В 99 г. до н. э. Сыма Цянь оказался замешан в одном деле государственной важности. Военачальника Ли Лина обвинили в провале военной кампании против сюнну^{‹‹8››}. Сыма Цянь не считал Ли своим другом, но уважал его как верного слугу государя и поэтому решил вступиться за него. В этом, однако, его никто не поддержал. Скорый на расправу император У-ди до того был разгневан дерзостью Сыма Цяня, посмевшего возражать, что вынес ему смертный приговор. Приговоренный мог избежать смерти лишь двумя способами: уплатив огромную сумму денег или согласившись на кастрацию. Любой благородный человек в подобной ситуации попросил бы «разрешения на самоубийство», но Сыма был связан нерушимой клятвой, которую дал своему отцу: непременно завершить начатый им величественный исторический труд. Поэтому, руководствуясь сыновней почтительностью, он «склонился перед ножом» в хорошо протопленной «камере для разведения шелкопряда»^{‹‹9››}. Вытерпев боль, пережив унижение и проведя три года в тюрьме, Сыма решил остаться на императорской службе в качестве придворного евнуха. Все свободное время он отдавал работе над своей историей. Им, как признавался историк в письме своему другу Жэнь Аню, «двигал страх, что деяния великих людей прошлого забудутся, а записки будут потеряны для потомства». Вот выдержка из этого письма, ставшего одним из самых знаменитых эпистолярных памятников в истории Китая:

Я также отважился быть нескромным и предался своей бесполезной писанине. Я собрал и соединил древние предания, которые были рассеяны по миру и забыты. В 130 главах я рассмотрел события и деяния героев прошлого и изучил принципы, определившие их успехи и неудачи, их возвышения и падения. Я желал исследовать все, что касается Неба и человека, понять причины перемен в прошлом и настоящем и завершить это как один семейный труд. Но, прежде чем я успел закончить черновую рукопись, меня постигло это несчастье. Именно из-за сожалений о том, что мой труд не завершен, я без упреков согласился принять самое страшное наказание. Когда я наконец закончу свой труд, я помещу его на Знаменитой горе. Если получится передать его в руки людей, способных оценить его и разнести по деревням и большим городам, тогда о чем мне останется жалеть, даже если ради этого придется претерпеть тысячу увечий?

К тому моменту, когда с автором произошло описанное несчастье, сочинение уже существовало в набросках, а в 94 г. до н. э. оно окончательно сложилось в книгу. Несмотря на то что этот труд пользуется широкой известностью, считаясь основой китайской историографии, большая часть из его 130 глав до недавнего времени не переводилась в странах, не относящихся к Восточной Азии. За пределами Китая хорошо знали лишь отдельные трактаты, важнейшие биографии и циньские анналы. Занимаясь своим исследованием, Сыма Цянь столкнулся с проблемой, общей для всех историков: как именно организовать собственную картину прошлого? Или, используя западные аналогии, ему нужно было решить, чем именно будет его сочинение: хроникой, как у Геродота и Полибия, жизнеописанием, как у Плутарха, или анализом общественных установлений, как у Аристотеля. Даже если подобные сравнения создают преувеличенное представление об интеллектуальной самобытности автора, жившего две тысячи лет назад, они полезны хотя бы для того, чтобы подчеркнуть: интуитивно, а возможно, и рационально Сыма Цянь понимал, что в истории нельзя обойтись одним-единственным подходом. Сложность событий и исторического процесса невозможно выразить в какой-то одной повествовательной манере: автору неизменно приходится комбинировать все перечисленные элементы. Для себя Сыма Цянь решил эту проблему следующим образом: он отказался от использования целостного нарратива в пяти основных разделах, представленных в энциклопедической форме и повествующих о календаре, религии и музыке, а также включающих жизнеописания. Говоря об этом, нам стоит иметь в виду, что до середины I тысячелетия н. э. в Китае не существовало понятия истории в современном смысле слова. В писаниях Сыма Цяня очень силен религиозный и мифический элемент. Не менее сильный акцент сделан и на этике. Собственно говоря, история выступает для него главным источником нравственности. На базовом уровне еще одним стимулом для автора была, по его собственному признанию, сыновняя почтительность^{‹‹10››}. В великолепном пассаже, где Сыма Цянь рассуждает о ценности истории, он стремится донести память о своем незаслуженно униженном отце, пусть даже вкладываемые в уста родителя слова на самом деле принадлежат сыну.

После Второй мировой войны и холокоста Ханна Арендт писала, что добро в истории ограниченно, а зло нет. В Китае история в основном выдержана в оптимистическом ключе, даже если из нее следует, что беспорядок, жестокость и насилие кажутся более близкими к норме, чем периоды мира. По мнению Сыма Цяня, если зло и побеждает в краткосрочной перспективе, память о добрых деяниях, нравственных ценностях и справедливости передается благодаря записям историков. Следовательно, сохранение памяти является одновременно и нравственным долгом. Эти взгляды Сыма Цяня сформировались под сильным влиянием Конфуция с присущим ему акцентированием человечности и добродетельности. Жизнь самого Сыма и перенесенные им страдания, как и искренность его письма к Жэнь Аню, заставили последующие поколения принять его точку зрения.

Сыма оставил в наследство основополагающий текст, от которого будут отталкиваться все позднейшие китайские историки. Во-первых, благодаря ему появился концептуальный каркас, нормативное повествование о доисторических временах и о первых трех эпохах китайской истории (Ся, Шан, Чжоу), кропотливо реконструированное по данным доциньских источников, устной традиции и даже остаткам материальной культуры, включая ритуальные предметы из бронзы. Во-вторых, в нем была прописана история последовательно сменявших друг друга эпох, причем апогеем этой смены представлялась мирная эпоха Хань. Наконец, в-третьих, в труде была сформулирована идея нравственности как движущей силы исторического процесса. Отныне концептуально осмысленный путь Чжоу становился образцовым. В истории реализовывался ниспосланный самим Небом мандат на властвование. Делом же историка было выявление его в событиях прошлого и утверждение в качестве модели для будущего. Таким образом, для Сыма Цяня, как и для Конфуция, история становится путеводителем в мире настоящего; причем в Китае, как нигде больше, такой статус сохраняется за ней и поныне.