Тело ноет после сна на жестком полу, а все суставы хрустят, когда я пытаюсь сесть. В углах камеры виднеются опостылевшие пятна плесени и грязи. Удерживающие меня здесь решетки крепко заперты.

Я в тех же лохмотьях, которые ношу вот уже несколько месяцев. Отяжелевших от грязи и неприятно липнувших к коже. Я провожу пальцами по одежде, чья грубая ткань одновременно знакома мне и чужда. Ничего общего с шелками и кожей, подаренными Кэйлисом, с нарядами, к которым я начала привыкать. По крайней мере, думала, что привыкаю. Я прижимаю ладонь к ноющему лбу.

Кэйлис… С чего бы мне думать о втором принце?

Словно вызванная мыслью о нем, в воздухе взрывается вспышка света. Сердце начинает бешено колотиться, а я так резко встаю на ноги, что у меня кружится голова и я едва не падаю на пол. Знакомые приступы голода и слабости теперь ощущаются как-то непривычно. Я прижимаю ладонь к впалому животу и выпирающим ребрам.

Неужели это место окончательно сломило меня? Я в ужасе смотрю на растущую точку света, пляшущую на стене напротив камеры. Разум разрывается пополам, мечется между настоящим – камерой передо мной – и академией, которая всего мгновение назад казалась такой реальной. Я чувствую тяжесть ладони Кэйлиса на своем бедре, чувствую, как он притягивает меня ближе к себе. Как меня окутывает его мощная защитная аура, вечно исходящая от него.

Но все остальное, несомненно, тоже реально. По коридору эхом разносятся шаги стражников. В воздухе висят запах сырости и холод. Неужели мое пребывание в академии было лишь дурным предзнаменованием? Мечтой о будущем? Наконец в поле моего зрения появляется стража.

– Идем, – хрипло командует один из них, отпирая дверь камеры. Я не двигаюсь с места и просто таращусь на него широко распахнутыми глазами. – Живо.

Его резкий приказ выводит меня из ступора. Я иду вслед за ними по темному коридору. Каждый шаг словно вопит: «Это уже происходило». Вот только не было такого… или было?

Тени смыкаются вокруг меня, грозясь задушить. Неужели я так отчаянно стремилась к свободе, что взяла и нафантазировала ее?

Путь короткий, но очень привычный. Однако меня не подводят к лестнице, на которой я могу мельком увидеть внешний мир и которая ведет в незнакомое крыло тюрьмы, где уже ждет принц Кэйлис. Вместо этого меня заталкивают в кабинет Главстоуна и оставляют с ним наедине.

– Чего ты ждешь, девочка? – рявкает надзиратель, не поднимая глаз от своего стола. Шторы у него за спиной закрывают, как я полагаю, окно. Он никогда не доставил бы мне удовольствия даже мельком увидеть небо.

Я тяну за скрытый рычаг, расположенный на одной из книжных полок, и захожу в соседнюю комнату. В ней – точнее, в чулане – гораздо меньше места, чем в его кабинете. Голый пол, каменные стены, стул и стол с минимумом принадлежностей, необходимых для рисования карт Таро. Я сажусь на свое место.

– Мне нужно десять Двоек Кубков. – Главстоун передвигается так тихо, что я даже не услышала, как он подошел сзади. У него на лице появляется гримаса неодобрения, граничащего с отвращением. Он закрывает дверь в потайную комнату за книжным шкафом, и до моего уха доносится щелчок незамысловатого механизма.

Здесь пахнет лучше, чем в моей камере внизу. А иногда мне даже достаются остатки еды, которые в ином случае я бы никогда не стала есть. По крайней мере, так у меня получается сохранять остроту ума. Воздух наполнен непрекращающимся скрежетом пера по бумаге.

Главстоун периодически приходит проведать меня, и каждый раз он выглядит более взволнованным, чем прежде.

– Быстрее, – рявкает он, когда видит, что я отрисовала только пять карт из десяти.

Я бы посмотрела, как бы ты отрисовал их быстрее.

Я закончила половину карт всего за час. Любой другой восхитился бы моей скоростью.

В следующий раз он возвращается, когда я наношу последние штрихи на восьмую карту. Он нависает надо мной, оценивая работу, а потом без предупреждения хватает за волосы у корней и притягивает мое лицо к своему. Я с трудом сдерживаю вскрик, полный удивления и боли одновременно.

– Неаккуратная работа. Старайся лучше. – Он отпускает меня, ставит на стол пузырек с чернилами и уходит.

С каждым появлением он становится все более непредсказуемым… и жестоким. Вместо благодарности за отрисовку десяти карт я получаю приказ нарисовать еще пять – на этот раз Двоек Мечей. Через полчаса он возвращается и размахивает передо мной раскаленной кочергой, угрожая лично поставить мне метку «А» и отправить на мельницы, если не ускорюсь и не улучшу технику… хотя выданные мне чернила едва ли пригодны для использования.

Двадцать минут спустя он претворяет свои угрозы в жизнь.

Раскаленное железо встречается с моей плотью, и я подавляю крик. Главстоун отводит металл в сторону, а потом тут же прижимает его ко второму бицепсу.

– Ты ничтожество, – рычит он. – Мусор. Не стоишь даже той камеры, которую я тебе выделил. Мне стоило бы бросить тебя на самый нижний уровень подземелий и показать, как выглядят настоящие ужасы этого места. Думала, что первый уровень кошмарный? Есть два более глубоких.

Боль отзывается даже в области между глаз, но я лишь прикусываю язык и пытаюсь унять дрожь, чтобы держать перо ровно. Коленки стучат друг о друга. Но мои линии остры, как лезвие кинжала.

Пытка все продолжается и продолжается. Часы тянутся, кажется, бесконечно, а после каждой следующей нарисованной карты я выматываюсь еще сильнее. Мое тело не способно вливать так много магии или концентрироваться слишком долго, полагаясь только на силу воли.

Но я не позволю ему взять верх. Я сносила все, что он со мной делал. Всегда. Не сдамся и сейчас.

Не позволю этому ублюдку победить.

– Неряха, – ворчит Главстоун. – Неряха. Неряха. Неряха! – Он с ревом хватает одно из перьев с серебряным наконечником и протыкает им мою ладонь, пригвождая к столу.

Я таращусь на нее широко распахнутыми глазами. Мои руки – мой инструмент. Мои возможности. Моя магия. И хотя ранение не поставит крест на моей работе, потому что я научилась рисовать обеими руками – а некоторые и вовсе умеют держать перья ртом или с помощью протезов, – моему терпению приходит конец.

Неповрежденной рукой я хватаю первое, что попадается под руку – пузырек с порошком, – и разбиваю его о висок Главстоуна. Он недобро усмехается, словно только и ждал этого, а потом бьет меня кулаком в челюсть. В этот момент я думаю скорее о том, сколько боли могу причинить ему в ответ, чем о той, что испытываю сама. Кроме того, подозреваю, что у меня гораздо более высокий болевой порог, чем у причесанного Главстоуна, а жизнь в Халазаре только сделала его выше.

Он бросается на меня, отдирая мою пронзенную руку от стола вместе с пером. Я ударяюсь спиной о стену, но потом бью коленом ему в пах и выскальзываю из его хватки. Он настигает меня быстрее, чем я ожидала, и я едва успеваю ударить его по шее осколком от разбитого пузырька.

Я промахиваюсь, и Главстоун двумя руками обхватывает мою шею и прижимает к столу. Он давит все сильнее. Все жестче и крепче.

Из горла вырывается хрип. И внезапно оживают тени. Словно Кэйлис рядом… Кэйлис? Какое отношение к происходящему имеет порожденный пустотой принц?

Мысли рассеиваются, а я лихорадочно пытаюсь ухватиться за что угодно. Пальцы сжимаются вокруг одной-единственной вещи, которая всегда была моим спасательным кругом, – пера.

Я замахиваюсь, стискивая ее в кулаке. Перо почти не встречает сопротивления и без усилий пронзает его шею. Хватка Главстоуна слабеет. Его губы приоткрываются, как будто он хочет сделать вздох, но не в силах проронить и звука. Взгляд его широко раскрытых глаз затуманивается. Я отталкиваю его от себя. Он прислоняется к стене и медленно съезжает на пол.

Горло у меня распухло, и я растираю его, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Чем чаще моргаю, там сильнее размываются очертания Главстоуна. Вряд ли я смогла бы закричать, даже если бы захотела.

Все тело начинает дрожать. Я убила его. Ублюдок наконец мертв, и покончила с ним именно я. Но… что это значит для меня?

Я отталкиваюсь от стола. Он просил меня рисовать обычные, самые заурядные карты, за которыми к арканисту обращается почти каждый человек, потому что их можно использовать в повседневной жизни и легко продать. Таким людям не нужны боевые карты, ведь единственный бой, который они ведут на протяжении всей своей жизни, – это бой за элементарное выживание. А для побега мне пришлось бы нарисовать еще одну, а то и несколько. Слышали ли стоящие за дверями кабинета стражники нашу драку? Я собираю материалы. Беру свое перо, теперь скользкое из-за крови.

Мои линии кривые. Почему они не получаются ровными? Я кричу в своей голове. Магия не приходит. Формы сливаются воедино.

Тени оживают, образуя кошмарные волны. Пропитавшее фундамент этой тюрьмы зло грозится вот-вот поглотить меня целиком. Я должна выбраться, иначе стены точно завладеют мной.

Раздается стук в дверь, но мое сердце колотится еще громче. Я засовываю пригоршню инструментов для рисования за пояс штанов. Время вышло, и если я не успеваю ничего нарисовать сейчас, то нарисую позже.

Дверь содрогается, словно ее вот-вот выбьют с петель. Нужно отыскать иной путь. Я захлопываю книжный шкаф, бегу к шторам за рабочим столом Главстоуна и раздвигаю их.

Никакого солнечного света. Никакого неба. Только решетка… преграждающая вход в знакомую камеру. Мою камеру.

Что… что происходит? Этого не может быть.

Дверь распахивается, и на пороге появляется стража.

Нет! Я несусь к двери в дальнем углу кабинета и врываюсь в нее. По ту сторону находится тайный проход, который ведет в подземелья. Там мне хочется оказаться меньше всего, но Главстоун проболтался нескольким стражникам о темницах Халазара. Ключ есть только у него, но, к счастью для меня, дверца не заперта. За ней расположена ветхая лестница.

Каждый мой шаг вниз по ступеням и дальше по коридору заглушает топот ног, раздающийся за спиной. Стража по-прежнему у меня на хвосте. Я спускаюсь по винтовой лестнице, прямо в глубины подземелий Халазара, и с каждым следующим поворотом становлюсь к ним все ближе и ближе. В любой другой ситуации я бы ни за что не пошла туда, но сейчас у меня просто нет выхода. Стены подземелья раздвигаются и словно превращаются в зияющие рты, грозящие поглотить меня целиком.

– Клара! – доносится до меня знакомый голос из глубин, и на глаза наворачиваются глаза. Он выкрикивает мое имя словно с другого края света, словно делал это тысячу раз. – Я тебя найду!

– Ты меня не получишь! – кричу я в ответ. «Покажите мне выход, пожалуйста, хоть кто-нибудь, кто угодно», – молю я невидимые карты, которые тасует колода судьбы.

Я поворачиваюсь.

Я снова в Эклипс-Сити.

– Как ты это делаешь? – спрашивает другой голос, более зловещий. Раздраженный. Он в самом деле похож на голос Иза? – У тебя не должно быть здесь контроля!

Мир словно вибрирует, и знакомые, безопасные улицы, по которым я только что бежала, приводят меня в место, где мне никогда не хотелось бы оказаться вновь. Вспыхивают ослепляющие меня прожектора. Я попадаю в ловушку городских блюстителей – именно так я и угодила в Халазар в первый раз. Карты Таро и принадлежности для рисования выпадают из рук и разлетаются в разные стороны. Меня поймали с поличным.

Арина предупреждала, чтобы я не бралась за эту работу.

– Подожди, Клара. У меня не лучшее предчувствие насчет этой работы… Просто повремени. На следующую встречу я принесу нечто невероятное. Кое-что особенное. Материалы для рисования, которые изменят все, – взволнованно обещала она мне.

Но я ответила ей, что обещанные Гривом чернила лишь часть нашей сделки. Второй ее частью я поделилась с ней по секрету – об этом не знали даже другие члены клуба Обреченных звездами. Грив утверждал, что знал блюстителя, который работал в Пропасти в день смерти моей матери. У меня появился шанс получить информацию из первых рук, от вышестоящего начальства, а не сплетен, распускаемых работниками.

После этого Арина перестала сопротивляться. Мы найдем твоего убийцу, мама. Мы отомстим за твою смерть. Много лет назад мы с сестрой дали клятву, и она стала меткой на наших душах даже более грубой и рельефной, чем клеймо на теле арканиста, отправленного на мельницы.

Я снова пускаюсь в бега, пытаясь найти свободу, в обретение которой все еще слепо верю.

– Удача на моей стороне, удача на моей стороне, – произношу я на каждом выдохе, пока Эклипс-Сити не начинает расплываться перед глазами.

– Клара!

– Клара!

Они зовут меня. Требуют вернуться назад. Я убила надзирателя. Сбежала из тюрьмы. Нарушила их законы. На этот раз они собираются меня убить.

– Я не отправлюсь в подземелья! – кричу я в ответ.

– Куда? – переспрашивает первый голос. Он бестелесен и отражается от каждого темного угла. – Вернись ко мне.

Я спотыкаюсь. Боль пронзает руку от падения. Я вытягиваю шею, забыв о синяках на ней, и из горла вырывается непроизвольный крик. Когда я поднимаюсь на ноги, то понимаю, что снова в Халазаре.

Колени покрыты кровью и ушибами. Тело вот-вот разорвется на части с такой силой, что унесет за собой весь Халазар. Я несусь через тюремные камеры и городские кварталы, которые при каждом моем шаге раскачиваются у меня перед глазами. Я бегу, чтобы спасти свою жизнь, чтобы спасти жизни тех, кого я когда-либо любила. Ради будущего, в котором, возможно, найдется хоть капля справедливости.

«Пожалуйста, – молит мое сердце. – Пожалуйста, пусть удача будет на моей стороне. И никак иначе. Мне это нужно. Мне нужно безопасное место». На мгновение город одерживает верх. Я почти возвращаюсь к клубу Обреченных звездами. Домой, туда, где безопасно.

Раздается недовольный ропот, сотрясающий основы мира, а затем он перерастает в вопль ярости.

– Как ты это делаешь? – кричит Иза откуда-то издалека.

Я тебе не достанусь!

Я заворачиваю за угол, где должен располагаться клуб Обреченных звездами, но вместо него натыкаюсь на одинокую дверь в Халазаре. Распахиваю ее, не имея другого выбора, и мое лицо обдувает легкий теплый ветер. Я на вершине горы, а впереди разливается рассвет.

– Мама, – выдыхаю я, глядя на женщину передо мной. Веревка, обмотанная вокруг ее талии и привязанная к скале, слишком изношенная и тонкая. Она делает глубокий вдох, когда порыв ветра внезапно обрушивается на скалу Пропасти – кошмарного ущелья, мостящегося в самом сердце Бесплодных гор. Только здесь гнездятся черные соколы, чьи перья растирают в порошок, необходимый для нанесения чернил на карты Мечей.

Мама берет веревку в одну руку и поворачивается ко мне. Ее темно-каштановые волосы растрепаны, а глаза – такие же красные, как у меня, – сверкают на солнце. Она улыбается, как будто видит меня… как будто знает, что я рядом.

– Мама! – кричу я, когда она падает со скалы навзничь. Моя удача позволила мне еще раз увидеть ее лицо… стать свидетелем худшего дня в нашей жизни.

Все происходит в одно мгновение. Веревка натягивается. Хлопают темные крылья. Раздается отдаленный крик и падает звезда. Бьет молния, а перед моим лицом с невероятной скоростью проносятся какие-то фигуры. Спустя краткий миг лопается веревка. Я бросаюсь вперед, и из горла вырывается первобытный вопль. Всего один звук, а сколько чувств сразу породило его: одиночество, которое я испытываю каждую ночь со дня ее ухода; неверие в то, что подобное вообще могло случиться с нашей сильной и трудолюбивой матерью; и ярость настолько мощная, что ею можно было испепелить мир.

– Клара! – Я чувствую, как меня обхватывают чьи-то руки, не позволяя броситься с обрыва… не давая увидеть ее лицо в последний раз.

Я дергаюсь.

– Нет!

– Клара, хватит! – возмущается резкий голос. Я трясусь всем телом, и мир вокруг меня содрогается. Трещит по швам и разлетается вдребезги. – Это все нереально! Я рядом.

Я открываю глаза и вижу, кто сжимает меня в объятиях. Остатки мысленной тюрьмы, в которой меня удерживали, тут же растворяются. Передо мной застыл Кэйлис, похожий на темный силуэт на фоне вечернего света. Я снова в академии. Одежда на мне не грубая, а мягкая и изящная. В нос бьют ароматы парфюма и витающих в воздухе пылинок порошка, а не отходы и гниль.

Но… то место все еще живет во мне. Оно останется во мне навсегда.

– Кэйлис, – выдыхаю я. Никогда еще я так не обижалась на того, кто в нужный момент оказался рядом.

Никогда не была так благодарна.

Я обнимаю его за плечи и всхлипываю.