К началу 1960-х гг. навязывание китайскому народу коммунизма русского типа явно провалилось. Не отрицая выдающейся роли Мао Цзэдуна в гражданской войне и революции, группа реформаторов, включавшая будущего верховного лидера Дэн Сяопина, который сам был ветераном «Великого северного похода», теперь хотела низвести его роль до церемониальных функций председателя КПК, забрав экономическую политику себе. В 1961 г. Мао Цзэдун как лидер партии был отодвинут на второй план, а в начале 1962 г. новое руководство осудило «большой скачок», объявив его главной причиной «великого голода». Некоторые наиболее рестриктивные правила, регламентировавшие работу крестьянских коммун, были упразднены, а из Канады и Австралии для помощи голодающим были экстренно импортированы крупные партии зерна. Но Мао Цзэдун решил не сдаваться. В 1964 г., находясь на восьмом десятке, он восстановил контроль над партией и через два года начал то, что сам назвал «великой пролетарской культурной революцией».

Летом 1966 г. Мао Цзэдун мобилизовал миллионы молодых людей — «красных охранников» (хунвейбинов), — чтобы вновь воспламенить в стране революционный энтузиазм. Они выступали против любых авторитетов, будь то партийные руководители, преподаватели университетов и школ, интеллектуалы в целом. Причины этой акции до сих пор обсуждаются. По-видимому, Мао Цзэдун действительно испытывал тревогу по поводу того, что революция утратила свою поступательную энергию, что сама партия превратилась в новую привилегированную элиту, что либерально-буржуазные элементы продолжают препятствовать строительству социализма. Отчасти им двигало и чувство мести в отношении тех, кто выступил против «большого скачка» и отодвинул его в сторону в 1961 г. Кроме того, он был разочарован преданностью китайского народа традиционной культуре и привычным верованиям. Теперь он призвал молодежь развернуть борьбу против «четырех зол» в лице старых обычаев, старой культуры, старых привычек и старых идей — структур мышления, которые «отравляли умы народа на протяжении тысячелетий». Как мы видели, после 4 мая 1919 г. что-то подобное предлагали Лу Синь и Движение за новую культуру.

«Культурная революция»^{‹‹28››} принесла китайскому народу новые несчастья: ведь целенаправленное разрушение национального прошлого означало разрыв глубочайшей эмоциональной привязанности к тому, что составляет саму суть китайского характера. Под запрет попали традиционные праздники, а также ключевые ритуалы, издавна сопровождавшие рождение ребенка, вступление в брак и смерть. Уничтожение семейных алтарей, фамильных родословных, посвященных предкам табличек было призвано разрушить духовное единение с предыдущими поколениями. По словам стороннего наблюдателя, это было время, когда китайский народ «лишился тепла собственного дома». Сотни тысяч людей погибли от пыток и жестоких истязаний в ходе инсценированных судебных процессов и бессудных казней, совершенных хунвейбинами и подстрекаемой ими толпой. Практически все храмы, мечети и церкви были закрыты и осквернены. В отвратительной символической атаке на ненавистное «феодальное» прошлое гробница императора Мин, расположенная недалеко от Пекина, была вскрыта, а его останки вместе с останками его главных жен были вытащены, прокляты и сожжены. В родном городе Конфуция Цюйфу местные жители спасли некоторые архитектурные ценности, заколотив их досками и разрисовав маоистскими лозунгами. Тем не менее семейное кладбище Конфуция было разгромлено, а некоторые захороненные там тела были выкопаны — правда, когда хунвейбины вскрыли могилу самого Учителя, она оказалась пустой. Религия была запрещена: к 1971 г., как сообщал один посетивший страну иностранец^{‹‹29››}, можно было проехать по всему восточному Китаю и не увидеть никаких признаков религиозной жизни в какой бы то ни было форме.

В сегодняшнем Китае говорить о «культурной революции» по-прежнему непросто. Хотя в наше время существуют веб-сайты, на которых жертвы и притеснители могут общаться друг с другом, обсуждая то, что они делали во время «культурной революции», тема остается очень спорной и крайне болезненной. У каждой китайской семьи свои воспоминания о тех временах. В Дунтае недалеко от Янчжоу семья Бао (с этими выходцами из Танъюэ, что в провинции Аньхой, мы познакомились здесь), ожидавшая вторжения хунвейбинов в свой город, столкнулась с повергающим в дрожь выбором. Люди, чьи предки были добросовестными деревенскими старостами при Мин и щедрыми торговцами солью при Цин, теперь должны были либо расстаться с бережно хранимыми на протяжении веков документами, картинами и каллиграфией, либо принять жестокое наказание за попытку их спрятать. Во время восстания тайпинов члены семейства уже рисковали жизнями, чтобы спасти великолепную картину XVIII в. с изображением предков (см. главу 16), и теперь им приходилось пройти через это снова. Рассказывает Бао Сюньшэн:

Вечером пришла бабушка. «Хунвейбины близко, — сказала она. — Пойдемте со мной!» Мы обернули картину ксилографическим изображением семейной родословной, вышли во двор, закопали ее среди овощных грядок, потом сверху положили кусок дерна, пригладили — у нас на самом деле получилось! На следующий день мы принесли несколько книг и свитков и сожгли их на глазах у хунвейбинов. Этим они и удовлетворились^{‹‹30››}.

Другим повезло меньше. В старых родовых деревнях Хуэйчжоу тонны семейных документов грузили на телеги и везли на городскую площадь, где сжигали. Зато в уезде Цимэнь семья Си (см. главу 11) смогла спасти драгоценные, унаследованные от предков реликвии и таблички духов, спрятав их на крыше. Но самой невосполнимой утратой стали, конечно же, разрушенные судьбы людей. Кое-где массовая истерия эпохи рвала все человеческие узы, а насилие, выходя из-под контроля, начинало жить собственной жизнью. Ужасающая резня, произошедшая тогда в Даосяне в провинции Хунань, годы спустя стала предметом расследования, организованного китайским журналистом Тань Хэчэном, который продолжил заниматься этой историей и после того, как дело официально было закрыто. Обнаруженные им факты оказались поистине шокирующими. В 1967 г. всего за девять недель в городе с отвратительной жестокостью были убиты более девяти тысяч «классовых врагов». Местное партийное начальство, охваченное истерией «культурной революции» и параноидально опасавшееся мнимых контрреволюционных вылазок, призвало к убийствам людей, заклейменных в качестве представителей «помещичьего класса» или просто «вредных элементов». Среди погибших было много стариков, женщин и детей, включая младенцев. Но идеологические ярлыки служили лишь прикрытием. На самом деле большинство убийств совершалось из-за личной неприязни и жадности. Зверства, задокументированные в Даосяне, которые в то время едва ли были уникальными, сильно напоминают рассказы о бессмысленной жестокости войн, сопровождавших падение империи Тан или эпоху Пяти династий, как, впрочем, и то, что происходило в годы Второй мировой войны в Восточной Европе. Если же брать более близкие времена, то без труда можно убедиться, что не только в Китае люди с такой свирепостью нападали на своих старых соседей: подобное происходило и в других местах, как, например, в нацистской Германии, где сам язык был отравлен тоталитаризмом. Для современного Китая, однако, то был беспримерно мрачный период.

Создателем одной из немногих по-настоящему детальных репрезентаций того времени, вышедших за пределы Китая, стал официальный партийный фотограф, работавший в Харбине^{‹‹31››} на северо-востоке страны. Его преисполненные трагизма и берущие за душу фотографии показывают, как на самом деле выглядела повседневность насилия и гонений. Эти запоминающиеся образы угнетенных толп, не ведающих, что они творят, должны внимательно изучаться всеми, кто хочет понять извращенную психологию того времени: коллективную истерию, массовые осуждения «капиталистических попутчиков», расстрелы классовых врагов^{‹‹32››} — или даже любовников, осужденных за свою связь, но продолжающих держаться за руки перед расстрельной командой. Как сказал в те годы один из осужденных, «в этом мире слишком много тьмы».