В октябре 2019 г., когда Китайская Народная Республика отмечала свое семидесятилетие, она, обладая второй по объему экономикой в мире, сохраняла непоколебимую уверенность в прочности своих международных позиций — несмотря на растущую обеспокоенность по поводу экономических последствий торговой войны с США. Но в этот момент все затмил внезапный и неожиданный кризис. К середине ноября появились сообщения о загадочной легочной инфекции, распространяющейся в городе Ухане в центральной провинции Хубэй. За лето 2020 г. коронавирус превратился в глобальную пандемию, которая привела к огромным человеческим жертвам и нанесла серьезный и долговременный ущерб национальным экономикам по всей планете.
В Китае эпидемия обнажила как слабые, так и сильные стороны бюрократического централизма. Первоначально местное партийное руководство в Хубэе скрывало вспышку, что обернулось непозволительным затягиванием объявления карантина в городе до конца января 2020 г. Центральное правительство в Пекине также какое-то время уклонялось от прямых вопросов, замалчивая поступавшие сообщения о неизвестном заболевании. К 12 января, когда Китай поделился генетической последовательностью COVID-19 со Всемирной организацией здравоохранения, инфекция уже проникла в Европу и Америку. Последовавшие вспышки заболевания быстро привели к всплеску антикитайских настроений по всему миру, которые достигли уровня, невиданного со времен демократических протестов на площади Тяньаньмэнь в 1989 г., нанеся огромный ущерб международной репутации Китая. Вслед за этим все чаще стал озвучиваться очевидный вопрос: если КНР не способна быть честной в деле, имеющем столь существенное значение для здоровья всего человечества, то как ей можно доверять в других областях? Среди прочих тем сомнения подобного рода касались, например, и спорной роли телекоммуникационного гиганта Huawei в развитии международной сети 5G.
Внутри Китая первоначальная реакция, продемонстрированная властями на местном и общегосударственном уровнях, была воспринята широкой общественностью как очередное проявление скрытности партии и попрания ею свободы слова. 30 декабря 2019 г. доктор Ли Вэньлян‹‹1›› из Центральной больницы Уханя в своей частной группе в социальной сети «Вэйсинь» (WeChat) попытался предупредить коллег о потенциальной вспышке респираторного заболевания, напоминающего атипичную пневмонию, но уханьское отделение КПК обвинило его в ложных заявлениях и нарушении общественного порядка. Из-за оказанного на него давления врач очень скоро был вынужден отказаться от своих слов. Тем не менее 8 января он все-таки опубликовал предостерегающее письмо в интернете, заявив пекинской медиагруппе «Цайсинь»: «Здоровое общество не должно говорить только одним голосом».
После того как доктор Ли скончался от смертоносной инфекции, миллионы людей выплеснули свой гнев в «Вэйсинь» и на других онлайн-платформах. Всего за одну ночь его история, размещенная на сайте микроблогов «Вэйбо», набрала полтора миллиарда просмотров. Группа учителей средней школы из Чэнду процитировала в этой связи Альбера Камю‹‹2››, который в романе «Чума» писал: «Без правды с чумой невозможно бороться». В культуре, которая отличается исключительной чуткостью к символическим значениям, болезнь быстро превратилась в метафору. 4 февраля профессор Сюй Чжанжунь из Университета Цинхуа выступил в интернете с необычной критикой партии и самого председателя Си Цзиньпина. Он выражался языком, полным аллюзий на классику, подтекст которых был понятен всем. Он говорил о «вулканической» народной ярости, направленной против тоталитарной системы, которая «выхолостила нравственный каркас нации» и способствовала развитию кризиса, блокируя жизненно важную для общества информацию. Поступая таким образом, профессор Сюй Чжанжунь‹‹3›› следовал традиции верноподданного протеста, которую мы не раз затрагивали в этой книге.
Тем временем, столкнувшись с общественным негодованием, центральное правительство в Пекине сменило курс и задействовало широчайшие полномочия партии. 23 января в Ухане и других городах провинции Хубэй был введен карантин, затронувший около 57 миллионов человек. Местные партийные чиновники организовали поуличную раздачу продуктов питания, со всей страны самолетами доставляли медицинский персонал, мобилизовали армию, а больницы строились с нуля за считаные дни.
Таким образом, благодаря централизованному характеру власти и контролю сверху, реализуемому через партийные структуры на местах, удалось добиться такого уровня планирования, координации и мобилизации, который невозможно представить на Западе. В настроениях людей, фиксируемых в социальных сетях, ярость сменилась покладистостью и готовностью к сотрудничеству, хотя на самом деле возможности уклониться от него и не было, поскольку в стране, где даже для покупки железнодорожного билета требуется удостоверение личности, а все поездки регистрируются в государственных базах данных, отслеживание электронных следов выступает частью повседневной жизни. Впрочем, и без этого в сводках новостей упоминались многочисленные случаи социальной солидарности и взаимопомощи, присущих культуре, которая традиционно утверждает приоритет коллектива над личностью.
В Ухане, городе с населением более 11 миллионов человек, карантин продлился 76 дней. К маю 2020 г., несмотря на сохраняющийся контроль над перемещениями людей, Китай снова вернулся к работе — пусть и с огромными издержками для экономики, а также с десятками, а возможно, и сотнями, миллионов новых безработных. Очередная вспышка болезни в Пекине, произошедшая ближе к середине лета, еще раз дала понять, что без вакцины нет никаких гарантий того, что эпидемию удастся эффективно сдержать.
Итак, болезнь с нечеловеческой бесстрастностью высветила механизмы функционирования политического режима КНР. Система отреагировала на пандемию, задействовав всю мощь централизованного государства. Ленинистская народная республика руководствовалась тем, что мы могли бы назвать ее политической ДНК. Но кризис как нельзя лучше продемонстрировал и ту особенность, которую образно подметил один из комментаторов: «Когда чихает Китай, простужается весь мир»[98].
Какими же будут долгосрочные последствия кризиса, вызванного коронавирусом? Поскольку основные экономические блоки мира шатаются, международный баланс сил находится в особенно нестабильном и непредсказуемом положении. Вспышка COVID-19 нанесла основным экономическим конкурентам Китая тяжелые раны, и им потребуется время, чтобы восстановиться. По мнению многих, это предоставило Китаю исторический шанс‹‹4››.
С 1979 г. подход КНР к внешней политике определялся принципом Дэн Сяопина: «Крадущийся тигр, затаившийся дракон». Китаю, как советовал Дэн, следует затаиться и выжидать своего часа, восстанавливая ущерб, нанесенный годами правления Мао, медленно наращивая экономическую мощь и параллельно реформируя собственные структуры управления и правовую систему. Но с 2013 г. силовая и националистическая политика председателя Си вовлекла Китай в соперничество за глобальное лидерство и столкновение с агрессивными иностранными инициативами на пространстве от Южно-Китайского моря до Гималаев и от Африки до «Пояса и пути» в Центральной Азии. Сможет ли 2020 год стать переломной вехой для общемирового баланса сил?
Летом 2020 г., когда болезнь охватила мир, этот вопрос выдвинулся в центр напряженных дискуссий на Западе. Можно ли считать видимую эрозию лидерства, благосостояния и репутации США признаком того, что американское глобальное доминирование, беспрепятственно сохранявшееся более века, теперь идет на убыль? Сумеет ли КНР в ближайшие десятилетия вновь занять место ведущей мировой державы, какой она была при династии Цин в XVIII в.? И справится ли Китай с огромной ответственностью, связанной с этой ролью, — не только политической и экономической, но и моральной? Наконец, будет ли Китай восприимчив и открыт вовне, каким он был, например, при династии Тан — или, говоря иначе, согласится ли он на позитивную взаимозависимость и обогащение сокровищами собственной цивилизации не только себя, но и других культур?
Предзнаменования, явленные летом 2020 г., не сулили ничего хорошего: на фоне распространения COVID-19 в гималайском пограничье произошло новое столкновение китайцев с индийцами, за которым последовали новые угрозы в адрес Тайваня и давно запланированный выпад против независимости судебной системы Гонконга‹‹5››. Последнее было воспринято миром как особенно тревожный сигнал: отступая от договора, который она больше не считала обязывающим, народная республика, похоже, вообще не беспокоилась, как это будет воспринято со стороны. Страна руководствовалась тем, что председатель Си любит называть «китайским путем»: этот термин целевым образом используется для оправдания бюрократической диктатуры партии, отвергающей нормы западной либеральной демократии.
Но, как и при всех династиях, сменившихся в китайской истории, путь в будущее зависит от устойчивого функционирования системы — в данном случае ленинистской партийной бюрократии и идей, которыми она вдохновляется. Чтобы сохранять свои позиции, система должна и впредь обеспечивать экономический рост. Невзирая на величественные масштабы китайской экономики, доход на душу населения в КНР по-прежнему остается на уровне стран-середняков типа Габона или Доминиканской Республики‹‹6››. Конечно, у Китая есть поразительные достижения. По данным Мирового банка, с 1979 г. 850 миллионов китайцев вырвались из крайней нищеты, которую партия намеревалась полностью искоренить к 2020 г. Но многим гражданам по-прежнему живется нелегко, а разрыв между богатыми и бедными не только огромен, но и продолжает расширяться. Национальное богатство сконцентрировано в руках небольшой элиты. Летом 2020 г. на фоне усугубления экономических проблем из-за эпидемии COVID-19 партия отказалась от ориентации на экономический рост — впервые за тридцать лет с момента провозглашения этой цели. Правда, уже весной 2021 г. Китай объявил о возвращении к сильному постэпидемическому подъему, став единственной из крупных мировых экономик, кому это удалось. Жесткий централизованный контроль в сочетании со сплоченностью и коллективизмом китайского народа помогли преодолеть последствия эпидемии.
Другой ключевой для партии темой остаются вопросы лояльности и связанные с ними продолжающиеся споры о демократизации. Сможет ли подъем Китая как мировой державы продолжаться без дальнейших политико-правовых реформ, которые соответствовали бы экономической открытости, практикуемой с 1979 г.? Многие наблюдатели, причем не только на Западе, но и в самом Китае, считают, что нет. С 2011 г. идут внутрикитайские дискуссии о роли конституционной демократии и верховенстве закона; даже внутри партии звучат голоса тех, кто критикует руководство за недопущение свободы слова‹‹7›› и блокирование беспристрастного правосудия, а также за провал антикоррупционной кампании. Между тем могущественная партийная Центральная комиссия по дисциплине и контролю признала, что антикоррупционная кампания, опиравшаяся на легистскую систему наказаний («убей цыпленка, чтобы напугать обезьян»), была сорвана, поскольку партийные кадры не усвоили конфуцианские, по сути, принципы великодушия, честности и добродетели‹‹8››. И это, конечно, возвращает нас к древним идеалам китайской цивилизации, которые мы рассматривали в настоящей книге. В 2021 г., когда пишутся эти строки, трудно делать сколько-нибудь внятный прогноз‹‹9››: в настоящее время правительство Си Цзиньпина не только укрепляет ленинистские порядки внутри страны, но и все решительнее продвигает идею нового общемирового порядка, основывающегося на «альтернативных глобальных нормах и стандартах». Заявленная цель нынешних китайских властей — к середине века добиться «восстановления китайского лидерства в мире по совокупной национальной мощи и международному влиянию»‹‹10›› при сохранении диктатуры коммунистической партии. Это практически переиздание древней Поднебесной, в XXI в. продолжающей следовать своему «Великому пути» — хотя теперь это авторитарный ленинский путь. Прямой вызов США очевиден.
В завершение этого послесловия давайте в разгар COVID-19 вернемся к примечательному докладу британской военно-морской разведки о Китае, подготовленному в 1949 г. на фоне завершившейся Второй мировой войны, а также победы коммунистов в Гражданской войне — тех событий, из которых родился сегодняшний Китай (см. главу 18). В своем видении китайского будущего авторы решили сделать акцент не на беспорядке или деспотизме, а на глубоких и устойчивых чертах китайского миросозерцания, таких, например, как «сильный демократический элемент, наличествующий в китайских общественных институтах и взглядах на жизнь», благодаря которому «права народа и обязанности правителей оставались темами величайших мудрецов Китая, начиная с классической эпохи». Заглядывая в будущее, простирающееся за пределы непосредственно послевоенного восстановления, они предположили, что «либерально мыслящая интеллигенция», движимая китайским национальным самосознанием и «сильной тягой к культурному единству», поведет будущую демократическую республику к «новому и, возможно, еще более великому Китаю». С тех пор китайская интеллигенция приняла на себя множество ударов, но, несмотря на разрушительные атаки на гражданское общество — в том числе и за последние несколько лет, — она не была сломлена, и после бурного тридцатилетия коммунистического эксперимента и последующего периода «реформ и открытости» надежда на нее по-прежнему жива. Перед Китаем — много путей в будущее.
Несмотря на нынешние пессимистические оценки краткосрочных перспектив, в долгосрочной перспективе было бы глупо недооценивать китайский народ. Его традиционная цивилизация‹‹11››, та самая «наша культура», по своим идеалам была прежде всего моральным порядком. И, как в стародавние времена говорил Конфуций, порядок, не являющийся нравственным, в конце концов лишится народной приверженности, от которой зависит любая дееспособная власть.