Рождение империи Цинь по праву называли одним из величайших эпосов в истории человечества. Подобно своей современнице, Македонии доалександровой эпохи, циньское государство представляло собой типичное «варварское» образование, находящееся на задворках цивилизации, — согласно представлениям соседей, это была «земля волков и шакалов». Тем не менее около 240 г. до н. э. именно ее обитатели во главе со своим царем Ин Чжэном ворвались на историческую сцену, покончили с правлением Чжоу и объединили Китай. После этого Ин Чжэн стал Первым императором. Хотя власть Цинь над всем Китаем продержалась всего пятнадцать лет, за этот период удалось создать сверхдержаву, которая навсегда изменила ход китайской истории. Унаследованные от нее формы государственной организации и идеологии сохранились до наших дней. Череда сенсационных археологических открытий и обретений новых текстов, состоявшихся за последние несколько лет, позволила нам совершенно по-новому взглянуть на мир этих преобразователей, полный блеска и насилия.
Путь к объединению Китая был намечен в течение предшествовавших двух столетий, в период Сражающихся царств, длившийся с 480-х гг. по 221 г. до н. э. и сопровождавшийся жаркими идейными спорами. Как мы уже видели, при жизни Конфуция (ок. 551–479 до н. э.) его идея об объединении мелких государств под властью единого монарха-мудреца, выступающего хранителем нравственных ценностей эпохи Чжоу и являющегося одновременно воплощением и защитником добродетели, не нашла сторонников среди местных правителей. Во «вселенском хаосе» эпохи никто из них не пожелал поступаться своей властью в пользу угасающей Чжоу; они были не готовы руководствоваться добродетелью (дэ) в мире, где торжествовала Realpolitik. Разрешением этих противоречий предстояло заняться мыслителям, следовавшим по стопам Конфуция.
Философ Мо-цзы (468–390 до н. э.) стал первым, кто в качестве средства от всеобщего хаоса предложил возводить на престол всеобщего государя‹‹1››. В его представлении государственные служащие должны были назначаться, исходя из заслуг, чиновников надлежало держать под строгим контролем, а от народа следовало добиваться единообразия мыслей и поступков; но обеспечить все это идеологическое единство могла только жесткая организация общества. Знаменитый трактат «Дао дэ цзин», написанный Лао-цзы примерно в VI в. до н. э., считает логическим продолжением идеи единства соответствие между политическим и метафизическим устройством: «Дао велико, Небо велико, Земля велика и Правитель велик. В государстве есть четыре великие вещи, и Правитель — одна из них». Здесь мы видим начало интеллектуального оформления императорской власти, тождества космического и политического. Отвечая на вопрос, как утвердить порядок в Поднебесной, Мэн-цзы, второй по значимости мудрец Китая, говорил, что он «утвердится в единстве». Если правитель гуманен и справедлив, то «народы Поднебесной все пойдут за ним и будут уповать на него. Если бы взаправду так произошло, народы покорились бы ему с такой же готовностью, с какой вода стекает вниз. Однако, если вода сразу обильно низвергнется, кто тогда сможет воспротивиться ей?!» (Мэн-цзы, 1.6)[18].
Именно так и произошло. К III в. до н. э. все соглашались с тем, что единовластие — необходимая предпосылка для реализации принципов Пути и, как следствие, для установления мира и Великого единства. Но как именно оно должно было восторжествовать? Конечно, философы, в особенности конфуцианцы, не могли выступить в поддержку насильственного пути. Невозможно было представить, чтобы справедливый царь убийствами расчищал себе дорогу к власти. Но не менее фантастичным выглядел и добровольный отказ крупных государств от своего доминирования. В конце концов, как нередко случается в истории, решающее слово сказала война. Китай был объединен мечом и скреплен официальной идеологией, которая сильно отличалась от конфуцианского идеала.
Важнейшим текстом, обосновывающим объединение, является «Шан цзюнь шу» («Книга правителя области Шан»‹‹2››). Написанная мыслителем из царства Цинь в IV в. до н. э., эта книга — одно из самых примечательных произведений Древнего мира, как восточного, так и западного. Ее называли первым в истории манифестом тоталитаризма и «яростной атакой на традиционную культуру и моральные ценности». В Китае некоторые презирали ее как бесстыдное оправдание деспотии, держащейся за счет циничного и беспринципного злоупотребления властью в духе Макиавелли. По мнению других, она, напротив, была превосходным и полезным инструментом. Ее хвалили и в наши дни, когда тоталитаризм преподносился в качестве «первой стадии социализма», временной фазы на пути к марксистской утопии. «Шан цзюнь шу» изображалась его первоисточником.
В основном этот текст был создан примерно в 340-х гг. до н. э., хотя некоторые вставки могли добавляться в следующем столетии. Книга содержит легалистскую аргументацию, обосновывающую новую форму государства, в котором правительственная власть пронизывает общество сверху донизу, создавая такой социальный порядок, где каждый крестьянин прилежно возделывает землю, каждый солдат отважно и преданно служит государству, а каждый чиновник бескомпромиссно руководствуется карающим законом. Чтобы приблизить установление желанного нового порядка, правитель области Шан предлагает ряд практических реформ, оставивших отпечаток на всей последующей истории Китая. Первой из них должно было стать деление страны на округа, районы и поселения. На нижнем уровне находилась самая мелкая единица, состоявшая из пяти семейств, связанных круговой порукой, а специально назначенный глава такого объединения нес личную ответственность за любое преступление, совершаемое его членами. Отсюда возникала система всеобщей регистрации людей с появления на свет и до самой смерти. Данные учитывались по тринадцати категориям, включая имя, место рождения, пол, имена и количество детей, способность к работе в зависимости от возраста, социальное положение (согласно критериям, излагаемым в сводах законов) и владение скотом — лошадьми и волами. Таким образом, посредством государственной вертикали и свирепых законов осуществлялся строгий контроль над всем населением. Вопреки Конфуцию, благоволение не рассматривалось как средство достижения Великой гармонии, хотя переход к нему допускался в будущем, после того как единство и послушание утвердятся бесповоротно. В обозримой же перспективе на первом плане стоял суровый закон. Даже добродетельный правитель У-ван, писал автор «Шан цзюнь шу», «захватил власть силой, но удерживал ее справедливостью». Теперь же «среди государств, имеющих десятки тысяч колесниц, нет ни одного, которое бы не вело войны… Этот путь давно закрыт»[19].
Способом утвердить подлинное единовластие оказывалась война, а инструментом его поддержания выступала суровость. Целью всего проекта — от регистрации семей до общей концепции власти — было создание тотального государства. Призыв автора «Шан цзюнь шу» «обогатите [страну] и сделаете [армию] сильной»[20] стал универсальным шаблоном китайской истории, дожившим до нынешней Народной Республики и «четырех модернизаций» Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина.
Примерно в III в. до н. э. произошла революция и в военных технологиях: были разработаны новые высококачественные доспехи и механические арбалеты. Способность выставлять огромные дисциплинированные армии послужила одним из факторов, сделавших возможным объединение страны. Территория царства Цинь находилась к западу от коренных чжоуских земель; проживавшие там люди до самого конца оставались одним из многочисленных народов, признававших власть правителей Чжоу. Они издавна приняли чжоускую культуру, а их знать была связана с правящим родом междинастическими браками. Но на протяжении столетия, когда Чжоу медленно клонились к упадку, люди Цинь все острее ощущали собственную культурную обособленность; кроме того, они культивировали в себе жесткость, отчасти похожую на спартанскую. В 255 г. до н. э. государство Цинь аннексировало и присоединило земли вана Чжоу‹‹3››, остававшиеся последним символом старого политического порядка, державшегося с XI в. до н. э. «Настали темные времена: страдания простого народа безмерны, — писал один из ревнителей старины. — Дом Чжоу погиб. Род сынов Неба прерван… нет ничего хуже, чем отсутствие сына Неба».
Предприняв серию внезапных и стремительных атак, царство Цинь разгромило шесть своих главных соперников, «государства десяти тысяч колесниц». Так началась имперская история Китая. Темпы, какими достигался успех, поражали. В период с 230 по 221 г. до н. э. были поглощены все Сражающиеся царства. Военные победы подкреплялись юридически: в государстве была внедрена правовая система Цинь‹‹4›› — с новой системой мер и весов, новой монетой и новой письменностью. На унифицируемых землях внедрялись новые государственные ритуалы. Результатом безжалостных принудительных миграций и этнических чисток стало то, что 120 тысяч «богатых и могущественных» семейств из недавно завоеванных государств были расселены в непосредственной близости от столицы. В память о своих ошеломляющих военных успехах император приказал изготовить для дворца гигантские бронзовые статуи с надписями, провозглашающими наступление Великого единства. Поколение спустя государственный служащий Цзя И попытался объяснить, каким образом новая династия пришла к власти:
Когда правитель Цинь объединил всё между морями‹‹5››, присоединил земли владетельных князей и, встав лицом к югу, объявил себя императором, с тем чтобы заботиться обо всем, что находится среди четырех морей, мужи Поднебесной охотно склонились перед ним, как трава под порывом ветра. Почему так произошло? Скажу: в недавнем прошлом в Поднебесной долго не было единого правителя, дом Чжоу‹‹6›› пришел в упадок и ослаб, пять гегемонов погибли и приказы в Поднебесной не исполнялись, поэтому владетельные князья управляли с помощью силы, могучие нападали на слабых, многочисленные притесняли малочисленных, оружие и латы все время были в ходу, а это утруждало и истощало служивых людей и народ… Поскольку весь честный народ жаждал обрести покой в своей жизни, все с открытым сердцем, как один, взирали на государя. Именно в это время решалось, будет ли сохранено величие династии, упрочены заслуги и основы спокойствия или гибели[21].
Поразительные археологические открытия недавнего времени позволили по-новому взглянуть на устройство циньской власти и ее институты. В административных целях страна была разделена на 36 военных округов, связанных друг с другом дорожной системой общей протяженностью 6800 километров. На северной и северо-западной окраинах Китая были возведены длинные стены‹‹7››, объединившие пограничные сооружения прежних государств и добавившие к ним еще 4000 километров укреплений. Эти фортификационные сооружения стали предшественниками Великой Китайской стены. Великолепная дорога протяженностью 800 километров протянулась от столицы, находившейся в районе современного города Сиань, к военным лагерям на севере, где были размещены войска общей численностью 300 тысяч человек. Все эти грандиозные проекты осуществлялись руками принудительно мобилизованных рабочих, что, по словам позднейших историков, вызывало сильное недовольство населения. Преобразования оказались настолько стремительными и масштабными, что их можно сравнить разве что с последствиями революции 1949 г., а также продолжающейся и поныне контрреволюции, начавшейся в 1979 г.
Центральной темой циньской пропаганды было утверждение порядка, а поддержка унификации со стороны народа стала одним из основных факторов, оправдывавших беспощадную суровость режима. Современники понимали, что настало время глубоких перемен. В надписях, которые выбивались на памятных стелах в покоренных землях и на склонах священных гор, Первый император провозглашал, что он «умиротворил Поднебесную», а «черноголовые пребывают в мире, и впредь им не нужно браться за оружие». Он «истребил могущественных и мятежных и упрочил порядок в четырех пределах»: отныне единственной законной формой правления провозглашалась объединенная империя. В более поздние времена, даже когда государство распадалось на части (как это было в конце эпох Тан, Сун и Мин), центробежная сила вновь собирала их воедино. С этого момента единство превратилось в непременное условие легитимности.
Почему же идея всекитайского единства, несмотря на широчайшее разнообразие региональных культур и языков, оказалась настолько сильна, что пережила века? Ведь по-настоящему удивительно не то, что страна периодически распадалась, а то, что всякий раз ее удавалось собрать заново. В Европе тоже случались времена, когда большая часть континента оказывалась под властью одного правителя (например, при Карле Великом), но за этим всегда следовало новое разделение на разрозненные национальные государства. Арабский халифат также пытался навязать политическое единство огромным и разнородным территориям, но региональные культуры и самосознание оказались сильнее политической воли. Вероятно, наиболее близкой параллелью послужит Индия, где местные религиозные системы обеспечивали глубокое единообразие культуры на всем субконтиненте. Тем не менее, несмотря на существование в прошлом крупных индийских государств, таких как империи Маурьев, Гуптов и Великих Моголов, а также Чола на юге, пространство от Гималаев до мыса Коморин никогда не было единым в политическом отношении — вплоть до того момента, когда его насильственно объединили пришельцы из Британии. В Китае же Великое единство еще в доциньскую эпоху превратилось в идеологический миф, впитываемый с молоком матери. Его не забывали даже в периоды самых страшных катастроф.