Следующим утром, когда Ён проснулся, Джуна в доме уже не было. Сначала он не придал этому значения, неторопливо начиная свой день. Завтрак ему подали в общей комнате, но никто к нему не спустился, включая Проводников и Хёнджу.

Конечно, все уже ушли готовиться к Первомартовскому движению, но почему его не разбудили? Ён решил, что Джун скоро придёт и всё объяснит.

Сам Ён не знал, что ему следует делать сегодня: отправиться в Сеул? Подумать, куда перепрятать ценные книги? Внезапно испытание потеряло ясность.

Ён сел с кофе у окна, глядя в пустой двор. И только когда в дверях появилась Хёнджу, кидая на него недовольные взгляды, он занервничал.

– Что? – спросил он.

– На что ты надоумил Ли Джуна?

– Ни на что, – ответил Ён и прищурился. – Ты о чём вообще?

– Он сказал – его сегодня не ждать.

– В каком смысле?

– Сказал сегодня не ждать. Ещё кое-что сказал, но я обещала тебе не говорить.

И тут Ён окончательно встревожился.

– Что? Скажи, пожалуйста, если это важно.

– Я верна своим обещаниям, – ответила Хёнджу. – Но он рассматривает вариант, что не вернётся вообще.

Нет-нет, этого не может быть. Что мог такое удумать Джун настолько рисковое? Для человека, который ничего о себе не знает, он оказался невероятно решительным.

– Куда он отправился?

– К Ан Сонджа.

– Хорошо.

Ён собрался за считанные секунды и тоже отправился к ней.

Ан Сонджа встретила Ёна приветливо и сразу же сообщила, что Джун уже ушёл.

– Он пришёл с рассветом, привёз медикаменты. Сейчас мы с женщинами собираемся в Кёнсон, чтобы быть на подхвате, если будут раненые.

– Здорово, – нетерпеливо сказал Ён. – А он не сказал, куда дальше отправится?

– К Ёк Кичхолю собирался зайти.

– Спасибо, госпожа!

Ён поспешил, чтобы успеть добраться до типографии Кичхоля, опасаясь, что тот уже тоже уехал.

Кичхоля он всё же застал вместе с Нангилем. Они уже запрягли повозку, собираясь отправляться, одетые в простую одежду и соломенные сандалии.

Запыхавшийся Ён замахал им руками и остановился подле.

– А Ли Джун тут?

– Уже давно ты с ним разминулся, – покачал головой Кичхоль. – Он помог нам спрятать листовки.

Кичхоль махнул в сторону телеги, которая была завалена мешками с рисом.

– Он спросил вчера, что мы будем сегодня делать, а у нас план такой: поехать по стране, разнести листовки с декларацией независимости. Чтобы известить корейцев о происходящем. И вот он пригнал нам мешки с рисом, чтобы наше прикрытие выглядело убедительно и нас не обыскивали лишний раз.

Когда только Джун всё это успел? Он вообще спал? Или только притворился, что лёг?

– А где он теперь? – обречённо спросил Ён.

– Отправился к Джи Сокджину.

Ён тяжело вздохнул.

– А где его искать?

– Так в Кёнсоне теперь. Где ещё ему быть, он журналист.

Добраться до Сеула оказалось не так уж сложно, сотни корейцев уже двигались в направлении города, потому что вести о движении распространились.

Ёну повезло поймать попутку с корейцами на машине. Сегодня Корея не делилась на слои общества, все горели одной идеей о независимости. Ён втиснулся сзади пятым, но его это не волновало. Главное – поскорее добраться!

Пунктом назначения Ён выбрал парк Тхапколь. Именно здесь в два часа дня будет зачитана декларация независимости. Значит, можно предположить, что все действующие лица тоже здесь.

Джи Сокджина Ён нашёл рядом с иностранными журналистами. Похоже, он организовал освещение сегодняшних событий, чтобы быть уверенным, что новость о сопротивлении корейцев достигнет всех стран мира.

– Джи Сокджин! – окликнул его Ён, уже заранее понимая, что Джуна рядом с ним нет.

Создатель утёк куда-то, словно песок сквозь пальцы.

– Куда пошёл Джун?

– Что? Джун? А, он отправился к Суён. Дал только несколько интервью про состояние образования и необходимость преподавания на корейском.

Везде наследил, вздохнул Ён. Похоже, Джун больше не собирался вести спокойную жизнь после первого марта.

– А где искать Суён?

– Она с другими студентками сейчас у школы Ихва.

Времени оставалось мало. Пока Ён доберётся до школы, шествие уже будет в самом разгаре. Как тогда в многотысячной толпе искать Суён и Джуна? Но радовало лишь то, что Джуну было больше некуда пойти, Суён – это последняя остановка. Ничего не оставалось, кроме как двинуться в нужную сторону. Это было немного сложнее, чем могло показаться. Хотя Ён знал центр Сеула как свои пять пальцев, всё же сейчас город выглядел иначе. Но скоро это стало совсем неважно, потому как толпа на улице превратилась в поток людей.

Тысячи корейцев – детей, взрослых и пожилых – шагали плечом к плечу по сеульской улице Чонно, скандируя во весь голос патриотические лозунги.

Над головами раздавалось:

– Пусть Корея будет независимой десять тысяч лет!

– Мансе!

Люди держали руки поднятыми, размахивали флагами и листовками с текстом Декларации независимости. Ён старался пробиться сквозь плотные ряды демонстрантов. Протискиваясь между людьми, он чувствовал запахи пота и пыли.

Вдалеке послышались резкие свистки и крики – у перекрёстка японские патрули начали расчищать улицу.

Времени у Ёна оставалось мало, аресты уже начались, и он может не успеть добраться до Джуна.

Словно дурное предзнаменование, вспомнились слова Ан Сонджа из Пэкче: «Всё решится, когда решётка окрасится в красный».

Со стороны дворцовых ворот Тэханмун, куда дотягивалась основная колонна, донёсся гул – толпа в тех местах разрослась до десятков тысяч человек. Похоже, в Сеуле все уже прослышали про шествие, и люди стекались с разных частей города.

Японская полиция и жандармы в тёмно-синих мундирах выстроились цепью, преграждая путь движению кисэн. Солдаты выставили оружие вперёд. Толпа ахнула, и Ён тоже. В истории его реальности протесты не сразу начали подавляться так сурово. Чосон же явно стремился к самоуничтожению.

Однако кисэн не испугались. Одна из женщин вышла вперёд и обратилась к соратницам:

– Мы гордые потомки Нонгэ! – кричала она.

Нонгэ Ён знал. Кисэн эпохи Чосон, во время Имджинской войны прыгнувшая в реку с японским генералом, сжимая того в объятиях, и погибшая вместе с ним.

– Не теряйте традиционную гордость артистичных кисэн Чинджу!

Они приехали из самого Чинджу? Это было невероятно! Ён в которой раз за последние часы ощутил трепетный восторг, и тело покрылось мурашками. Мужество его соотечественниц и соотечественников восхищало.

– Мансе! – закричала толпа на призыв кисэн.

Пробившегося через ограждения японцев Ёна в суматохе оттолкнули к мясной лавке. Лавки были закрыты, жёны мясников хватали ножи, выскакивали на улицы и устремлялись в толпу, желая поддержать движение, защищать людей.

Ён только успел услышать крики солдат.

– Тэхвагван! Тэхвагван!

В Корее Ёна в ресторане «Тэхвагван» была подписана Декларация о независимости. Двадцать девять лидеров из тридцати трёх, которые смогли туда добраться, прочитали её и подписали, после чего, подчёркивая важность ненасильственного протеста, сами сдались японским солдатам. Впоследствии их допрашивали, пытали, судили и посадили в колонии.

Но то была реальность Ёна, в этом Чосоне ситуация должна была обернуться в разы хуже. Значит, следовало избегать «Тэхвагвана», раз солдаты уже заговорили о нём.

Поток дальше понёс Ёна, к счастью, в нужном направлении.

Студенток Ён увидел издалека. Идущие в белых одеждах, они казались неисчислимой ратью облаков. И Суён возглавляла это шествие, пропустить её было невозможно. Джуна нигде рядом с ней видно не было.

Кощунственно было лезть к ней сейчас, задавая вопрос всего об одном человеке, когда корейцы боролись за страну, но почему-то Ёну казалось очень важным, ключевым даже, найти Джуна.

– Суён! Суён, это я! – Ён пытался докричаться до девушки, их постоянно разделяли люди.

И всё же удача оказалась на его стороне. Она услышала и быстро юркнула к Ёну, словно бы люди не были для неё помехой.

– Ты видела Ли Джуна? – уже в отчаянии спросил он. Как тут кого-то увидеть в такой толпе!

– Он отправился в «Тэхвагван»! Давно!

– Что?! Но туда направляется армия! – воскликнул Ён.

– Мы знаем! Поэтому движемся в ту сторону!

– Я с вами!

– Держись позади, – сказала эта храбрая миниатюрная Суён.

Ён присоединился к шествию девушек-учениц. Только сейчас он заметил, что большинство были школьницами из женской школы, младше Ёна лет на пять. Они неслись вперёд решительно, громко выкрикивая призывы и подбадривая окружающих.

Японская полиция преградила им путь, обращаясь на ломаном корейском:

– Возвращайтесь назад! Учителя вас обманули! Манипулируют вами!

Одна из девушек вышла вперёд и закричала:

– Почему вы говорите, что нас обманули?! Вы хотите сказать, что в Японии только взрослые любят свою страну, а дети – нет?.. В Корее даже ребёнок умеет любить свою страну. Мы уже взрослые!

Другая девушка вторила ей:

– Разве петухи кричат на рассвете по чьему-то приказу? Мы здесь, потому что пришло время стать независимыми!

Полиция, очевидно, не верила им. Не верила, что юные девушки способны на подобное сопротивление. Но Ён знал точно: школьницы и студентки организовались сами. Наоборот, они не посвящали учителей в свои дела, чтобы оградить тех от опасности.

Японские солдаты, похоже, получили приказ наступать, потому что перешли к быстрым и жёстким действиям: одного за другим демонстрантов выхватывали из толпы. Несмотря на призывы корейских лидеров движения к ненасилию, теперь всюду раздавались удары дубинок и болезненные вскрики.

Ён увидел, как неподалёку молодую девушку-студентку схватил за плечо японский солдат с винтовкой наперевес. Девушка попыталась вырваться, и учебники выпали у неё из рук на мостовую. Её подруги вокруг закричали, некоторые бросились к ней на помощь. За мгновение завязалась суматоха – японец отшатнулся, встретив сопротивление, и тогда другие солдаты кинулись на группу девушек, оттесняя их прикладами.

Раздались первые выстрелы.

Бах!

Татата!

Бум!

Крики понеслись со всех сторон.

Толпа начала колыхаться – мирное шествие превращалось в хаотичное месиво людей, пытающихся спастись бегством или помочь раненым товарищам.

Ён почувствовал, как поток людей сжался вокруг, оттесняя его к краю мостовой. Перед глазами мелькали испуганные лица; кто-то упал на землю рядом, прижатый давкой, и его тут же подхватили, чтобы поднять на ноги. Повсюду слышались крики ужаса вперемешку с прежними возгласами «Мансе!», которые теперь звучали скорее как отчаянный призыв. Где-то впереди, ближе к ресторану, послышался грохот – возможно, опрокинули телегу или разбили витрину.

Ён уже не различал ничего в этой какофонии, шаг за шагом он продвигался вперёд против отлива толпы, прикрывая голову локтями от ударов.

Сердце колотилось в груди, дыхание сбивалось.

Наконец ему удалось свернуть на боковую улочку, ведущую к Инсадону, где находился «Тэхвагван».

И тут удача кончилась. Полицейский грубо бросил Ёна к стене, выкрикивая приказ не сопротивляться и наставляя на него винтовку.

Ён почувствовал, как мир вокруг на мгновение замер: рядом плакала пожилая женщина с порванным рукавом, чуть дальше кто-то из раненых лежал у обочины. Перед глазами поплыли обрывки сцен – белые одежды соотечественников, разбросанные листовки, флаги на мостовой, хмурые лица японских солдат. Но сквозь шум он всё ещё слышал эхо пронзительных возгласов.

– Мансе! Мансе!

Корейский народ поднялся единым духом, и ничто уже не могло это остановить.

Ён сжал кулаки и тихо произнёс сквозь сбитое дыхание: «Да здравствует независимость Кореи!» – веря, что его шёпот сольётся с тысячами других голосов в этот исторический день.

Полицейский вдруг упал.

– Вставай! – крикнул Ёну кореец, спасший его. – Не сдавайся раньше времени!

И Ён послушался. В считанные минуты он добежал до ресторана.

Двухэтажное здание «Тэхвагван», прячущееся за деревьями, будто само по себе пыталось сохранить корейское наследие, выдавая себя за модный ресторан. Но в деталях можно было усмотреть его истинную суть: по всей наружной каменной стене, разделяя этажи, пролегала полоса с корейским узорчатым орнаментом, черепичная крыша отдавала дань уважения своим предкам-ханокам.

Ён практически влетел внутрь, где по сравнению с улицей было совершенно тихо, только звучали голоса, с гордостью зачитывающие текст Декларации независимости.

– …мы были лишены не только политических прав, но и самых элементарных человеческих прав в свободе собраний, союзов, слова и печати. В отношении народного просвещения установленная ими система образования не выходила за пределы обучения рабов и была направлена лишь на то, чтобы подготовить самое святое – наших детей – к такому труду, для которого у них применяются скоты. Для религий возобновились времена гонений, и мы лишились свободы вероисповедания… Неужели же теперь, когда провозглашаются принципы справедливости и гуманности и устанавливается мир во всём мире, мы действительно должны терпеливо безмолвно взирать, как японцы осмеливаются проводить свою бесчеловечную политику? Нет – спасти наш народ из пучины бедствий и высвободить его из вредоносных рук Японии – вот то, к чему должны быть направлены общие усилия всех держав и что составляет наш собственный важнейший долг…

Мы не собираемся упрекать Японию за недостаточность справедливости. Слишком занятые подстёгиванием и воодушевлением себя самих, мы не можем даже подумать о ненависти к другим. Слишком занятые тщательной подготовкой нашего настоящего, мы не можем даже подумать об осуждении за дела прошлого. Сегодня наша задача – это только лишь осуществление нашего собственного возрождения…

Мы хотим добиться гармоничного развития каждой личности, мы хотим привести многие поколения потомков к вечному и полному счастью и радости. И тогда самым большим и срочным для нас делом является достижение независимости нации…

Речь завершилась.

Вокруг стола, покрытого широкополосными распечатками, сидело под тридцать человек, облачённых в ханбоки пастельных цветов. И только волосы у всех были острижены. Собравшиеся интеллектуалы по очереди подписывали «Декларацию независимости Кореи». Они не знали, что среди них находится тот самый потомок, который навсегда будет восхищён их подвигом и будет им благодарен.

У дальней стены у ширмы восседал, прикрыв глаза, Джун. Он был самым молодым из присутствующих, но из общей картины удивительным образом не выделялся. Будто тут было его место. Оно так и было, если подумать. Создатель разделял миг со своим народом.

– Свобода Корее на веки вечные! Мансе!

И собравшиеся подхватили:

– Мансе!

Ён, на мгновение забыв об опасности, скандировал вместе с остальными, не в силах преуменьшить значимость этого момента. Ему была оказана честь увидеть исторический момент собственными глазами. Одно дело слышать о корейском движении за независимость в передачах или читать в учебнике, и совсем другое – наблюдать вживую. Эти люди делали всё, что могли, чтобы у Кореи было своё завтра.

– Мансе!

Когда затих последний звук, Ён всё же шагнул вперёд, привлекая всеобщее внимание.

– Полиция уже идёт сюда! Я видел её по пути!

Активисты даже с места не сдвинулись, лишь ускорили подписание документа. Журналист, стоявший у входа, как и Ён, тревожно с ним переглянулся.

– Так тому и быть, – вздохнул старейшина, сидевший во главе стола. – Мы знали, что подобное случится, и вынесем любые последствия. Мы не совершили ничего противного Небу, мы пытаемся лишь сохранить нашу страну и наших детей.

– Даже славно, если японская полиция отвлечётся на нас и минует студентов, – подхватил кто-то.

Но она не минует, хотел выкрикнуть Ён. Вместо этого он лишь подошёл к Джуну, намереваясь увести его отсюда. В конце концов, что это было за внезапное намеренное жертвоприношение с его стороны? Имело ли оно что-то общее с реальным подвигом людей, сидевших здесь за столом или стоявших сейчас на улицах во имя независимости Кореи, или Джун просто снова изощрённо пытался «удалить себя» из этого мира?

– Ты… – Ён порывисто схватил Джуна за руку. – Если ты искренен, ты не можешь сейчас позволить себя арестовать.

– Как раз потому, что я искренен, я должен это сделать, – возразил Джун. – Я знаю, что произойдёт, и пройду этот путь вместе с людьми, которые имеют смелость творить будущее своими руками. Но ты должен идти. Не повторяй прошлое. За тобой будущее.

Их взгляды встретились. В этот раз оба упрямые.

– Нет, – твёрдо заявил Ён. – Без тебя я не уйду. Давай вместе строить будущее, а?

Джун глубоко вздохнул, окидывая взглядом активистов и снова возвращаясь к Ёну.

– Простите, – Джун поднялся и снова опустился, чтобы совершить самый уважительный поклон.

– Мы понимаем, – ответил старейшина. – Вы оба слишком молоды, чтобы закончить в тюрьме. Прошу, не дайте нашему огню угаснуть. Мансе!

– Мансе! – дружно повторили Ён с Джуном и под хоровое скандирование лозунга пробрались к выходу, журналист поспешил с ними.

– Теперь осталось, чтобы наши делегаты донесли протест против правления Японии на Парижской конференции.

– И наконец-то десятилетняя тирания закончится, – были последние слова собравшихся.

Ён знал, что этого не случится. Корейский вопрос не станет предметом обсуждения на этой конференции, их делегацию даже не пустят на заседание. Но его сородичи будут бороться до конца и обратятся к иностранным журналистам, чтобы открыть миру глаза на то, что происходит. Первое марта 1919 года войдёт в историю, хотя до истинного освобождения Кореи оставалось ещё целых двадцать шесть лет.

Когда Джун с Ёном завернули за угол здания, в двери ресторана уже вломилась толпа японских солдат. Послышались выстрелы. На улице разворачивался ад, которого даже десять судей загробного мира не видали. Мирное шествие заканчивалось бойней. Безоружные люди бежали, проталкивая остальных в толпе, военные стреляли им в спины. Крики не прекращались, как и грохот. Выбирая умереть, встречая смерть лицом, а не спиной, и вместе, а не поодиночке, демонстранты крепко хватали друг друга за руки, мужчины и женщины, и представали перед японскими солдатами.

– Верните нам свободу!

– Свобода! Равенство!

Японские солдаты замерли перед живой стеной. Недалеко отсюда располагались консульства. Но двери их резиденций были плотно закрыты.

– Стреляйте! – раздался приказ.

Джун потащил Ёна прочь от скопления народа. Нет, эти звуки ему будут сниться… Двадцати лет терапии не будет достаточно, Ён пронесёт это через всю свою жизнь.

Ноги не гнулись, и только тёплые руки Джуна удерживали от падения, возвращали к существующей реальности.

– Ён, соберись. Сейчас мы должны выжить, – Джун встряхнул Ёна. – Ты пришёл за нашим будущим!

На улице, куда они выбежали, людей уже почти не было. Живых, во всяком случае. Парни остановились отдышаться, тогда как Ён от увиденного лишь подавился, внутренности попросились наружу. Обезображенные, проколотые и расстрелянные, на улице лежали тела, в них с трудом можно было узнать людей. Ён прикрыл глаза, но это оказалось ошибкой, запахи бросились ему в нос.

И вдруг Джун толкнул его в сторону.

– Полезай! Живо! – скомандовал он, указывая на решётку канализации.

Ён даже не оглянулся, чтобы проверить, в чём дело, доверяя Джуну. Он схватился за решётку и дёрнул её. И в следующую минуту уже спрыгнул в смердящую темноту, решётка за ним закрылась.

Так или иначе, Ён вновь оказался в канализации.

– Джун?

Почему он не спустился следом? Ён в отчаянии попытался ухватиться за решётку, но Джун придавил её ногой. Какого Разработчика?!

Приближался цокот, две вороных и две гнедых ноги промелькнули в поле зрения.

Ён узнал голос. Генерал Сугимото был прямо здесь! В Сеуле! С коротким свистом меч вылетел из ножен и направился к горлу Джуна. Ён зажал себе рот, чтобы не вскрикнуть.

– Корейцы все одинаковые, – сказал генерал.

Ён понял значение фразы по ответу Джуна.

– Ошибка обобщения, – ответил он на корейском, вынуждая перейти на него и генерала.

– Пса, кусающего руку хозяина, забивают.

Генерал что-то приказал, и на суженном до размеров канализационной решётки экране появился молодой японец, которого Ён уже видел в колледже.

– Я думал, ты будешь умнее, – произнёс тот самый жужжащий голос.

Молодой японец, спешившись, обнажил свой клинок.

– Извинись, – дрожащим голосом произнёс он. Похоже, он не хотел убивать Джуна.

Но всё же японец подчинился и замахнулся мечом, и даже Ён понимал, что это было слабой атакой. Джун успел поднырнуть, подхватить оброненный кем-то флаг с сине-красной эмблемой тхэгыкки и толкнуть концом знамени противника так, что тот отшатнулся обратно к лошади.

– Ради тех, кто хочет спасти наше завтра, я не позволю рушить мой мир.

Создатель решил не сдаваться без боя, и на короткий миг сердце Ёна возликовало.

Но затем короткий взмах клинка генерала, и флаг с треском упал наземь.

За биением сердца в ушах Ён не слышал, кричал ли Джун. Он лишь со стороны наблюдал отвратительное кино, не позволяя себе закрыть глаза. Белый рукав, как подбитое крыло, покрывался алым.

Джун снова поднял корейский флаг.

– Завтра наступит, – успел только произнести он.

С лёгкостью, будто разрезал тофу, генерал проткнул Джуна, и тот со сдавленным криком пал перед японцами на колени.

– Закрой глаза, – до Ёна донёсся его хриплый голос, и он послушался.

Ён открыл глаза, лишь почувствовав, что нечто, словно начинающийся дождь, заливает его лицо. С решётки стягивались тёмные капли.

Тяжёлые шаги послышались прямо над головой, и Ён присел в самую темноту, закрывая голову руками.

– Подыхай тут, как грязная крыса, – громыхнул голос генерала.

Цокот копыт удалялся. На улицу опускалась могильная тишина. Ён поднялся.

– Создатель? – жалобно позвал он. – Джун?

Молчание. Ён просунул пальцы сквозь решётку и коснулся Джуна. Никакой реакции.

Создатель умер? Не может быть! Ён не мог поверить. Во что угодно, только не в это. Может, ему нужна срочная помощь? Ён должен был действовать быстро. Он прислушался к улице. Кажется, никого.

Пришлось приложить усилия, чтобы сдвинуть решётку, на которую навалился телом Джун. Наконец она поддалась. Ён подтянулся.

– Джун?! Нет, ты не можешь так умереть, – запричитал Ён, пытаясь приподнять Создателя. – Мы ещё должны спасти мир.

Джун ещё дышал, но так слабо, что любой вздох мог стать последним. А Ён даже не знал, какую из ран ему зажать. Вокруг была пустынная улица, некого попросить о помощи. А если он закричит, то придут японцы и убьют их. Тело Ёна забила крупная дрожь, а по щекам потекли слёзы. От Джуна в его руках послышалось сначала невнятное мычание, а затем Ён наклонился ближе и разобрал слова:

– Надеюсь… ты нашёл ответ… спасти мир. Потому что… я не знаю. Никогда… не знал.

– То есть изначального кода мира нет?! Тогда зачем это всё?

– Вирус… Всё план, чтобы ты… нашёл ответ.

– Но я ничего не знаю! – воскликнул Ён.

– Это не так. Разочароваться… легко. Но я поверил… в тебя. Ты найдёшь ответ. Создатель… больше не нужен мирам…

– Но мне нужен! Мне нужен Ли Джун!

– Спасибо, Ён. Я и не рассчитывал… что ты будешь спасать… и меня тоже.

И незаметное движение груди Джуна остановилось.