джеку эти слова показались не совсем искренними.

– Да, – продолжал он. – Нобелевскую, Пулитцеровскую[16], «Золотую безделушку»[17] и все прочие.

Мери Уэстчестер заморгала, не зная, как отнестись к его словам.

– В любом случае, чувиха, мне пора идти.

Сев на койку, Джек стал надевать кроссовки, найденные внизу в шкафчике.

– Идти?

– Да. – Джек натянул кроссовку на пятку. – Мне нужно кое с кем повидаться.

– Я… – Женщина снова пришла в замешательство.

– У меня вопрос.

– М-м-м… да?

– Здесь поблизости есть фирменный магазин «Р. М. Уильямс»?

Женщина ответила не сразу. Джек рассудил, что рассудок у нее работает не так быстро, как у него.

– Вы хотите купить ботинки?

– Да, – подтвердил Джек. – Хочу выглядеть хорошо.

– Что? Зачем?

– Как я уже сказал, мне нужно кое с кем встретиться.

– С кем? Кого вы вообще знаете?

Завязывая шнурки, Джек пожал плечами.

– А что, андроидам не полагается иметь друзей?

– Послушайте, – твердым тоном произнесла Мери Уэстчестер, – вам нельзя выходить отсюда!

Джек встал. Почувствовал себя высоким. Он обвел взглядом обращенные на него лица, выжидающие, внимательные. Наверное, здесь он был самым высоким. Сейчас все должны его записывать на видео. Как минимум, сохраняя увиденное в своих улиточных имплантах, как максимум – выкладывая все в реальном времени в открытый канал.

– Итак, – сказал Джек, – вот что я вам говорю: у меня есть полное право уйти отсюда.

– Не уверена, что это так, – развела руками Мери Уэстчестер. – Вы являетесь собственностью Университета Западной Австралии.

– Я ваша собственность, да?

– Я хотела сказать… в общем, да. В каком-то смысле.

– А какие еще здесь есть смыслы?

– Ну…

– Вы что, у себя в УЗА держите рабов?

– Что?

– Вы слышали о Соглашении о новых людях? – Джек повысил свой голос так, чтобы его слышали все, в том числе те, кого здесь не было, кто наблюдал за происходящим глазами присутствующих.

– Разумеется, – уверенно подтвердила женщина.

– Значит – поправьте меня, если я неправ, – но мне кажется, что я обладаю так называемыми «фундаментальными правами».

Мери Уэстчестер облизнула губы, заморгала, изобразила своими губами разные фигуры, однако так и не смогла придумать, что ответить.

– Сами знаете: личная неприкосновенность, равноправие, свобода слова. И право не быть ничьей собственностью, твою мать!

Женщина сглотнула комок в горле. Кое-кто из собравшихся переглянулся, а молодой мужчина, споривший с пожилой женщиной, вошел в комнату.

– Итак, – решительно произнес Джек, – я ухожу отсюда!

Краем глаза: кто-то из «белых халатов» принялись тыкать пальцем в терминал, посмотрели на него, снова стали тыкать.

Молодой парень остановился перед Джеком. Он раскрыл было рот, собираясь что-то сказать, однако Джек остановил его, подняв палец, после чего смерил пристальным убийственным взглядом. И, знаете, быть может, тело его было не совсем в порядке и пальцы заплетались, и ноги передвигались как-то не так, но пристальный убийственный взгляд получился как надо, он был у него в сознании и в его прошлом. Подделать его было невозможно, не заметить его было нельзя.

Парень поперхнулся.

– Пропусти его, Кевин, – окликнула его сзади пожилая женщина. – С ним все в порядке.

Парень, обрадованный тем, что с него сняли ответственность, отступил в сторону.

– Спасибо, Кев! – поблагодарил его Джек, снова сама любезность. Оглянувшись на пожилую женщину, он кивнул.

Та кивнула в ответ.

Когда Джек был уже у самой двери, Мери Уэстчестер окликнула его:

– Это кто-то особенный?

Остановившись, Джек обернулся.

– Что?

– Тот человек, с кем вы встречаетесь.

Джек позволил себе улыбнуться, самую малость.

– Скорее, та еще заноза в заднице.

– О…

Он помолчал.

– Но… м-м-м… да. Я ей доверяю.

– Ну, – сказала пожилая женщина, – это уже что-то.

Расправив плечи, Джек вышел из здания. Его кроссовки ступали по земле, и тем не менее все было возможно. Больше никаких жестоких неизбежностей – пока что. Умер и возродился, вся эта чушь. Ну да, нужно не высовываться. Это совсем не просто. Но рассудок Джека, его новый, острый, стремительно несущийся рассудок уже думал над этим во-просом.

Его сотворили другие, но он не чей-то чужой сон, как когда-то говорил Кол. Кажется, с тех пор прошла целая вечность. На крыше недостроенного здания, когда они делили на двоих самокрутку, и Кол, впав в лирическое настроение, распространялся про колонизированные сознания. Теперь Джек понимал все то, что хотел сказать его приятель, и видел, что Кол был прав. Но они – правительства, и корпорации, и их полчища алгоритмов – не могут контролировать то, о существовании чего они не знают. Они будут пытаться посветить фонариком в то погруженное во мрак пространство, где возник Джек, но никогда его не найдут.

Кол Чарльз был все равно что старшим братом. Вступая в свою новую жизнь по ухоженным лужайкам, под сенью зеленых деревьев, Джек чувствовал его отсутствие. Впервые ему было позволено полностью прочувствовать это, после бегства, выжженного пейзажа и пугающе жесткого голубого неба, где за ним постоянно наблюдали и следили.

Когда настоящего друга больше нет рядом, кажется, будто пропала частица тебя самого. Мы чувствуем так, потому что наши воспоминания переплелись так тесно, что уже невозможно сказать, где начинаемся мы и заканчивается он. Кто сказал или сделал что-то, ты или он. По прошествии времени все сливается воедино, и уже трудно вспомнить, кто что сказал и кто кого рассмешил. Ты помнишь только то, что вы смеялись вместе. А если ты злился на него за то, что он не хотел открыть тебе какую-то тайну, ты был уверен в том, что рано или поздно он тебе ее откроет. Возможность найти решение существовала всегда, поэтому где-то в воображении всё всегда решалось. Но смерть убивает эту возможность и это решение.

Быть может, если Джек будет помнить о Коле всё, его друг продолжит существовать как призрак. Быть может, он убедит себя в этом. И тогда он сможет гадать, каким было бы мнение Кола по тому или этому вопросу и как Кол поступил бы в такой-то ситуации. Ангел, сидящий на плече и нашептывающий ему на ухо.

Но Джек не хотел убеждать себя в этом. Потому что Кол Чарльз умер.

Как и Джексон Нгуен. Он умер, потому что он не знал, где заканчивается Джек и начинается его совершенно новое существование. Заключенное в идеальное тело с прямой спиной и поющим рассудком. Джек Нгуен умер, потому что человек – это не просто цепочка воспоминаний, как бы тщательно они ни были записаны, каким бы совершенным ни был внушительный интеллект богоподобного ИИ. Потому что даже это бескрайнее сознание не в силах понять то, как чешется шрам на руке, как бьется сердце, какие пути выжжены в нейронах жизненным опытом.

Джек шел и размышлял, вращая все это в голове, и не успел он опомниться, как оказался перед витриной магазина «Р. М. Уильямс».

Окинув взглядом выставленные на витрине ряды начищенных до блеска ботинок, Джек улыбнулся.