Для семей, подобных клану Ду, время эндшпиля подошло в 870–80-х гг. Последние десятилетия империи Тан сопровождались серией тяжелых ударов. Огромные богатства, полученные в результате разорения буддийских святынь, предоставили императорской семье и аристократии средства для оплаты войск и помогли удержать власть в краткосрочной перспективе, но с их помощью невозможно было решить проблему усугубляющегося экономического кризиса. В 860 г. на границах вспыхнули новые солдатские мятежи, а внутри страны непосильный налоговый гнет и трудовые повинности спровоцировали крестьянское восстание. Одна из повстанческих групп, назвавшая себя «армией справедливости», объединила в своих рядах более 200 тысяч крестьян, бродяг, нищих и пиратов. К тому моменту империя была слишком растянута географически, и в приграничных провинциях начались войны за отделение. За ними последовали засухи, наводнения и голодовки. В 870-х и 880-х гг. повсеместно распространилась вера в то, что Небеса недовольны и что правящая в империи Тан династия Ли утратила свой Небесный мандат на высшую власть.
Последней каплей стало мощное антиправительственное выступление Хуан Чао — финальный спазм немыслимого насилия, во многих отношениях сравнимый с восстанием тайпинов, начавшимся спустя тысячелетие и ставшим самой кровавой войной XIX в. В 870-х гг. одновременно сложились несколько крупных разбойничьих армий, причинами появления которых стали череда неурожайных лет подряд и стойкое нежелание правительства снизить налоги. Раньше в подобных случаях танские власти находили силы справиться с голодом, распределяя зерно из государственных зернохранилищ, где сосредотачивались излишки продовольствия, а также вводя жесткое регулирование цен. Но на этот раз они потерпели неудачу.
Хуан начал свое восстание в 874 г. в Хэнани — в провинции, которая с древнейших времен и вплоть до XX в. оставалась колыбелью множества крестьянских бунтов. Харизматичный и не чуждый позерству, умеющий обращаться с мечом и арбалетом, Хуан Чао в придачу неплохо владел пером. Он был родом с побережных областей провинции Шаньдун, где его семейство на протяжении нескольких поколений промышляло незаконной торговлей солью и пиратством. По сути, это был разветвленный и могущественный клан контрабандистов. Будучи одним из восьми братьев, Хуан Чао несколько раз пытался сдать государственные экзамены и неизменно проваливался; это еще одна удивительная параллель с судьбой Хун Сюцюаня — вождя тайпинского восстания XIX в., обратившего в конце концов свою ярость против того самого правящего класса, частью которого он когда-то надеялся стать. Вначале главным мотивом, толкавшим Хуана к действию, был голод. Оглядываясь назад, следующее поколение китайцев вспоминало те дни как время отчаянной нехватки продовольствия, когда миллионы отощавших людей становились разбойниками, банды которых сливались в настоящие армии повсюду — от южных субтропиков до восточного побережья и центральных равнин Хэнани.
Повстанцы Хуан Чао были хорошо организованы и уверены в своей правоте: в новом грамотном мире эпохи Тан они распространяли воззвания, напечатанные на ксилографе, в которых выступали против коррумпированных и жадных чиновников, чрезмерных налогов и несправедливых приговоров. Мишенью их гнева становились «достойные, выдающиеся, талантливые люди, которые разъехались по своим поместьям вместо того, чтобы открыто возмутиться бедственным положением дел».
В течение нескольких следующих лет Хуан вел ожесточенные бои на обширных пространствах от центральной равнины до Чжуцзян — Жемчужной реки. Это был настоящий танский Спартак, бросивший свои силы против отрядов местной знати и императорских армий. Иногда он терпел поражения, но за семь лет бесконечных сражений этого вожака ни разу не удалось загнать в угол, а его бойцы сохраняли преданность предводителю. Зимой 879 г., приняв титул «Великого полководца, штурмующего небо», он со своими войсками атаковал Кантон, богатейший порт танского Китая, склады и амбары которого ломились от товаров, привезенных купцами с Суматры, из Индии и государств Персидского залива. После продолжительной осады сопротивление защитников города было сломлено, а наказанием за их упорство стала ужасающая резня, жертвами которой, по сведениям арабских летописцев, пали 120 тысяч человек. Несмотря на то что с особой жестокостью повстанцы истребляли живших в городе иноземцев — арабов, персов, евреев, — в первую очередь это была классовая война. Крестьянские армии все яростнее вымещали свой гнев на представителях образованных сословий и старых землевладельческих семьях, богатые поместья и обширные угодья которых, как у клана Ду, вплотную примыкали к процветающим городам. Это делало их легкой добычей, и поэтому множество их обитателей было вынуждено бежать — как правило, в бедные и глухие области, подобные, например, Хойчжоу рядом со священной горой Хуаншань. Если верить сохранившимся печатным родословным старых купеческих семейств, чьи потомки по-прежнему живут в этих отдаленных местах, их переселение состоялось во время восстания Хуан Чао или сразу после него.
Летом 880 г. чудовищная лавина смерти и разрушения вновь пересекла Янцзы и двинулась на север. Молодежь из опустошенных районов насильно загонялась в ряды восставших. Теперь их силы насчитывали 150 тысяч бойцов, а если верить некоторым слухам, то всего под началом Хуана собралось более полумиллиона человек. Повстанцы встали лагерем на равнине в нижнем течении Хуанхэ и открыто провозгласили своей целью смещение правящей в Тан династии Ли. Они собирались пленить юного императора Си-цзуна и заставить его вместе с семьей «заплатить за свои преступления». Пробиваясь на запад, повстанцы взяли восточную столицу Лоян и прорвали оборонительные порядки танских войск на старой линии укреплений у перевала Тунгуань, после чего оказались в непосредственной близости от Чанъаня. 8 января 881 г. император Си-цзун покинул столицу и бежал через горные перевалы в Чэнду. Отступая, деморализованные правительственные войска разграбили и подожгли Западный рынок. Бойцы повстанческой армии вступили в город, выкрикивая имя «великого правителя Хуана», чья власть, по их словам, «принесет процветание — в отличие от семейства Ли [императорского клана], которому безразличны жизни подданных».
Самый старший по званию танский военачальник приветствовал Хуан Чао, церемониально присягнув ему у городских ворот. Восставшие распространили печатные воззвания, объявлявшие о любви Хуан Чао к народу и призывавшие граждан сохранять спокойствие и вести нормальную жизнь. В прокламациях обещалось, что лавки и имущество горожан останутся неприкосновенными. Но изобилие столичных рынков и богатство особняков вскружили головы бойцам разношерстной крестьянской армии, и грабежи с самого начала стали в покоренном городе обычным делом. Сам Хуан обосновался в большом доме танского министра, но уже через несколько дней переехал в один из дворцов в императорском квартале. Затем он приказал казнить всех захваченных в плен членов императорского клана и провозгласил себя императором государства Великая Ци, демонстрируя тем самым факт передачи Небесного мандата.
Последующие события стали одной из самых мрачных страниц китайской истории. Полчища восставших было очень трудно обеспечивать продовольствием, поскольку гражданский порядок на сельских территориях полностью рухнул, и в 883 г., оказавшись перед лицом голодной смерти, победители вполне сознательно обратились к каннибализму‹‹12››. Пока голод охватывал все новые области, солдаты Хуан Чао, по сведениям позднейших авторов, ежедневно убивали и съедали более тысячи человек. Преувеличение ли это? Не жуткая ли это басня, нарочито призванная изобразить повстанцев чудовищами? Да, в китайской истории можно обнаружить следы этой давней и мрачной традиции, но вообще-то от людоедства не гарантировано никакое общество, особенно во времена массового голода. В Китае танской эпохи случаи каннибализма в качестве жестокой мести или наказания отмечались и ранее, хотя такого, конечно, прежде не было. Рассказывали, что после того, как у повстанцев закончилось продовольствие, они стали убивать пленных, разделывать их, варить и есть. Иногда части тел засаливались или мариновались впрок. «Кое-где, по слухам, — писал современник, — человечины имелось больше, чем собачьего мяса. К людоедству относились как к „противоестественному обычаю разбойников“».
Вот так цивилизация, достигнув небывалых высот, потеряла Путь и погрузилась в пучину зверства и ужаса. Между тем танский двор нашел убежище в Сычуани, и уже в следующем году правительственные армии предприняли ряд контратак. Жители Чанъаня восстали против мятежников, и танские войска на короткое время вернули себе столицу. Но вскоре Хуан нанес ответный удар, вновь овладел городом и устроил резню гражданского населения. На этот раз столица была полностью разграблена и сильно разрушена. В припадке ненависти к богатым повстанцы безжалостно истребляли состоятельных жителей и чиновников. Это был конец старой земельной аристократии, поместья которой располагались в окрестностях Чанъаня и Лояна. Вероятно, именно тогда особняк семейства Ду был разорен, а сад на Красном склоне перестал существовать. Поэт Вэй Чжуан‹‹13››, находившийся в столице во время оккупации ее войсками Хуана, так описывал происходящее: «То в одном, то в другом доме лилась кровь… У моего соседа была юная дочь, прелестная, как богиня… ее глаза лучились, как будто бы в них отражалась сама весна, — но ее убили в собственном жилище… По всему городу женщин подвергали насилию… На огромном пространстве пылали пожары… ветер повсюду разносил пепел…»
Теперь повстанцы истребляли любого представителя императорской семьи Тан, который попадал к ним в руки. Любого танского чиновника, отказавшегося подчиниться и служить мятежной власти, ждала казнь. Среди занимавших государственные посты ученых, которым предложили перейти на службу Хуан Чао, особо запомнился Ли Дао, который заявил своим мучителям: «Вы можете по колено отрубить мне ногу, но я не склонюсь перед вами».
Как часто бывает в истории, восстания вспыхивают из-за всеобщего возмущения, классовой ненависти и попираемой справедливости. Но что делать после того, как власть захвачена? История Китая может преподать множество уроков на этот счет. В конце концов, империя Хань была основана выходцем из низов Лю Баном, а империя Мин — Чжу Юаньчжаном, не умевшим ни читать, ни писать[56]. Оба привлекали сторонников прежде всего благодаря выдающимся личностным качествам, а также военным успехам. Но Хуан Чао с этим не справился. Скоординированное контрнаступление правительственных войск отбросило его от Чанъаня. Вскоре его армия начала разваливаться, а в июле 884 г., переправляясь через Хуанхэ, он сам попал в засаду, устроенную членами собственного клана, и был убит.
Так закончился жизненный путь одного из самых знаменитых мятежников в китайской истории. Позднее вокруг его фигуры сложилось множество мифов и легенд. Ходили упорные слухи о том, что ему удалось выжить и что будто бы он стал буддийским монахом, а кто-то из танских правителей якобы даже встретил его в одном из монастырей Лояна. Несмотря на поражающие масштабы спровоцированного им насилия, современные коммунистические историки с легкостью оправдывают массовые убийства той поры, поскольку, по их мнению, они совершались во имя классовой борьбы. Хуану воздают хвалу как защитнику крестьян в их борьбе с угнетателями.
Для нескольких сотен старых семейств, которые составляли правящую аристократию Китая на протяжении как минимум трех столетий, произошедшая революция имела разрушительные последствия. Одним из таких семейств стало семейство Ли‹‹14›› из селения Чжаоцунь в провинции Хэбэй. Мы уже встречались с ним более 100 лет назад, во время мятежа Ань Лушаня. С тех пор дела их неуклонно шли в гору: за столетие выходцы из этой семьи восемь раз становились министрами. Их изящный городской особняк в столичном квартале Аньи был одним из самых роскошных частных домов в Чанъане; здание было настолько величественным, что их даже прозвали «Ли из Аньи». В буре восстаний 880-х гг. дом был разрушен, как и сельские поместья семейства, расположенные в окрестностях Лояна. Многие старые фамилии империи пережили нечто подобное. Этот период стал настоящим водоразделом, и не только из-за кровопролитий и разрушений. Уничтоженными оказались общественные институты, обычаи и ритуалы, которые обеспечивали клановую сплоченность и преданность государству. Все это, как мы увидим ниже, будет воссоздано при империи Сун в той форме, которая повлияет на всю позднейшую историю Китая. Но старым танским семьям уже не станет от этого легче. Один из очевидцев, проехавший по сельской местности после восстания Хуан Чао, описывал «заросшие дороги, разбитые жилища, заброшенные поля и сады, вырубленные и растасканные на дрова деревья, вытоптанные клумбы и снесенные павильоны — все в запустении и небрежении». Нищий старик у дороги, изображенный в одной известной поэме, был характерной приметой времени: «Взгляните на меня, я владел землями в двести чаней [2500 акров]… в год я платил налогов на миллион серебром, а там, — он показывает в сторону холмов, — там еще тысячи таких же, как я».
Напряженную драму окончательного упадка империи Тан затмевает сопровождавшее его кровопролитие, но ее подлинные причины скрываются глубже: они были обусловлены тем, что историки и антропологи называют системным коллапсом. В этой связи уместно вспомнить и о других грандиозных катастрофах китайской истории: крушении монгольской империи Юань в начале XIV в., упадке и свержении империи Мин в конце XVI — середине XVII в. и, наконец, падении Цинь, ставшем провозвестником китайских революций XX в. Все четыре гигантских кризиса запечатлены в культурной памяти Китая, его историографии, литературе, поэзии и фольклоре.
Что происходит, когда мир вокруг начинает рушиться? Мы знаем, что распад сложных обществ, подобных Римской империи на Западе, обычно имеет несколько причин, но чаще всего начинается с упадка сильной власти в центре, параллельно сопровождаемого утратой контроля над периферией. В самом начале X в. китайский централизованный порядок рассыпался, повсюду формировались отряды местной самообороны, провинции вооружались и обзаводились региональными армиями. Пока Китай разваливался на север и юг, полководцы на местах пытались создавать собственные государства. Эта катастрофа отметила конец великой эпохи Тан, а также более чем тысячелетнего периода, когда Чанъань в своих различных ипостасях оставался столицей объединенной страны. Центр тяжести китайской истории должен был сместиться вновь.
В 904 г. Чанъань был взят штурмом и разрушен до основания. Его великие сооружения были разобраны, а строительный материал вывезен. Последнего танского императора свергли в 907 г. Но несмотря на всеобщую разруху и хаос, которыми закончилась история империи Великая Тан, в ее активе остались колоссальные экономические и культурные достижения, включая устойчивое смещение демографического и экономического центра Китая на юг. Она сумела заложить предпосылки для зарождения новых общественных, хозяйственных и образовательных институтов, которым предстояло определить будущее страны в X в.
Итак, мы подводим черту под славными столетиями Тан — эпохой, с которой китайцы до сих пор соотносят себя, особенно на юге, где люди пользуются самоназванием «тан» не реже, чем «хань». Это была эпоха, вызывающая восхищение своим космополитическим размахом и своими достижениями в культуре, искусстве и науке. Танский Чанъань как мировая столица мог сравниться с Багдадом и Константинополем, а в некоторых отношениях и превосходил их. После падения Тан устойчивая модель китайского прошлого вновь воспроизвела себя: за великим порядком неизбежно следует смута. Всего за семьдесят последующих лет в Китае образовались восемнадцать государств, которые либо боролись друг с другом, либо с трудом пытались ужиться вместе. Однако эпоха Тан намечала дорогу в будущее — если только Поднебесной суждено будет объединиться вновь.