Едва Ён с Джуном переступили порог чёрного входа, как со стороны поста охраны послышался нетерпеливый гудок.

Генерал прибыл.

Джун, Ён и Хёнджу переглянулись. Им предстояло ещё переодеться, спрятать книги и встретить генерала с таким видом, будто они только встали с постели. И всё это за считанные минуты.

– Что нам делать? – тревожно спросил Ён. – Мне сбежать с книгами? Я могу найти укрытие у Проводников.

– Нет времени, – покачал головой Джун.

– Что же тогда?

– Ты сейчас поднимешься в мой личный кабинет, – объяснял он, расстёгивая пуговицы рубашки. – У правого края шкафа под ковром есть тайник.

Джун отвязал с торса «Принципы музыкальной науки»[70] и сборники понпхури[71].

– То, что не влезет, засунь между иностранными книгами в шкафу. Запомнил?

Ён запомнил и ощутил, как его руку поддерживающе сжали.

– У тебя получится, – услышал он, когда припустил по круговой лестнице вверх.

Ён, перешагивая ступеньки, взлетел на второй этаж, толкнул дверь и вышел в коридор. Мягкий ковёр под ногами казался болотом. В дальнем конце коридора промелькнула экономка в сорочке; с лампой и кульком она направлялась к лестнице с другой стороны. Никто не ожидал, что генерал заявится в столь ранний час.

Ён по памяти открыл одну из однотипных дверей, чтобы найти ту, которая вела в кабинет Джуна. Выбранная им дверь, к счастью, оказалась верной. Ён заперся и пробежал к правому концу огромного книжного шкафа. О нём же говорил Джун? Положив ценные книги на пол, Ён опустился на колени, рассматривая шкаф. Тот стоял на уголке ковра, блокируя ход к тайнику. Отодвинуть ковёр оказалось непростой задачей, удалось только приподнять лишь его часть.

Ён увидел неровную доску и свободной рукой принялся её отковыривать и складывать в тайник книги. Не успел он сложить и половины, как за дверью послышались голоса. Один, рассыпчатый, явно принадлежал Джуну. Второй, басистый и резкий, похоже, генералу. И был третий, напоминающий дребезжание мухи. Все говорили на японском.

Ён затаил дыхание, пытаясь дрожащими руками положить ковёр на место так, чтобы никто и не догадался, что его только что потревожили. Но оставалось ещё слишком много книг, которые Ён не успел спрятать. А если генерал увидит хотя бы одну в кабинете Джуна, это мгновенный приговор. И почему Джун предложил спрятать их у него в кабинете?! Генерал же, небось, специально и приехал к Джуну, потому что в чём-то его подозревал.

Приближающиеся голоса замерли прямо за дверью. Ён, стараясь не шуметь, начал прятать книги на полках.

– Подождите немного, – сказал Джун на английском. Дальше он сказал что-то про закрывать дверь и про студентов.

– Верно, верно, – подхватил жужжащий голос. – А, Джун, помнишь…

Ён расслышал что-то про «однажды» и профессора Томсона. Пользуясь заминкой, он распределял книги так, чтобы они не бросались в глаза.

Генерал откашлялся, и разговор прекратился.

Ён пытался втиснуть оставшиеся корейские книги под обложки иностранной литературы.

Ключи зазвенели.

Тревожное звяканье перебил тихий женский голос, принадлежащий служанке. А следом голос Джуна.

– Чашечку вашего любимого чая, господин Сугимото?

Раздался довольный смех генерала, и шаги начали удаляться. Чем тише они становились, тем быстрее ослабевали ноги Ёна. В конце концов он осел на пол.

Ён закрыл глаза и постарался дышать медленно. Нужно было прийти в себя, чтобы закончить начатое.

Он начал раздеваться, пытаясь сконцентрировать ощущения на кончиках пальцев. Рубашка шершавая. Кожа мягкая и тёплая. Верёвка колючая. Книга… Ён провёл пальцами по желтоватой обложке. «Исторические записи о Трёх государствах»[72], древнейшие записи о Тангуне, духах и прочих силах природы. В груди разливалось странное чувство из смеси болезненной тоски и сожаления. Представить, что эти книги могли быть сожжены, исчезли бы навсегда… Словно бы кусочек сердца вырван и раздавлен. Ён не мог не проникнуться сочувствием к Создателю. Его апатия и безэмоциональность были объяснимы. Что, если пытаешься спасти эти книги, раз за разом, но их всегда сжигают? На какой раз сдался бы сам Ён? Неудивительно, что Создатель устал, даже, наверное, банально эмоционально выгорел.

Ён быстро спрятал оставшиеся книги и после привёл одежду в порядок. Тут снова раздался перезвон ключей за дверью. Ён попытался залезть под стол, но умещался он там с трудом.

Вошла Хёнджу и шёпотом позвала:

– Чего так долго? – бросила она тем же тоном пренебрежения, каким общалась с ним начальница-Хёнджу, только тише. – Солдаты собираются осматривать комнаты студентов и работников колледжа. Тебе надо поспешить.

О, нет, опять бегать.

Хёнджу бросила полосатую пижаму Ёну в лицо. От одежды исходил тонкий аромат землисто-сладкой хризантемы и смолянисто-хвойной сосны. Запах Джуна.

– Быстрее, – прошептала Хёнджу, вцепившись ему в рукав. – Есть проход от нашего дома к колледжу. Твоя комната – третье окно слева. Сможешь пройти незамеченным.

Она вывела Ёна из дома через боковую дверцу, и он, втянув голову в плечи, юркнул наружу. Через сад он двигался перебежками, стараясь держаться в тени и ощущая, как каждый шаг отдавался в рёбрах.

Уже у самого прохода к колледжу он заметил большую человеческую фигуру. Не успел испугаться, как узнал Проводников. Суён была мрачнее тучи, Кичхоль о чём-то тихо переговаривался с Джи Сокджином, а Нангиль так и вовсе был со следами копоти.

– Вы в порядке! – шёпотом воскликнул Ён с облегчением.

– Церковь… – выдохнул Нангиль. – Сожгли.

– Убежища больше нет, – печально произнёс Кичхоль. – Нам некуда сейчас идти.

– Здесь генерал Сугимото, – быстро проговорил Ён, делая знак, чтобы они пригнулись. – Вам нельзя сейчас оставаться здесь!

– Мы уже видим, – мрачно сказал Джи Сокджин.

– Обратной дорогой не вернёмся, – встревожилась Суён. – Солдаты прочёсывают улицы. Мы едва ушли.

– У вас получилось спасти что-нибудь? – спросил Кичхоль, и все с надеждой посмотрели на Ёна.

– Да! Да, нам удалось.

Щелчок каблуков на гравии. Хлопнула дверь.

– Пригнитесь! – шепнул Джи Сокджин.

Ён рухнул на холодную землю за куст.

– Кто? – одними губами спросила Суён.

– Генерал… и Ли Джун. Они вышли.

– О нет, – застонал Ён. – Если я не буду в своей комнате… Будут проблемы.

– Давайте ползком тогда, – скомандовал Кичхоль.

Они поползли. Между кустами – голая дорожка: десять шагов открытого места.

– Эй! Кто там?! – окрик на японском.

Проводники, как по команде, застыли. Бесконечно долгую минуту японец вглядывался во двор, а потом развернулся и ушёл.

– Где твоя комната? – шёпотом спросил Кичхоль.

– Третье окно слева.

– Я тебе помогу.

– А вы? Куда вы денетесь?

– Спрячемся в дровнике, – быстро бросил Кичхоль. – Не думай об этом пока что.

Кичхоль подсадил его почти рывком – Ён не сразу нашёл хват в раме, после чего толкнул створку. Послышался скрип.

– Кто здесь?! – очередной окрик, теперь уже у самого угла здания.

Ён стремительно подтянулся, нырнул в свою комнату через окно, рухнул на пол. Ладони вспыхнули болью с новой силой.

Он замер, посчитал в голове до трёх и прислушался к звукам снаружи. Заметили ли Проводников? Кажется, всё тихо.

Пора было переодеваться.

Ён ощущал некое кощунство, надевая пижаму Джуна, но появиться в одежде со следами пота и земли было всё равно что сказать японцам: смотрите, я не спал ночью, а шлялся где-то вместе с активистами, угадайте, откуда грязь. Поэтому Ён всё же переоделся. Пижама Джуна была немного коротка в штанинах, но ничего не поделать.

Именно так, с обнажёнными щиколотками, Ён предстал перед японцами в общей комнате с десятью другими студентами.

Их выстроили в линейку вдоль дверей. Пока один японец с мечом за спиной вышагивал перед юношами в пижамах, сверля каждого кровожадным взглядом, два других солдата переворачивали постели, осматривали тумбочки, вытряхивали личные вещи. Откуда-то послышался девчачий визг. Должно быть, с девочками солдаты тоже не церемонились. В голову тем временем лезли не менее мрачные мысли. Ён не особо представлял, как жил местный Ён до сих пор. Что, если у него обнаружат какие-то вещи, которые сочтут за доказательства его связи с ополченцами?

В проёме показались трое. Генерал Сугимото, Джун, за что-то того благодарящий, и молодой японец в штатском. Японцы отдали честь своему главнокомандующему и о чём-то доложили. Ён же старался держать ладони так, чтобы не привлекать к ним внимания.

Генерал смерил взглядом Джуна, и Ён покрылся мурашками вместо него, однако сам Джун держался невозмутимо. Не похоже, что его вообще волновала хоть какая-то реакция генерала. Тот тоже это чувствовал, и ему это не очень нравилось.

Генерал что-то приказал, и солдаты снова отдали честь. Джун же безропотно кивнул. Японец с мечом оглядел юношей, и налитые кровью глаза остановились на Ёне. Солдат грубо подтолкнул его, приказывая, наверное, идти впереди. Видимо, его собирались допрашивать. Дело было плохо, потому что стоит Ёну раскрыть рот, как его раскусят. Он же не говорил на японском, а это от него явно ожидалось.

Рядом возник Джун. Поговорил о чём-то с солдатом, после чего двинулся первым.

Ён разрешил Джуну бросить его, когда станет сложно, но тот всё ещё приходил на помощь, рискуя собой и своей политикой невмешательства. Поступал ли Джун так по инерции или считал, что так правильно? Или, может, действительно хотел помочь? Для Ёна это было загадкой посложнее, чем откуда берётся ненависть генерала. Тот явно просто упивался властью. Это как дважды два четыре.

Джун открыл дверь, приглашая пройти больше японца, чем Ёна, в небольшой класс. Солдат подтолкнул Ёна, тот едва не налетел на стол. Несмотря на это, взгляд японца выбрал новую цель. В аудитории стоял господин Мун, и Ён как-то сразу понял, что Джун этого не ожидал.

Господин Мун держал руки за спиной, глаза его нервно забегали. Японец осклабился, рванул к учителю и стукнул того по рукам. На пол что-то упало. Приглядевшись, Ён понял, что это маленький флажок с красно-синим тхэгыкки, символом Кореи, который использовали до оккупации и который потом станет официальным флагом. Учитель Мун был активистом, ратовавшим за независимость Кореи, и этот флажок был лучшим доказательством. Реакция японского солдата не заставила себя долго ждать. Он ударил Муна локтем в челюсть, и тот с противным хрустом впечатался в стену. Окно задрожало. Учитель Мун осел, пуская кровавую слюну. Но прежде чем солдат успел открыть рот и позвать начальство, Джун подошёл к нему и склонился, шепча что-то на ухо. Японец заинтересованно осмотрел Джуна с ног до головы.

– Сколько? – Ён понял вопрос японца.

Последовал короткий диалог на таких интонациях, будто Джун с солдатом обсуждали погоду, а не судьбу человека. Как позже узнал Ён, Джун говорил, что флажок этот они нашли на территории колледжа, и, чтобы не развращать умы студентов, он лично попросил учителя Муна спрятать его. Сейчас Мун хотел отнести флаг к генералу с докладом. Господин Мун, шепелявя из-за прикушенного языка, подтверждал слова Джуна. Джун просил солдата не придавать этот инцидент огласке и предлагал взятку. Японец было покачал головой, но Джун всунул ему в карман толстую катушку иен. Тогда солдат пожал плечами и вышел. Учитель Мун с трудом поднялся и схватил Джуна за руку обеими руками.

– Спасибо, профессор Ли, – вздохнул он. – Хотя я и следую учению Небесного пути[73], любить одинаково всех людей бывает сложно. Ещё раз спасибо. Если переживём сегодняшний день, я хочу обязательно с вами переговорить.

Джун только кивнул на это, после чего учитель Мун ушёл в подсобку вытирать лицо. А Джун подобрал флажок и без промедления замазал его чернилами.

– Ты в порядке? – раздался голос Джуна, и Ён вздрогнул.

– Кажется.

Ён пристально посмотрел на Джуна. Тот вёл себя иначе, чем обычно: проявлял инициативу вместо обычной отстранённости.

– Солдаты проведут тут весь день. Тебе нужно идти и подготовиться к занятиям, – Джун поднял голову и посмотрел прямо на Ёна. – Просто учись, словно ничего не происходит.

Но делать вид, что ничего не происходит, было сложно. Все были на пределе из-за присутствия японцев. Те вламывались прямо на урок и уводили учащихся на допросы. Когда студенты возвращались, их лица часто были в слезах, ссадинах и синяках. Кто-то не возвращался вовсе. Все переглядывались, но не задерживались взглядами друг на друге, будто это тоже было опасно. Никто особо не разговаривал, и лекции не слушали. Учителя тоже говорили, запинаясь, иногда срывались на впавших в прострацию и затаившихся студентов. Самым спокойным был Джун. На фоне всех событий его голос, рассказывающий о философских подтекстах в классике зарубежной литературы, воспринимался как накатывающие на берег в ночи морские волны.

Ён оглянулся: все слушали его затаив дыхание. У кого-то даже на глазах были слёзы. Рассказывать и вселять спокойствие Джун умел. Наверное, неудивительно, ведь все умиротворяющие штуки, например, шелест травы, стрёкот цикад тоже прописал Создатель.

– Коллеги, – внезапно в его голосе появились требующие внимания нотки.

Студенты, к которым обратились на равных, встрепенулись.

– Я скажу это только один раз, поэтому слушайте внимательно. Мир сложный. Чем сильнее пытаешься его понять – тем с большим разочарованием можно столкнуться. Чем важнее для тебя что-то, тем труднее бывает это защитить. Бывают дни, когда безысходность побеждает, и правда кажется, что завтра просто не наступит. Даже может не хотеться, чтобы завтра наступало. Но помните вот что: самый тёмный час – перед рассветом.

Студенты внимательно слушали.

– День и ночь сменяют друг друга постоянно, счастье и несчастье тоже. Так было на протяжении всей истории человечества. Но люди нашли то, что помогает им согреться даже в самую пугающую и холодную ночь. – Джун выдержал паузу. – Это любовь. Разнообразные варианты любви человека к человеку, будь то родительская или дружеская, или романтическая, помогают держаться и не плутать во тьме. Маяк в море безысходности. Держитесь людей, которые вам дороги, заботьтесь друг о друге – и вы сможете найти смех и радость там, где кажется, что остались только горе и страдания. На этом урок закончен.

Джун собрал вещи со стола и стремительно вышел. После сказанных им слов в классе возобновилось шушуканье, и атмосфера больше не казалась такой напряжённой.

Японцы покинули колледж, среди студентов недосчитались пяти человек, ещё три преподавателя тоже пропали. Но первую бурю колледж пережил.

Пока одни сели за домашние задания, а другие стояли в коридорах, обсуждая, что профессор Ли Джун направился в полицейский участок, чтобы вернуть студентов и преподавателей, Ён пошёл искать Проводников. Он знал: нельзя рисковать всем сразу, поэтому просил прийти по одному, незаметно, чтобы никто не выдал их присутствие в доме Джуна. Проводники появлялись один за другим. С каждым прибывшим напряжение в груди слегка отпускало.

Спустя два часа вернулся и Джун. На этот раз с хорошими новостями – всех задержанных освободили.

В доме вскоре накрыли стол, и меню не оставляло сомнений: это был праздник по-корейски. Жареный рис с овощами, запечённый батат, лапша из картофельного крахмала, пряный хэгуксу, холодный нэнмён, кимчхи – блюда наполняли комнату тёплыми ароматами. Никто не говорил этого вслух, но все знали, что сегодня они празднуют маленькие победы: удалось спасти книги от сожжения, удалось вернуть своих, удалось дожить до вечера.

Не сговариваясь, все проигнорировали европейский стол и расположились на полу. В этот вечер не было ни старших, ни младших: и студенты Ён и Суён, и взрослый Джи Сокджин, и даже сам Джун, Создатель, сидели рядом, будто равные. Создатель даже сам разливал всем напитки.

Джи Сокджин рассказывал очередной случай из своей бурной журналистской молодости – про то, как однажды по ошибке опубликовал передовицу вверх ногами. Он, кажется, сам давно перестал находить эту историю смешной, но для остальных она была чем-то вроде доброго ритуала. Суён не сдержалась и фыркнула так громко, что рис брызнул дугой на стол и Проводников. Все застыли на миг, а потом разразились смехом. Кичхоль засуетился, вытирая стол тряпочкой и одновременно бурча, что это была его единственная чистая рубашка. Это рассмешило всех ещё больше, потому что на нём была рубашка Ли Джуна, и она трещала каждый раз, когда Кичхоль двигался, а пуговицы будто были готовы катапультироваться в любой момент.

Потом все начали вспоминать любимые блюда из детства, потом обсуждать виды кимчхи, затем и вовсе спорили, кто более меткий, из-за чего угол комнаты оказался закидан бумажками, которые не попали в вазу. Разговоры петляли между беззаботностью и серьёзностью, но никто не поднимал тему завтрашнего дня.

Проводники с Хёнджу, наевшись досыта, начали играть в чам-чам-чам и другие игры. Ещё одна маленькая мечта Ёна исполнилась.

Он сам устроился на полу, прислонившись к дивану, и неспешно пил горький кофе, в который кинул льда на удивление всем присутствующим.

В комнате не стихал смех.

Шёл последний вечер февраля.

Ён обернулся и увидел в кресле Джуна, который вновь сел в отдалении от всех, словно не считал себя частью компании. Недолго думая, Ён подсел рядом, на подлокотник, и Джун устремил на него взгляд чернильных глаз.

Какое-то время они молчали – и было в этом молчании больше ясности, чем порой в сотне разговоров. Бывает, просто понимаешь: этот человек – уже часть твоей жизни. Как говорится, есть вещи, которые невозможно пережить вместе и при этом не подружиться. Украсть из храма книги и убегать под пулями – точно одна из них.

– Ты сегодня поступил как человек, – сказал Ён негромко.

– Что ты имеешь в виду? – Джун приподнял бровь.

– Ты захотел спасти господина Муна. И спас. Захотел спасти своих коллег и студентов – и спас. Не остался в стороне. Не спрятался за фразами о «невмешательстве» или «не моём испытании», а просто поступил как тебе хотелось.

Джун помолчал.

– Полагаю, ты прав, – неспешно протянул он, словно бы пробовал эту мысль на вкус. – Как Создатель я тоже, бывало, вмешивался. Но действовал всегда из расчёта, чтобы позже случилось то, что было должно. А сегодня я впервые просто хотел защитить то, что мне дорого.

Джун вдруг хмыкнул, и на его губах появилась лёгкая улыбка, немного несвойственная ему.

– Это было приятно. Просто взять и сделать, – кивнул Джун. – Я всегда пытался думать наперёд, просчитывать все вариации исходов. Только это же не значит, что я сегодня совершил правильный поступок…

– Это как раз по-человечески! – воскликнул Ён. – В этом и есть суть. Мы никогда не можем знать наверняка, правы ли мы, поэтому лучшее, что мы можем сделать, это принять какое-то решение и жить с его последствиями.

– Звучит тревожно.

– А к чему тебя привело твоё вечное планирование? К выгоранию и одиночеству. Важно позволить людям быть собой. И не брать на себя ответственность за чужие выборы, даже за выборы близких людей. Твоя задача как человека – принимать решения за себя, а твоего близкого – тоже принимать решения за себя. Никто среди взрослых людей не должен ждать, что появится некий Создатель и решит всё за него. Это ключ к спокойной и счастливой жизни. Как я его вижу, по крайней мере.

– А если я всё же ошибся? И моё спасение студентов сегодня обернётся ещё большими потерями завтра?

– Тогда я буду рядом, чтобы поддержать тебя. И будем жить с этим.

Ён вытянул ноги, усаживаясь комфортнее.

– Я знаю, почему ты стал вирусом, – вдруг сказал Джун.

– Почему?

– Твоя жажда жить. Какая бы ни была ситуация – ты встаёшь. Ты как…

– Как Терминатор? – с надеждой спросил Ён. – I'll be back?

– Я хотел сказать – как солнце, но если тебе это ближе…

– Спасибо, что не неваляшка.

Джун спросил:

– Почему ты так сильно хочешь жить?

Ён пожал плечами.

– Потому что… почему бы и нет? По ту сторону ничего нет. Ни боли… ни радости. Кофе тоже не будет. Супа сундэ не будет. Моего любимого шоу не будет. Знаешь, есть люди, которые хотят стать великими, знаменитыми… Писатели, например. Пишут книги в надежде на славу, – он задумался. – А я просто Хан Ён и хочу свои простые радости.

Ён не смог удержаться от шутки в голове, представляя, что пришёл в клуб анонимных жизнелюбов.

– Например, хочу узнать, понравится ли мне кататься на сноуборде. И понравится ли мне книга, которую я купил перед тем, как попал сюда.

Джун кивнул, но, похоже, больше своим мыслям, чем Ёну.

– А тебе? – спросил Ён. – Что тебе нравится, Ли Джун? Не как Создателю. А тебе… просто.

Джун долго и сосредоточенно смотрел на Ёна.

– Пока не знаю, – и добавил: – Люди кажутся интересными. Твое жизнелюбие выглядит привлекательно.

Ён на мгновение смутился. Когда-то он и представить не мог, что его будут ценить именно за эти качества. А потом вдруг посмотрел перед собой и увидел парня. Обычного, которому просто нужен рядом друг. Он сжал ладонь Джуна.

– Из тебя получится восхитительный человек, – улыбнулся Ён. – Просто… слушай своё сердце. А не голову. Что ты хочешь сделать?

Джун не ответил и посмотрел на Проводников, которые теперь играли в 3-6-9[74].

– Идём, проверим, кто из нас дольше продержится, – и Ён вернул Джуна компании.

Когда Джун проиграл впервые где-то на цифре триста тридцать три (все уже порядком устали вести счёт к этому моменту), он вдруг возмутился.

– Нет-нет, я не ошибся! Я всё просчитал, – пробормотал он, нахмурившись.

– Просчитал, да, – хмыкнул Нангиль. – Только обсчитался.

– Не мог, – возмутился Джун. – У меня идеальная память.

– У тебя идеальная уверенность в себе, – вставила Хёнджу, пряча улыбку.

– У меня идеальные аргументы, – не сдавался Джун.

Все за столом разразились смехом.

– Запишите дату, – сказал Ён. – Великий и непогрешимый Ли Джун проиграл. Исторический момент.

– Вы просто все сговорились, – буркнул Джун, но глаза у него смеялись.

Остаток вечера его дразнили «великим стратегом», а Ён веселился втихую, потому что только он знал, насколько смешная это была шутка относительно Создателя.

Этот вечер оказался первым тёплым за всё время, что Ён провёл в этом путешествии.

А завтра… завтра было первое марта.