Когда Кэйлис возвращается, кости Арины плотно завернуты в его пиджак, надежно спрятаны в одежде человека, которого я могла бы обвинить в ее смерти. Я забираю кости и прижимаю к груди, чтобы ничего не выпало. Обнимаю свою сестру в последний раз, пока мы направляемся по комнатам, спроектированным Шутом так, чтобы никто не мог попасть в его мастерскую. Мы соблюдаем осторожность под Сумеречной розой, но все остальные ловушки на обратном пути обезврежены, поэтому первые три комнаты мы проходим без проблем. Но у меня нет ни сил, ни желания восхищаться этим.

«Прости», – шепчет каждый удар моего сердца. «Прости», – эхом вторит ему каждый шаг, раздающийся в коридорах академии, пока мы выбираемся из защищенных глубин. Разум борется с эмоциями. Моя сестра была силой, с которой приходилось считаться. Такой же грубой и необузданной, как сама магия. Она заслуживала лучшей участи.

Еле волоча ноги, я подхожу к стене, прислоняюсь к ней и сгибаюсь пополам, пряча лицо в пиджаке Кэйлиса. Он пахнет им – землей и сладкой, смертельно опасной пыльцой, – и от одного этого запаха меня клонит в сон. Не осталось и тонкого намека на розмариновое масло, которое Арина наносила на волосы. Она начала пользоваться лавандовыми лосьонами, потому что они напоминали ей о печеньях Джуры.

Кэйлис тоже останавливается. Он кладет руку мне на плечо, словно желая защитить от волн горя. Предложить опору, на которую я могу положиться, пока не соберусь с силами, чтобы снова подняться и идти дальше.

– Мы можем постоять, – шепчет он.

– Нет… я должна отвезти ее домой. – Хотя я уже не знаю, где находится «дом». Это не Роут Холлоу. И не уничтоженный клуб. Возможно, Арина никогда не бывала в новом доме… а больше мне в голову ничего не приходит. Теперь он станет ее прибежищем. – Пожалуйста, проводи нас в город.

Кэйлис с готовностью кивает и ведет нас по академии путем, которым я раньше не ходила. Тайный проход все это время скрывался за гобеленом. Он соединяется с другим секретным тоннелем – на этот раз внутри большого моста.

Я нашла его. Наконец-то, Арина, я нашла твой проход. И мы пройдем по нему вместе.

Тоннель приводит нас к небольшому мавзолею на кладбище на окраине Эклипс-Сити, у основания моста, ведущего в академию. Замок на двери сломан, и Кэйлис явно это замечает, но никак не комментирует. Как только мы оказываемся в Эклипс-Сити, я выхожу вперед.

Дорога до дома кажется бесконечной, но в то же время заканчивается в одно мгновение.

И вот я стою на пороге и беспомощно смотрю на дверь. Сайлас всегда переносил нас внутрь… У меня даже ключа нет. Кэйлис стучит вместо меня, потому что я не могу заставить себя ослабить хватку на свертке.

После долгой паузы Грегор открывает дверь. Он переводит взгляд с меня на Кэйлиса. Что-то среднее между шоком, гневом и чистой ненавистью отражается у него на лице.

– Ты…

– Арина, – прерываю его праведное негодование. Пусть я и сказала им, что Кэйлис не виноват в моем заключении в Халазаре, они все равно будут относиться к нему с подозрением, и не без оснований. До них доходили всякие слухи о принце. И они никогда не отпустят обиду на корону, которую он собой олицетворяет. Возможно, сейчас она только усилится, учитывая, какое бремя я несу.

– Арина? Что с ней? – торопливо спрашивает Грегор, сосредоточившись исключительно на мне.

– Это Арина. – Я поднимаю сверток чуть выше. Сейчас я могу произнести только эти два слова. Еще немного – и мой голос сорвется.

Грегор хмурится, и ему требуется мучительно много времени, чтобы все осознать. Я сдвигаю ткань, обнажая бледную кость, и он подносит кулак ко рту, чтобы подавить горестный всхлип. Он похож на звук, с каким рушатся горы. Но его рука не может остановить льющиеся из глаз слезы. Он теряет равновесие и врезается в стену с такой силой, что дом сотрясается.

– Думаю, она заслуживает достойных похорон, – заставляю я себя сказать.

Грегор отшатывается в сторону, не в силах вымолвить ни слова. Мы с Кэйлисом заходим внутрь.

– Звезда упала! – выкрикивает Грегор, и его голос срывается от боли.

Клуб Обреченных звездами. Каждый из нас подобен маленькой точке на небосводе, некогда далекой от остальных, однако нас все равно притянуло друг к другу, словно созвездия. И когда один из нас уходит навсегда, мы падаем с этого неба. Ее жизнь оборвалась слишком рано, и сверкающая карта уже не будет прежней. Она изменилась навсегда.

Остальные несутся вниз и собираются у лестницы, впадая в безмолвный шок при виде меня… и Кэйлиса.

– Это Арина, – повторяю я на этот раз громче, хотя произносить эти слова все так же больно. При каждом повторении ее имени меня разрывает на все более мелкие части.

– Что?.. – Джура протискивается мимо Твино и Грегора, чтобы добраться до меня. Я молча протягиваю ей сверток, и она развязывает рукава пиджака. Стоит ей открыть невидящий глаз костлявого черепа, как ее колени подгибаются, и она падает на пол. Издает вопль, отражающий чувства каждого из присутствующих.

– Она… она… – Я не могу подобрать слов. Теряю самообладание, то немногое, что мне удавалось сохранять.

– Мы похороним ее. – Бристара стоит на верхней ступеньке лестницы. Она всегда была опорой нашего клуба и отдавала приказы.

* * *

Подготовка к похоронам занимает час. Мы все бродим по дому, словно призраки. Кости Арины покоятся на подстилке из пиджака Кэйлиса, прямо у потрескивающего камина в гостиной. Джура приготовила чайник с чаем и любимое печенье Арины.

Грегор копает яму на маленьком, обнесенном стеной заднем дворе. Рен пересекает коридор, держа в руках большой горшок с цветущей белой лилией. Твино наверху готовит речь.

Я же остаюсь рядом с сестрой. Она слишком долго пробыла одна, и последние минуты мне хочется провести с ней. Я смотрю на то, что осталось от моей сестры, и продолжаю свое бдение.

«Это не должна быть ты, – мысленно повторяю снова и снова. – Только не ты. Я бы просидела в Халазаре и тысячу лет, если бы так могла вернуть тебе жизнь».

Кэйлис стоит в углу, словно молчаливый наблюдатель и часовой. Тень, которая не совсем желанна в нашем агонизирующем кругу, но которой больше негде быть.

– Второй сын Орикалиса, – бодро произносит Бристара, входя в гостиную. – Располагайтесь поудобнее в кабинете в передней части дома.

Мне странно видеть, как Кэйлисом командуют, и еще более странно видеть, как он подчиняется, не сказав ни слова против. Он напоследок бросает в мою сторону обеспокоенный взгляд. Но у меня нет сил ему ответить.

Бристара закрывает за ним дверь и подходит к дивану, стоящему напротив меня. Арина лежит на столе между нами.

– Я во всем виновата, – шепчу я.

– Смерть всегда ощущается именно так. – В голосе Бристары не слышится теплоты. Впрочем, как и всегда. Но он по-своему искренний.

– Я ее поощряла… подавала ужасный пример, когда бралась за все новые и новые задания. Мы старались превзойти друг друга. Работали на износ. Вынуждали не сдаваться. – Как и в случае с миссией, из-за которой я попалась. – Она…

– Она не была ребенком, как бы ты ее ни воспринимала. Арина была женщиной, которая сама сделала свой выбор, как и ты. И мы обе знаем, что она была такой же безрассудной, как и ты, если не безрассуднее, – перебивает меня Бристара. Я падаю духом, понимая, что это правда. И именно за это ненавижу себя. Было бы гораздо легче взять всю вину на себя. – Но я боюсь, к чему твой выбор приведет тебя. Семье Орикалис нельзя доверять, что бы они тебе ни говорили.

– Что бы он ни говорил, хочешь сказать, – поправляю я, не понимая, к чему она на самом деле клонит.

Бристара слегка поджимает губы.

– Я знаю об опасности, – настаиваю я.

– Я тоже думала, что знаешь, но теперь…

– Что теперь? – Волнение охватывает меня, быстро вытесняя горе.

– Ты привела его в наше убежище. Сначала Сайласа, теперь самого второго принца.

– Я сама его убью прежде, чем позволю причинить боль кому-то из вас. – Мои руки невольно сжимаются в кулаки.

– Точно?

– Сомневаешься, что я на это способна?

– Можешь ли ты убить его? Да. Хватит ли тебе духу? – Она откидывается на спинку дивана. – Не знаю. – Я проглатываю ее резкие слова. Оценка справедлива. – Разве не он привел тебя к ее костям?

– Мы случайно на них наткнулись, – говорю я, не в силах сдержать оборонительных ноток в голосе.

– В коридорах, о которых знает только он? Ведь ты не сама нашла Арину.

Я понимаю, на что намекает Бристара.

– Это не он ее убил.

– Ты уверена?

Я опускаю голову и тру глаза ладонями.

– Он удивился так же, как и я.

– Как ты можешь быть уверена? – задает Бристара вопрос, который повисает в воздухе. У меня нет на него ответа. – Этот человек владеет сумасшедшим домом, в котором ты живешь. Он контролирует обучение, питание, развлечения, что разрешено, а что нет, – абсолютно всё. Если бы он хотел солгать или сфабриковать историю, смогла бы ты заметить разницу в месте, где он может превратить свою правду в реальность? Ты на самом деле ему доверяешь?

– Он…

Но Бристара не слушает мои возражения.

– Клара, он – причина всей той боли, которую мы испытали.

– Он такой же подданный своего отца, как и все мы.

– Ты себя хоть слышишь? – Она с отвращением качает головой.

– Он пытается перестроить что-то к лучшему. – Я вижу, что она мне не верит. И повторение моих слов вряд ли убедят ее, но все равно говорю: – Он правда пытается.

– Прости меня, но я не верю, что человек, которому выгодна система, хочет добровольно ее разрушить. – Это утверждение так похоже на мое собственное, сделанное несколько месяцев назад. Неужели я так сильно изменилась? – Я знаю о семье Орикалис гораздо больше, чем ты думаешь. Даже больше, чем ты узнала, сблизившись с принцем. – Мы обмениваемся суровыми взглядами. Никто из нас не двигается с места. Выражение лица Бристары смягчается. Я почти замечаю в ней материнское чувство, которое еще сильнее выводит меня из себя. – Я надеюсь, ты права, Клара. Очень, очень на это надеюсь. И хочу верить в тебя.

– Тогда верь в меня.

– Ты все усложняешь, когда каждым своим новым решением вселяешь в меня новые сомнения.

– Я прогадала с Гривом, знаю.

Она не позволяет мне связать слишком много слов воедино. Бристара ничего никогда не пропускает мимо ушей.

– Ты ошиблась еще раньше. Ваша с сестрой одержимость местью за смерть матери вынуждала идти на риск, которого следовало избегать, а сейчас я снова вижу в тебе тот порыв – порыв, который приведет тебя к беде. Порыв, из-за которого погибла твоя сестра.

– Не смей. – Я вскакиваю на ноги и сжимаю руки кулаки.

Бристара даже не вздрагивает. Вместо этого с вызовом ловит мой взгляд.

– Скажи мне с твердой уверенностью, что я не права, и я возьму свои слова обратно.

Я открываю рот, но малейший проблеск здравого смысла заставляет меня закрыть его. Я снова падаю на диван, тяжело дыша от отвращения к самой себе. На глаза наворачиваются слезы боли, гнева и разочарования.

– А как нам, по-твоему, стоило поступить? Позволить ее убийце разгуливать на свободе?

– Вам стоило поверить мне, когда я говорила, что забочусь о вас обоих. Что в игру вступили силы, которые пока недоступны вашему пониманию. Я не меньше вашего хотела узнать, кто ее убил, и если существует способ выяснить это и привлечь убийцу к ответственности, то мы найдем его вместе.

Сильно в этом сомневаюсь. Но вслух этого не говорю.

– Но верить порожденному пустотой принцу – это не путь к истине, – заканчивает Бристара.

– Все гораздо грандиознее, – бормочу я.

– О? – выдыхает Бристара, и что-то в этом звуке подсказывает мне, что она знает, что я собираюсь сказать. Но я все равно говорю:

– У меня, нас, есть шанс изменить мир. – Вернуть мою семью из мертвых и все исправить. А сегодня мое желание заполучить Мир только усилилось. Я уже представляю, как формулирую свое желание, чтобы наверняка добиться желаемого.

Бристара замирает, становясь неподвижной и холодной, как чугун.

– В прошлый раз я ничего не сказала, надеясь, что ты бросишь эту затею. Но поскольку этого не случилось, послушай меня сейчас: никогда не ищи Мир. – Слова перекликаются с мамиными, и это меня успокаивает. – Это сила не предназначена для смертных.

– Значит, ты в нее веришь? – Я удивлена. Бристара не похожа на человека, который верит в сказки. Кроме того, она никак не реагировала, пока я рассказывала всей группе о Мире.

Бристара без малейших колебаний заявляет:

– Она существует.

– Тогда мы должны…

– Послушай меня, Клара. Есть информация о Таро, которой ты еще не знаешь.

– Я знаю многое.

– То, что принц рассказал тебе о Старших Арканах и Мире, – лишь часть картины.

– Тогда расскажи мне все! – Я умоляюще тяну к ней руки. – Если ты что-нибудь знаешь, расскажи или молчи, как раньше, и предоставь мне делать то, что считаю нужным.

– Мир – опасная сила, которая не должна попасть не в те руки.

– Именно поэтому я собираюсь заполучить ее для себя. Я была у вод, знаю, что хочет сделать Кэйлис, и уже придумываю план, как отнять у него карты. Мне просто нужно найти сосуд раньше его. Или быть рядом, когда он призовет карту.

Бристара застывает. На ее лице отражается целый спектр эмоций. Шок, ужас, гнев, решимость. Ее голос становится тише:

– Ты видела воды.

– Да. Там я…

– Тогда остановись. Ни при каких обстоятельствах не позволяй призвать Мир. – В ее словах сквозит паника, которая усиливает мое замешательство и любопытство.

– Скажи мне, почему я должна послушать тебя и отказаться от возможности все исправить?

– Потому что твоя мать хотела бы, чтобы ты любой ценой защитила Мир от той семьи.

У меня хватает здравого смысла понять, что она права, но я слишком эмоциональна, чтобы признать это.

– Не смей говорить, чего бы хотела или не хотела моя мать.

Но Бристара все равно это делает:

– Твоя мать предпочла бы остаться мертвой, чем рисковать тем, что у кого-то из семьи Орикалис появится возможность призвать Мир.

Я вскакиваю на ноги, кипя от злости и краснея.

– Как ты смеешь? – слова звучат чуть громче шепота. Еще немного, и я закричу. – Да как ты смеешь…

– Клара, услышь меня. Твоя мать не просто так постоянно вас предупреждала. Лейлис…

– Не произноси ее имя! – рявкаю я. – Если ты не собираешься делать все возможное, чтобы вернуть ее или мою сестру, то не имеешь права даже произносить их имена.

Бристара тяжело вздыхает и открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но ее прерывает звук открывающейся двери. По другую ее сторону стоит Твино.

– Мы готовы, – торжественно произносит он.

Я беру кости Арины и бросаю на Бристару еще один суровый взгляд. Не позволю ей превращать смерть Арины в повод читать мне нотации. Не дам использовать потерю моей сестры и мою расшатанную психику как возможность выкрутить мне руки и заставить делать то, чего я не хочу. Возможно, она чувствует, что я не услышу ее по-настоящему, пока не схлынет волна горя, потому что тоже встает.

Прежде чем она успевает проронить хоть слово, я выхожу из гостиной.

Мы собираемся снаружи. В маленьком саду едва хватает места, чтобы мы все могли встать плечом к плечу, но мы теснимся. Я вижу могилу, выкопанную Грегором, и гнев снова уступает место печали. В желудке пусто, но меня тошнит. В горле застревает ком. Все смотрят на меня в ожидании. Сотрясаясь всем телом, я крепче сжимаю кости. Этого не должно было случиться. Я борюсь с желанием убежать. Мне кажется, что если не предам ее останки земле, то смогу вернуть ее к жизни.

Наконец я встаю на колени.

– Ты всегда будешь с нами, – шепчет Грегор, пока я опускаю ее кости в яму. Она не очень глубокая, да ей и необязательно быть таковой. Плоти, которая могла бы сгнить и привлечь падальщиков, нет.

– Я знаю, что она любила розы, но сейчас смогу посадить только лилию, – извиняющимся тоном говорит Рен. – Я подумал, что будет хуже, если растение, ну, вы знаете…

«Погибнет», – думаем мы все одновременно.

– Она прекрасна, я уверена, что ей понравится, – говорю я, преодолевая ком в горле, чтобы успокоить его. – На самом деле ей нравились все цветы.

Рен помещает растение в яму и придерживает его, пока мы с Грегором засыпаем его землей. Каждая горсть – это тихое прощание. Когда мы заканчиваем, Джура подходит с чайником чая, теперь уже остывшего, и поливает им лилию. Жидкость стремительно впитывается в землю, словно торопясь утолить ее жажду в последний раз.

Наше молчание нарушается низкой печальной нотой. Прошло много, очень много времени с тех пор, как я в последний раз слышала пение Твино. Его голос столь же прекрасный, сколь и тоскливый. Такой же глубокой, как наша скорбь. И такой же утешающий, каким всегда ощущалось присутствие Арины.

Ладонь Джуры скользит в мою, и я крепко сжимаю ее. Мы стоим рядом, а наши сердца болят. В едином прощании. Внутри меня что-то разжимается. Это не облегчение, вовсе нет…

Гроб больше не пуст. Я прикрываю рот, чтобы не завыть, опускаю голову и наконец плачу.