Лорен возвращается на занятия только через три дня. Но даже тогда она не говорит никому ни слова. Однажды утром просто садится за свой стол и начинает рисовать. Тихая и прилежная. Я не упускаю из виду, как другие студенты смотрят на нее с опаской и слишком громко шепчутся между собой:

– Какой смысл рисовать, если карты оборачиваются против тебя?

Я заставляю замолчать их уничтожающим взглядом. Лорен же не поднимает глаз.

После занятия я пытаюсь подойти к ней, но она быстро убегает.

Позже, за ужином, Сорза смотрит на два пустых стула рядом со мной и спрашивает:

– Ты вообще видела ее сегодня днем?

– Нет. – Мне даже не нужно спрашивать, кого она имеет в виду.

– И я тоже не видел. – Драйстин тяжело вздыхает и потирает переносицу. – Возможно, это к лучшему, что она пытается держаться подальше. Я слышал, как некоторые ликовали, что из борьбы выбыл не один, а целых два посвященных, поскольку Лорен сейчас «практически в коме».

– Ублюдки, – бормочет Сорза себе под нос.

Я склонна согласиться с ней. Кто бы такое ни сказал, ему повезло, что услышал Драйстин, а не я.

– Нужно найти ее. – Я встаю.

Сорза и Драйстин с готовностью отказываются от еды, и мы втроем направляемся в общежитие. Комнату Лорен легко найти: наши имена написаны на дверях. Но при виде табличек у меня замирает сердце.

Имя Кел написано под ее именем.

Я переглядываюсь с Сорзой и Драйстином, затем стучусь, но ответа не получаю. Поэтому открываю дверь без приглашения. У каждой кровати стоит по сумке. Лорен сидит на краю постели в темноте и смотрит в окно. Она не обращает на нас внимания. Даже не шевелится, когда я приближаюсь.

Ее глаза покраснели и припухли, но щеки сухие. Думаю, она выплакала все слезы, если не больше. Я слишком хорошо знаю, что она сейчас чувствует.

Я сажусь рядом с ней, а Лорен по-прежнему не двигается. Сорза устраивается напротив. Драйстин закрывает дверь и прислоняется к гардеробному шкафу.

– Я решила, что будет проще собрать наши вещи самостоятельно. – Голос Лорен лишен каких-либо эмоций. – Хотя персонал до сих пор не пришел забрать ее сумку, чтобы передать семье. Я… – Она задыхается от собственных слов. – Я написала письмо, в котором объяснила, что произошло. Они заслуживают знать.

По прошествии нескольких месяцев, узнав их поближе, я поняла, что мои первоначальные подозрения оказались верны: Лорен и Кел выросли вместе. Они практически заканчивали предложения друг за другом. И я могу только догадываться, что в том письме, лежащем в багаже Кел.

– А ты куда собралась? – мягко спрашиваю я.

– На мельницы.

– Лорен… – шепчет Сорза, не находя других слов.

На губах Лорен появляется горькая усмешка. Улыбка смирения. Она закрывает глаза.

– Магия отвернулась от меня. Я знаю, что происходит с арканистами, у которых переворачивается карта… Тебе перестают доверять, потому что ты способен сделать то же, что и с кланом Отшельника.

– В том, что случилось с кланом Отшельника, виноват принц… – Сорза резко замолкает и переводит на меня взгляд, будто боится говорить при мне о принце. Словно я не знаю, что о нем говорят. Тем не менее сейчас не время обсуждать эту тему, поэтому я не поправляю и не перебиваю ее, позволяя продолжить: – Никто не знает, что именно случилось с кланом Отшельника. Только слухи.

– Сначала одна карта, потом много, – выдыхает Лорен. – Как только магия отворачивается, она никогда не становится прежней.

– Неправда, – возражаю я.

– Клара права. Арканисты слишком ценны для кланов, чтобы терять их из-за промаха, – сухо говорит Драйстин. – Тебя не убьют из-за одной-единственной ошибки, она должна повториться. И ходит множество историй о том, как у арканиста перевернулась только одна карта.

Лорен наконец шевелится. Медленно, почти машинально поворачивает голову и смотрит на Драйстина. Я еще никогда не видела у нее такого холодного выражения лица.

– Это не просто «ошибка». Кел мертва.

В комнате повисает тяжелая тишина.

– Но ты не можешь сдаться. – Сорзе хватает смелости первой нарушить ее. – Не помогай им, не позволяй отправить тебя на мельницы.

– Какая теперь разница? – Лорен поворачивается к ней. – Ни один факультет не захочет меня. Я в любом случае отправлюсь на мельницы: или сейчас по собственной воле, или позже, когда в День Пентаклей не получу ни монеты. С таким же успехом можно нанести метку и покончить со мной.

– У тебя есть сила, которую ты можешь использовать. Ты прошла испытание Чаши, – оптимистично говорит Сорза.

Лорен опускает голову.

– Только потому, что я сжульничала.

Мы в замешательстве переглядываемся. Но именно я говорю то, о чем мы трое думаем:

– Перед Чашей невозможно сжульничать, ты должна одолеть ее собственными силами.

– Не совсем, – возражает Лорен. – Мне удалось раздобыть колоду, и перед поступлением я сделала несколько раскладов.

– Где ты взяла колоду? У тебя ее не должно быть, – удивленно спрашивает Драйстин. Знать, всегда придерживающаяся правил.

– Часть года я работала в клубе в Эклипс-Сити. Там делали расклады для знати.

– Делать расклад для себя незаконно. – Драйстин хмурится.

– Что сделано, то сделано, если только ты не собираешься сообщить о ней блюстителям… – Я позволяю словам повиснуть в воздухе, многозначительно глядя на Драйстина.

– Конечно, нет! – Он, похоже, приходит в ужас от одного лишь предположения, и я чувствую облегчение. – Я бы никогда не поступил так с Лорен. Просто хотел сказать, насколько это удивительно. – Он отводит взгляд и поправляет очки.

– Как назывался клуб? – спрашиваю я из чистого любопытства.

– Клуб Искателей судьбы, – отвечает она. Стоило догадаться. – Знать говорила так, словно меня там не было, в том числе и о том, что не предназначалось для моих ушей. Даже студенты, вернувшиеся на зимние каникулы. Особенно если я держала их кубки, а моя грудь выпирала из декольте. – Такую сторону Лорен я представить не могла. Я бы поаплодировала ее смелости, но сейчас не самое подходящее время.

– Значит, от студентов и знати ты узнала об испытании на Фестивале Огня, и вот так подготовилась к нему, – предполагаю я.

– Я все еще не понимаю, – встревает Сорза. – Как расклад себе помогает сжульничать перед Чашей? Он же открывает знания только о том, что может случиться, а не что будет. В лучшем случае ты бы получила приблизительное представление, но это далеко не жульничество.

– Вспомните теорию, лежащую в основе чтения Таро: по-настоящему удачное чтение – это способность увидеть, что с большей долей вероятности случится, если обстоятельства кардинально не изменятся, – говорит Лорен монотонным голосом. По крайней мере, излагая факты, она поддерживает разговор. – И у меня было не так много вариантов радикально что-то изменить перед испытанием. Нас всех собрали в одну процессию, предложили один и тот же сценарий, дали один и тот же выбор. Карты, которые я получила на Фестивале Огня, зависели от судьбы так же, как и то, что я прочитала заранее, – ничто не заставило бы нарисованные мной карты измениться. Поэтому я с самого начала знала, какие карты мне выпадут перед Чашей и с какой из них, вероятно, справиться будет легче всего.

Ее юбки. Меня вдруг осеняет. Вот почему она развязала их. Вот почему притворилась, что ничего не знает об испытании, и почему, казалось, ее не интересовали мои слова. Она не хотела рисковать и менять свою судьбу, сделав хоть что-то по-другому.

– Лорен… Ты великолепна, – шепчу я.

– Будь я такой великолепной, то сказала бы Кел, что предвидела ее смерть. – Она опускает голову и прерывисто вздыхает. Слезы у нее из глаз так и не проливаются. – Я пыталась все изменить. Знала, что она не станет вам доверять, но все равно заставляла ее. Сделала все возможное, чтобы отклониться от той судьбы, которую увидела в картах. Но… то, что я прочитала, в конечном счете исполнилось.

Два из двух. Лорен сделала два расклада, и все, что она в них прочитала, сбылось. Она может стать таким же отличным чтецом, как и Арина.

Я тянусь к ней, беру ее руку в свои и крепко сжимаю. Это привлекает ее внимание.

– Лорен, послушай меня, у тебя редкий талант. Ты не можешь пойти на мельницы.

– Но…

– Мы сделаем так, чтобы на Дне Пентаклей все увидели твой дар. – Мое предложение отчасти эгоистично. Мне нужны ее способности. Отчаянно. Арина всегда делала расклады перед операциями. И в один-единственный раз, когда я ее не послушалась, меня поймали. Арина – тот ключевой элемент, которого нам недостает перед операцией в День Пентаклей. Возможно, в ближайшее время я не приглашу Лорен в клуб Обреченных звездами, но это не значит, что не могу воспользоваться ее способностью… и Лорен это тоже принесет пользу. Ей нужно развивать навыки. – В День Пентаклей ты впечатлишь всех одним лишь чтением, а потом мы все вместе будем готовиться к Испытаниям Тройки Мечей, тренироваться чаще. До зимы еще много времени. Мы позаботимся о том, чтобы ты осталась здесь.

– Почему я должна остаться в академии и получить шанс на лучшую жизнь, а Кел нет? – шепчет она.

– Как раз потому, что Кел его не получила, ты просто обязана сделать это. – Я крепче сжимаю ее руку, и она хватается за меня, как за единственный спасательный круг. Я смотрю на нее и вижу черты своей сестры. Вспоминаю, как мы сжимали, словно в тисках, друг друга в объятиях, клялись, что не умрем, пока убийцу матери не привлекут к ответственности. Иногда живые должны дышать, потому что мертвые не могут. – Сделай это для нее. Живи ради нее.

Глаза Лорен сияют в лунном свете. Интересно, видит ли она меня, настоящую меня, под дорогими тканями Кэйлиса и макияжем? Девушку, которая прозябала в грязи, носила лохмотья, голодала и выжила только благодаря своей решительности? Девушку, которой ей самой нужно сейчас стать?

– Ты правда думаешь, что у меня может получиться?

– Однозначно, – киваю я, обнимая ее за плечи.

Лорен приникает ко мне.

– Я в долгу перед тобой. Перед всеми вами.

– Мы все помогаем друг другу выжить в этом месте, – говорю я, удивляясь тому, насколько искренне звучат мои слова. – Ты нам ничего не должна, потому что тоже помогаешь. Более того… ты мой друг.

* * *

Мы держим свои обещания. Мало-помалу Лорен возвращается к остальным посвященным. Они по-прежнему относятся к ней с недоверием, и это лишь сильнее объединяет нас четверых.

Пускай другие посвященные недооценивают и отвергают ее. Я не возражаю, чтобы она была козырем только в моем рукаве. Значение имеет лишь мнение студентов.

Мы вместе занимаемся в библиотеке и обсуждаем работу с чернилами. Заклинания карт практикуем в специально отведенных комнатах – она должна заставить себя продолжить. А также делаем друг другу расклады.

Со временем состояние Лорен улучшается, как и следовало ожидать. Я по-прежнему замечаю, как временами она смотрит в никуда, а ее молчание кажется тяжелым. Но академия живет дальше, меняется, как и она сама. По крайней мере, так она это преподносит. Сомневаюсь, что ее сокровенные мысли столь же спокойны, как голос.

Я выжидаю несколько недель и, когда до Дня Пентаклей остается всего пять дней, наконец прошу ее рассказать, что случиться, под предлогом того, что однажды на занятии профессора Роту видела пугающее предсказание.

– Я хочу узнать, не изменилось ли что-нибудь, – говорю я.

Результат оказывается не такими, как я ожидала.

Как только все студенты разбредаются по комнатам, я пробираюсь по тайному проходу в покои Кэйлиса. В гостиной его нет, но дверь в кабинет приоткрыта, будто специально для меня.

Стоит мне войти, как наши взгляды сразу встречаются.

Я не теряю времени даром.

– Кто-то попытается убить твоего отца.

Кэйлис медленно кладет перо на подставку и сцепляет пальцы домиком, словно я пришла к нему с деловым предложением, а не с известием о скорой кончине отца.

– Клара, – протягивает он. – Ты не можешь врываться ко мне с такими непотребствами.

– Что, прости? – Я пячусь назад, чуть не врезаясь в дверной косяк.

Он издает короткий смешок. И по какой-то причине от этого звука у меня на щеках вспыхивает румянец.

– Скажи на милость, как ты узнала о заговоре с целью цареубийства?

– Одна из посвященных – невероятно талантливый чтец… – Я обхожу свой излюбленный диван и сажусь на край его стола. Я слишком взвинчена, чтобы разваливаться на подушках, и мне нужно быть готовой в любой момент начать расхаживать по комнате. Я рассказываю ему о Лорен, о том, что она сделала для меня расклад, что на каждом лицевом развороте находились зловещие знаки для короля. – Разумеется, Лорен не восприняла карты как попытку убийства, – она не знает о моих планах, – и прочитала присутствие Короля Мечей более образно. Но карты все показали. Даже я это увидела, хотя я не лучший чтец. Очевидно…

Кэйлис глубоко вздыхает, откидываясь на спинку стула.

– Та Лорен, у которой перевернулась карта?

– Да. – Я пытаюсь разгадать его, но безуспешно.

– Ты уверена, что ее способностям можно доверять?

– Сомневаешься в моих суждениях? – Я в ужасе отклоняюсь назад.

– Ты общаешься с принцем, порожденным пустотой, с чего бы мне не сомневаться? – Кэйлис постукивает по столу длинными пальцами.

Порожденный пустотой… Ну раз уж он сам заговорил об этом…

– Что ты знаешь о перевернутых картах?

Он слегка сощуривает глаза.

– Если собираешься задавать вопросы, которые задавать не следует, то подумай еще раз.

– Ладно. – Я выпрямляюсь. – Это правда? Ты умеешь заклинать перевернутые карты?

– Нет, – без колебаний отвечает он. Даже будь это правдой, он вряд ли бы признался. Кэйлис ухмыляется. – Ты мне не веришь.

– Учитывая то, что ты сделал, я…

– И что я сделал? – спрашивает он. По его лицу пробегает тень, а слова становятся резкими. – Ты имеешь в виду клан Отшельника.

Я запомнила совет Рейвины и приняла его близко к сердцу.

– Ты основал академию в невероятно юном возрасте. В восемнадцать лет, когда большинство только начинает проявлять интерес к магии. За два года до того, как арканисты вообще становятся посвященными. Ты внушаешь страх, тебе преданы одни из лучших арканистов Орикалиса, преподаватели твоей академии. Истории о твоей доблести найти не трудно.

Кэйлис откидывается на спинку стула и начинает снова постукивать пальцами по столу, как будто не может решить, говорю ли я всерьез. В любом случае Кэйлис оставляет тему перевернутых карт, и атмосфера разряжается.

– Значит, из-за расклада твоей талантливой подруги ты считаешь, что в День Пентаклей кто-то попытается убить отца.

– Да. Ты знаешь кого-нибудь, кто желал бы ему смерти?

– Прошу, скажи, что из всех людей об этом спрашиваешь меня не ты. – Кэйлис бросает на меня взгляд, словно говоря, что я знаю ответ на свой вопрос.

– Справедливо.

– Иностранные противники и люди внутри королевства постоянно думают, как бы выступить против отца. Мы контролируем все способы производства порошков для чернил, и у нас больше арканистов, чем где-то еще в мире. Кланы хоть и были вынуждены подчиниться короне, но все еще хранят в своих родословных воспоминания о тех днях, когда они правили своими землями как короли. Многие хотели бы вернуться к тем временам, особенно теперь, когда увидели, какой властью может обладать абсолютная монархия.

Я смотрю в окно на город, где провела всю свою жизнь. Я мало думала о мире за пределами Эклипс-Сити, не говоря уже о целом королевстве и территориях за его границами. О чем-то подобном я задумывалась лишь раз, когда помогала арканисту бежать на восток через пустыню – единственный его шанс выбраться из королевства.

– Не все ли равно, кто именно нападет на короля, если такое все же случится? – спрашивает Кэйлис, выдергивая меня из мыслей.

– Наверное. – Я барабаню пальцами по столу.

– Главный вопрос в том, как это изменит наши планы?

– Я посоветуюсь с друзьями, посмотрю, кто где сможет расположиться и какую информацию мы сможем собрать. Если будем действовать быстро и получим какое-то предварительное предупреждение, я спасу короля и стану героем. Джура в возникшем хаосе сможет забрать карты, если, конечно, ей удастся выяснить, где он их хранит. Твино будет ждать в поместье регента и поможет ей. Если король пострадает, вероятно, его сразу отвезут туда. Рен будет там же. Грегор выступит в роли поддержки из-за кулис. – Я делаю паузу, чтобы повторить все это в уме. На первый взгляд план хорош, но я понимаю, что перед Днем Пентаклей придется разобраться с некоторыми нюансами и доработать несколько моментов. А Твино и Бристару проверят мой план и выловят все недостатки. – При условии, что твоего отца не убьют.

– Его не убьют. – В голосе Кэйлиса нет и тени сомнения.

– Почему ты так уверен?

– Он никуда не выходит без Двадцатого Старшего Аркана – Квайлера, Суда. Он может оживить любого в течение пяти минут после смерти. – Кэйлис сжимает и разжимает пальцы в кулак, словно едва сдерживает ярость. – Квайлеру за это хорошо платят. Но он теряет годы своей жизни, помогая сохранять жизнь моему отцу. Не говоря уже о других Старших Арканах и обученных стеллитах, которые постоянно его окружают. К сожалению, мой отец сделал так, что убить его почти невозможно.

Я изучаю Кэйлиса. Настает очередь принца пристально смотреть в окно. Но его взгляд устремляется куда-то за горизонт, за океан и город, окаймленный горами.

– Ты и правда его ненавидишь. – Я отчетливо вижу его тревогу из-за того, что короля так трудно убить.

– Его есть за что ненавидеть. – Кэйлис встает из-за стола. И мне кажется, что таким образом он завершает разговор. – Пока нам следует сосредоточиться на нашей задаче – рисовании твоей золотой карты.

– Сейчас?

– До Дня Пентаклей осталось пять дней, лучшего времени не будет. – Кэйлис протягивает мне руку.

Сжимая мою ладонь, он ведет меня тем же путем, каким я пришла сюда: в гардероб, через потайную дверь и дальше по тайному тоннелю. На пьедестале статуи уже лежат принадлежности для рисования – по крайней мере, две трети от них: перья и бумага. Но, что примечательно, отсутствуют сами чернила.

– А ты подготовился.

– Ты всегда готова. Мы оба это знали, хотя никто из нас не говорил этого вслух. – В его голосе слышится гордость. – В качестве чернил используй воду вокруг статуи. – Он подводит меня к пьедесталу, а затем отпускает.

Дальше я действую самостоятельно. Руку все еще покалывает от его прикосновений, но я изучаю оставленные для меня различные письменные принадлежности. Каждое из них прекрасно. Даже бумага, сложенная в небольшую аккуратную стопку, вырезана безупречно.

– Ты явно не сильно веришь в меня, раз думаешь, что мне понадобится столько попыток. – Я хлопаю по пустым картам.

– У большинства получается не с первого раза.

– Я не большинство.

– Нет… не большинство. – За этими словами скрывается нечто большее, чем простое восхищение моим мастерством. Я слышу это вопреки собственному желанию. Внезапно до меня доходит скрытый смысл, и я застываю.

– Кэйлис, могу я задать один вопрос? – Кончиками пальцев я касаюсь прохладного камня, а не материалов.

– Какой угодно. – Он говорит так, будто и правда готов ответить на любой вопрос.

– Почему ты так… добр ко мне? – Я сразу жалею, что спросила его об этом. Мне не нужен ответ. Отчасти потому, что я не хочу признавать скрытую правду. Но игнорировать ее еще хуже. В груди стягивается узел, и я надеюсь, Кэйлис скажет, что на самом деле меня ненавидит, а я смогу жить дальше.

– Ты важна для моих планов. – В его заявлении нет никаких эмоций. Как будто намеренно.

– Ты мог бы получить желаемое, не пуская меня в свои покои, не заботясь обо мне, – не отступаю я, несмотря на все мои предыдущие доводы.

Его шаги эхом отражаются от высокого потолка, пока он приближается ко мне и останавливается рядом. Колеблется одно мгновение, а потом прислоняется к пьедесталу.

– Ты нравишься Присс…

Я фыркаю:

– Конечно, нравлюсь. Она прекрасно разбирается в людях, гораздо лучше меня, и не привязывается к кому попало.

Кэйлис улыбается. По-настоящему улыбается. И мне становится до боли очевидно, что он делает это нечасто, потому что Кэйлис слегка опускает подбородок, словно пытаясь скрыть улыбку. Это движение еще больше затеняет его черты, придавая его искреннему выражению лица противоречивую, зловещую мрачность.

Я ошеломленно замираю. Он неправильно истолковывает мою реакцию и быстро принимает привычный безучастный вид. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Кэйлис складывает руки на груди и переводит взгляд на стену. Но я подозреваю, что на самом деле он видит не ее.

– Клара, я знаю, кто я. Знаю, каким меня видит мир, и не все они ошибаются. По правде говоря, большую часть времени мне даже плевать на это. – Он пожимает плечами. – Если для того, чтобы создать новый мир, лучший мир, я должен быть злодеем, если должен поступать плохо ради высшего блага, то так тому и быть. Я сыграю эту роль, а в следующей жизни перерожусь героем. – Он выдерживает долгую паузу, в которой словно заключены тысячи мыслей, тысячи долгих ночей смятения. Подозреваю, я первая, кому удалось это увидеть. – Но даже худшим из нас порой хочется получить отпущение грехов. Почувствовать, что мы не до конца утратили человечность и не превратились в холодную и одинокую оболочку.

Мои пальцы подергиваются. Двигаются словно сами по себе, отрываясь от камня. Но вместо того, чтобы взяться за принадлежности для рисования, я тянусь к нему. Легко касаюсь его предплечья, напряженного под тонкой хлопковой рубашкой. Скольжу вниз, дотрагиваясь до его большого пальца, и едва не переплетаю наши пальцы.

– Ты теплый, Кэйлис.

– Что? – удивляется он, но не отстраняется от меня.

Я отрываю взгляд от наших рук и смотрю ему в глаза.

– Ты слишком теплый, чтобы быть просто оболочкой. – Я медленно растягиваю губы в легкой улыбке, словно хочу показать, как это делается. – Ты мужчина из плоти и крови, хочешь ты того или нет.

Он открывает и закрывает рот, но так и не произносит ни звука. Я оставляю его наедине с тишиной и возвращаюсь к картам.

Кэйлис, надоедливое ты создание. Я совсем не хотела, чтобы ты мне хоть немного нравился.

Я беру перо и опускаю его в светящуюся воду. Нет… не воду. В нечто совершенно иное. Больше похожее на желе. Когда я поднимаю перо, вода повисает на металлическом кончике и оставляет в воздухе легкий световой след.

Положив перед собой одну из чистых карт, я закрываю глаза, выравниваю дыхание и концентрируюсь. «Вся нужная сила уже внутри тебя», – напоминает мне мама, где бы сейчас ни покоилась ее душа. Когда я прижимаю металлический наконечник к пальцу, к жидкости примешиваются темно-красные змеящиеся струйки. Никогда не видела ничего более завораживающего…

Никогда не чувствовала себя такой волшебной.

Я провожу кончиком пера по верхнему левому краю карты, направляя в нее силу. Сначала рисую границу. Завитки и точки. Замысловатые, но бессмысленные рисунки, которые являются не более чем разминкой. Полагаю, они подобны линиям судьбы – скорее, удачи, способной бросить вызов даже самой судьбе.

Не успеваю даже поднять перо, как линии вырываются за внешние границы и устремляются внутрь. Принимают форму кругов. Закручиваются все сильнее и глубже. Все они огибают центральный символ в виде колеса. Солнце просвечивает сквозь облака вверху карты, а луна делится на фазы внизу. В хаотичных узорах скрыты руки и глаза, которые словно стремятся к одной и той же точке в центре колеса – крошечной звездочке.

И вот внезапно все готово. Было бы неправильно нанести еще один штрих. Я откладываю перо и любуюсь нарисованной картой, пока жидкость поблескивает, приобретая золотистый металлический блеск.

Кэйлис склоняется над моим плечом и шепчет:

– Безупречно.

Он украл мое слово, поэтому мне остается лишь кивнуть. Я благоговейно поднимаю карту и провожу пальцем по уже высохшему изображению. Линии слегка рельефные и прохладные на ощупь, как будто они из настоящего золота. Даже бумага ощущается иначе – она более плотная, словно отлитая из тончайшего металла, а не из измельченного речного тростника.

Внутренняя магия тоже изменилась. Обычные карты гудят и пульсируют, ожидая, когда их магию выпустят наружу. Но эта другая. Я чувствую то, что говорил Кэйлис, когда мы были здесь в прошлый раз: эта карта предназначена не для заклинания.

– Итак… – Он выжидающе протягивает ладонь.

Я колеблюсь. Что-то во мне противится отдавать карту. И хотя я держу ее впервые, чувствую, словно отдаю частичку себя, когда вкладываю карту в его ладонь.

Темные глаза встречаются с моими. Я вижу, что его неугомонная энергия ищет выход. На лице Кэйлиса появляется почти зловещее выражение, подчеркиваемое слабым отблеском воды, но исходящая от него опасность направлена не на меня. От его слов у меня по спине пробегают мурашки:

– Теперь мы начнем работать по-настоящему.