Чтобы проследить жизнь Ван Жэньюя, нам нужно проделать путь в 350 километров на запад от Сианя по древней дороге, ведущей из Ганьсу в Сычуань. Лисянь когда-то был крепостью, воздвигнутой у слияния рек Ханьшуй и Янцзы. Громоздящиеся на скалах остатки укреплений возвышаются над равниной, которая связывает речные системы Янцзы и Хуанхэ. Будучи в прошлом крепостью, построенной при империи Цинь, сегодняшний Лисянь представляет собой современный город, хаотично расположившийся на плоской равнине между рядами бурых холмов, за уступами которых гряда за грядой возвышаются скалистые хребты, упирающиеся в Тибетское нагорье. Характеризуя сто лет назад неоднородный местный ландшафт, британский востоковед Эрик Тейкман‹‹3›› писал: «Здесь голые лёссовые холмы центральной части провинции Ганьсу с их безводными равнинами уступают место поросшим густой растительностью горам, где воды в избытке». Это — знаменитая «земля к западу от перевала», которая большую часть ранней истории Китая оставалась приграничьем, периферией, откуда открывался совсем иной взгляд на Срединные земли.
В деревеньке Чжаньлун, расположенной в нескольких километрах от Лисяня, стоит мемориальная стела в честь Ван Жэньюя, своего рода «эпитафия духовного пути»‹‹4››. В 984 г. его внук воздвиг этот памятник на родине деда; выбитая на камне надпись, составленная одним из его верных учеников, повествует о жизни наставника. Стела, покоящаяся на потрепанном черепаховом постаменте, и сегодня возвышается внутри небольшого участка, огороженного стенами. Текст, пострадавший от времени, но все еще читаемый (местные любители старины, преданные своему делу, уже давно сделали транскрипцию), потрясающим образом позволяет глазами очевидца взглянуть на тот век хаоса, который наступил за падением империи Тан. Его открывают слова внука Ван Жэньюя: «Мой дед прославился среди потомков как человек исключительной мудрости… Он состоял на службе у нескольких правителей… Он заслужил уважение высших лиц государства и всегда берег высокое достоинство государственного мужа…»
Время рождения Ван Жэньюя выпало на 880-е гг., когда в Китае шла борьба за высшую власть, которую начал Хуан Чао. Его клан был родом из Тайюаня. Это была старая помещичья семья, которая некогда связала свою судьбу с восходящей звездой Тан и перебралась на юг, в приграничные округа, во время расцвета империи. Жизненный путь Ван Жэньюя, забытый на многие столетия, уже в наше время был реконструирован по сохранившимся фрагментам усилиями Глена Дадбриджа, которому и принадлежат приводимые ниже переводы. В нем можно рассмотреть образ человека X в. — воина и администратора, который проводил свои дни, занимаясь наукой, поэзией, музыкой и войной. Биография Ван Жэньюя в подробностях раскрывает перед нами нравы и мысли, систему знаков и символов, чувства и воспоминания — иными словами, весь внутренний мир человека. Для этого исторического периода, причем применительно к любой стране, а не только к Китаю, подобные памятники остаются большой редкостью. Субъективность этого нарратива — не литературный прием, а фиксация реальных человеческих переживаний. Это то, что мы неизменно надеемся обнаружить, изучая своих предшественников.
Ван Жэньюй рано осиротел и воспитывался старшим братом во времена, когда «танская эпоха завершалась хаосом и горем». Он был обитателем китайской окраины, а не столицы, и это открывало перед ним уникальную возможность фиксировать события глазами внешнего наблюдателя. Кроме того, он не относился к типичным представителям правящего ученого класса. По сообщению внука, в молодости Ван Жэньюй был довольно диким юношей, который не сразу и с большим трудом осознал ценность образования:
Не имея учителей и друзей, которые могли бы дать его жизни правильное направление, он проводил все свое время за охотой и развлечениями. В возрасте 25 лет у него не было ни малейшего представления о книжной премудрости. Но однажды во сне он увидел в водах реки Сицзян мелкие камни‹‹5››, которые были покрыты письменами. Он собрал их и проглотил, а когда проснулся, его ум открылся для познания…
Навязчивое сновидение о камешках из реки, по словам Ван Жэньюя, осталось с ним на всю жизнь. С того момента он ощутил всю важность учебы и «со всей энергией» погрузился в изучение конфуцианских текстов, причем «после первого же прочтения ему показалось, что он знал их всегда». Таким образом, пусть и с опозданием, но его жизненный путь был определен: ему предстояло стать «благородным мужем» (понятие, тесно связанное с конфуцианскими представлениями о культурности и воспитанности). Принятый на службу местным военачальником, он быстро поднялся по карьерной лестнице, сменив несколько высоких постов. Так начиналась жизнь, полная действий и размышлений и к тому же отмеченная непоколебимой верностью и моральной целостностью. Но, как отмечает его внук, в те времена «искусство управления и наставничества пребывало в глубоком упадке». Соответственно, образованные классы не могли не задумываться об этом. Что нужно сделать для его исправления? Как традиционалист-конфуцианец должен следовать Пути, когда государству грозит распад? Каким образом нужно использовать свои таланты на службе государству, чтобы передать потомкам ценности цивилизации?
В течение десяти лет Ван Жэньюй служил министром в государстве Шу в Сычуани. В 907 г., после свержения последнего танского императора, некий местный разбойник, контрабандист и головорез заявил претензии на императорский титул и с боями добился контроля над всем северо-западным регионом, основав в конце концов собственное царство со столицей в Чэнду. Ван прослужил этому государству десять лет, начав с должности местного командующего и поднявшись до видного царедворца. Став близким другом одного из последующих правителей, Ван Жэньюй участвовал в воссоздании при дворе атмосферы эпохи Тан, включая учреждение ученой академии, восстановленной в подражание знаменитой танской академии Ханьлинь.
Во время военных походов и служебных поездок Ван Жэньюй, человек огромной физической силы и неутомимого любопытства, научился глубоко чувствовать природу и людей своей страны. Когда позволяло время, он взбирался на горы и исследовал дикие тропы западного Китая. Сохранившиеся отрывки его воспоминаний дают представление о широте его интересов, включая ярко выраженную и даже философски окрашенную заботу о благополучии животных.
В одной из историй рассказывается об обезьянке‹‹6››, которую он получил в подарок от охотника и попытался приручить. Удивленный ее «хитроумием», он назвал обезьянку Е Кэ, что означает «дикий гость»[58]. Но в штабе, где Ван служил адъютантом военного наместника, обезьянка проявила свой вредный характер. Она визжала и кусалась, швырялась кусками черепицы, а однажды разнесла вдребезги кухню его начальника. Ван был единственным человеком, которого она слушалась. В конце концов, потеряв терпение, Ван приказал выпустить своего невоспитанного питомца на свободу. Обезьянку отвезли за 50 километров от дома, но уже на следующий день Е Кэ вновь оказался у дверей Ван Жэньюя. После этого Ван лично доставил зверушку в верховья реки Ханьшуй — так далеко, что та не смогла бы найти дорогу назад. Перед тем как окончательно расстаться с любимцем, Ван Жэньюй повязал обезьянке на шею красную шелковую ленточку и сочинил поэму об их дружбе. Через год, отслужив положенный срок, Ван, вновь проезжая через долину Ханьшуй, наткнулся на стаю обезьян, которые спустились к ручью напиться. Среди них оказался и Е Кэ. Он висел на дереве, и на нем все еще болталась потрепанная лента из красного шелка. В пленяющем отрывке Ван Жэньюй описывает момент узнавания, реакцию Е Кэ и его врезавшийся в память жалобный стон, когда они вновь расстались.
Я позвал его, и в ответ он несколько раз крикнул. На какое-то время я остановил коня, и тут черты Е Кэ исказила тоска. Когда же я тронул поводья, чтобы ехать дальше, он с жалобными криками убежал прочь. И пока я карабкался по горной дороге, обходя впадины и ручьи, мне слышались всхлипы, которые, похоже, шли прямо из его разбитого сердца. И тогда я сложил второе стихотворение о нем…
На приволье и в свете луны ему снится старая клетка…
Крик, исполненный боли сердечной, отзывается в облаках:
Год прошел — где теперь его старый хозяин?
То, как Ван Жэньюй описывает поведение обезьянки, характеризует его чуткое отношение к чувствам не только людей, но и животных. Здесь мы вновь сталкиваемся с чем-то напоминающим тот дискурс, о котором ничего не было слышно, по-видимому, со времен позднеримских неоплатоников, подобных Порфирию. В западном мире Аристотель ранее отрицал любую возможность этически уравнять людей и животных. Подобным образом поступает и еврейская Библия, утверждая, что животные существуют для пользы людей точно так же, как растения существуют для пользы животных. Но в Древнем Китае существовали иные мнения. Философ Мэн-цзы, например, описывал гуманное отношение человека к животным в следующих словах: «Добропорядочные мужи по отношению к зверям и птицам держат себя так: когда те живы, они любуются ими, но, когда тех умерщвляют, они не выносят этого зрелища. Слыша их вопли, добропорядочные мужи не в силах вкушать их мясо» (Мэн-цзы, 1.7)[59].
Ван Жэньюй с удивлением обнаружил, что наблюдать за повадками приматов столь же интересно, как и за обыкновенными людьми. Он убедился, что ощущает родство с ними вопреки видовым барьерам, проводя аналогию, например, между семейными узами в сообществе приматов и в человеческом социуме. Что же означает быть человеком? И что отделяет людей от животных? Находясь в западном Китае и приняв участие в охоте на золотых курносых мартышек, чьи нежные шкурки пользовались большим спросом (из них изготавливали наволочки для подушек высокопоставленных сановников), Ван Жэньюй рассказывает об одном самце, которого подстрелили отравленной стрелой, и о реакции животного на смертельную рану: «Его брови сморщились, взгляд поник, он мучился от тошноты и стонал точь-в-точь как человек». Особенно глубоко впечатлил Вана вид испуганных обезьяньих младенцев, «которых невозможно было оторвать» от умирающей матери. «Значит, семейные узы у животных столь же сильны, как и у людей», — думал он. «Гуманный человек, увидев эту картину, не смог бы заставить себя спать на их шкурках или есть их мясо. А у того, кто не чувствует сострадания, должно быть железное или каменное сердце: такие люди ничем не лучше диких зверей».