Иногда в историческом повествовании довольно трудно выделить отдельные периоды. Согласно нынешней историографии, империя Тан пресеклась в 907 г., а в 960 г. была провозглашена империя Сун. К 979 г. она смогла утвердиться у власти, а окончательная ее победа датируется 1005 г. Но между этими двумя вехами зияет довольно продолжительный и полный кровавых событий пробел. В число пяти династий, которые дали современное название той эпохе, входили монаршие династии, правившие в государствах Поздняя Лян (907–923), Поздняя Тан (923–936), Поздняя Цзинь (936–947), Поздняя Хань (947–951) и Поздняя Чжоу (951–960). За каждой из них стояло крупное государственное образование с миллионами подданных, армиями и гражданскими службами. Все они стремились развивать торговлю, пытались создавать благоприятный климат для занятий искусством и наукой, предпринимали серьезные усилия для передачи «нашей культуры» следующим поколениям. Причем, помимо них, существовало еще около десятка более мелких царств — каждое тоже со своими правящими кланами, полководцами, мятежниками, разбойниками и сатрапами, заявлявшими о намерении «восстановить миропорядок». Из этой пестроты со временем родится обновленный Китай раннего модерна, но в тот период ни у кого не было уверенности в том, что страна вновь воссоединится под властью правителя-мудреца, обладающего Небесным мандатом. И хотя описываемая здесь эпоха раздробленности не вызывает особого восхищения у историков, она столь же увлекательна, как и любая другая эпоха в истории Китая.

Различные люди по-разному восприняли конец империи Тан. Были среди них и те, кто решил вовсе уйти от мира. Художник Цзин Хао^{‹‹1››}, например, бежал от политической смуты в горы Чжунтяо, расположенные к северу от Хуанхэ в провинции Шаньси, где зажил жизнью обычного крестьянина. Он рисовал и писал трактаты о китайском пейзаже, подчеркивая его великолепие и незабываемую красоту, воспевая крутые утесы, водопады и бурлящие потоки — тот мир природы, в котором человек настолько мал, что почти незаметен, а все его свершения преходящи и недолговечны. Здесь Цзин Хао разработал идеи, которые лягут в основу самой влиятельной школы живописи Китая. Именно он начал дискуссию о природе реальности и об исчезновении мирских желаний при погружении в возвышенные красоты пейзажа. С того времени и по сей день это одна из ключевых тем китайского искусства. Как писал танский поэт Ду Фу, «страна распадается с каждым днем, но природа — она жива»[57].

Для других, несмотря на неопределенность будущего, единственно правильное поведение заключалось в том, чтобы оставаться вовлеченным в происходившие вокруг события, сохранять конфуцианское благородство и действенно беречь идеалы «нашей культуры». Показательным примером такого поведения служит судьба одного замечательного человека, жившего в 880–956 гг., в самый разгар смуты. Как лишь недавно удалось узнать из сохранившихся текстовых фрагментов, Ван Жэньюй^{‹‹2››} успел послужить четырем из пяти перечисленных выше государств периода Пяти династий, а, по словам внука этого человека, «слава его имени сияла при семи дворах». Будучи очевидцем катастрофических событий, сам он, скорее, ощущал себя носителем старых добродетелей и идеалов государства, а не «последним из римлян», как Брут в эпоху кровавой гражданской войны. Но в то же время жизнь Ван Жэньюя указывала на переход к новой эре, угасание старого мира Тан и рождение иного, более эгалитарного и меритократического порядка. В нем, как ожидалось, должны будут появиться не только новые властители, но и новые формы общества, а на смену преданности правившей в государстве династии придет более мощное чувство — преданность самому Китаю.