В этой точке повествования стоит задать последний и весьма интересный вопрос, перекликающийся с нашим собственным восприятием всемирной истории. Каково же место Конфуция и китайского века философов в более широком контексте — в рамках того, что мы могли бы назвать глобальной культурной историей Евразии VI–V вв. до н. э.? Немецкий философ Карл Ясперс в 1949 г., на фоне горьких последствий Мировой войны и холокоста, бросивших мрачную тень на достижения западной цивилизации, сделал относительно века Конфуция поразительное замечание. По его словам, это был переломный момент в истории человечества, «осевое время»^{‹‹15››}, когда «одновременно и независимо друг от друга в Китае, Индии, Персии, Иудее и Греции был заложен духовный фундамент человечества, и на этом фундаменте человечество существует до сих пор»[17].

Строго говоря, идея не нова. В XVIII в. французский индолог Анкетиль-Дюперрон говорил о коренных изменениях в человеческом мышлении, произошедших в разных частях света примерно в середине I тысячелетия до н. э. Он утверждал, что «этот период можно рассматривать как важнейшую эпоху в истории людей… как своего рода революцию, которая в одно и то же время в нескольких странах мира произвела на свет гениев — греков, персов, евреев и индийцев, — предрешивших будущее». Анкетиль-Дюперрон читал латинское «жизнеописание Конфуция», опубликованное в 1687 г. в Париже в качестве предисловия к переводу работ китайского мыслителя. В нем Конфуция превозносили как «мудрейшего из философов, который исключительно светом естественного разума» создал «необыкновенно утонченную нравственную систему». Вдохновленный этой типичной для эпохи Просвещения мыслью, Анкетиль-Дюперрон включил Конфуция в число трех величайших личностей, изменивших ход истории, и провозгласил его «оракулом», остающимся источником мудрости для всего восточного мира.

Так была ли эта поразительная синхронность лишь чистым совпадением? В середине I тысячелетия до н. э. в развитии материальной культуры по всей Евразии наблюдаются сходные черты. Общества находятся в состоянии перехода от бронзового века к железному, постепенно возникают могущественные монархии и основываются крупные многолюдные города. Появляется класс торговцев, а вместе с ним широко распространяется письменность, впервые выходящая из-под контроля религиозных и политических элит. Формулируются новые концепции мироздания, отличающиеся от всего того, что генерировалось раньше. Предлагавшие их ключевые фигуры отстояли друг от друга всего на пару поколений: их жизни укладывались в интервал между серединой VI в. до н. э. и IV в. до н. э. Некоторые из них, такие как Конфуций, Будда и ряд великих досократиков, возможно, даже были современниками.

В итоге, обобщая, можно сказать следующее. Конфуций и его ученики жили в период, наступивший после исчезновения великих цивилизаций бронзового века. На их место пришли соперничавшие друг с другом города-государства железного века. Так было в Греции Архаического периода, в долине Ганга, в Период Сражающихся царств в Китае. Во всех этих цивилизациях заметны признаки начавшегося социального расслоения — и каждая породила собственных гениев мысли. Свои философы и ученые были в Ионии: в их ряду Гераклит, Пифагор и Анаксагор. Современниками Будды были джайны, адживики, скептики, рационалисты и атомисты Индии. Все они задавались вопросами о природе разума и устройстве вселенной. В Китае аналогичный период называется веком философов, временем «ста школ», представленных даосами, моистами и конфуцианцами, такими как Мэн-цзы (Мэнций). Как и в Греции или Индии, в Китае бытовали различные воззрения на человечество и космос. Между ними можно провести лишь самые общие параллели. Было бы большой натяжкой утверждать, что политические раздумья Конфуция имеют много общего со спорами о карме, которые Будда вел с представителями других религий в долине Ганга. Но главным остается то, что все эти мыслители были озабочены судьбами человеческих существ и их местом в мироздании.

Сделка, предложенная Конфуцием местным правящим элитам Периода Сражающихся царств, была серьезным вызовом. Им предстояло научиться жить согласно заданным им высоким стандартам добродетели и мудрости и во имя блага человечества деятельно стремиться к «великому объединению» (да итун). Поначалу Конфуция и сопровождавшую его группу учеников принимали довольно неплохо, однако вскоре у них появились враги среди дворцовых клик и продажных министров. Их стали гнать отовсюду. Потерпев неудачу в своей миссии, Конфуций в конце концов был вынужден вернуться в царство Лу, где в полной безвестности провел остаток своих дней. Несмотря на всю позднейшую славу, при жизни он оставался явным неудачником. Ни один местный правитель не принял его предложения переустроить свое государство в соответствии с дэ, добродетелью — вопреки чжоуской формуле Небесного мандата, объединявшей всю Поднебесную. А почему, собственно, они должны были это сделать? Несмотря на то что в Китае сложилось понимание общности культуры и письменности, а также сформировался глубоко укорененный миф о единстве, восходившем к доисторическим легендам о Великом Юе, никто из региональных правителей не собирался поступиться своей властью в пользу клонящегося к упадку чжоуского государства — династии посредственных наследников благородного вана Чжоу. И как же в таких условиях можно было добиться объединения? Как выяснилось, его обеспечивали не уговоры, а сила. А добился его один из самых выдающихся правителей китайской истории — Цинь Шихуанди, Первый император.