То, что Жао Пинжуй назвал «трехлеткой стихийных бедствий», в действительности было гигантской рукотворной катастрофой, спровоцированной так называемым «большим скачком». До 1956 г. можно было утверждать, что роль Мао в создании нового Китая имеет некоторые положительные стороны. Но «первую фазу строительства социализма» прервал «большой скачок» — разрушительная попытка провести индустриализацию села с использованием кустарных доменных печек, которые, помимо порчи окружающей среды и поглощения металлической домашней утвари, производили металл слишком низкого качества, практически непригодный к использованию. Все это сопровождалось гигантскими проектами по перемещению почв и возведению плотин, которые задумывались, если использовать батальную метафору, как битва с природой:

В конце 1950-х гг. из-за этих непродуманных кампаний в Китае разразился «великий голод»^{‹‹24››}. Благодаря недавним послаблениям в доступе к китайским региональным архивам было обнародовано множество документов, вплоть до докладных записок местных партячеек и деревенских петиций, дающих представление о масштабах всекитайской катастрофы. Излишне говорить, что КПК не составляла объективных отчетов о собственных провалах, постоянно противоречила себе, фальсифицировала статистику и занималась обманом и самообманом даже перед лицом бедствия столь ошеломляющего масштаба. Тем не менее накоплено достаточно свидетельств, позволяющих осознать, что даже с учетом партийных подтасовок это был сильнейший голод в истории Китая. Китайский журналист Ян Цзишэн в своей книге «Надгробие», которая стоит в одном ряду с «Архипелагом ГУЛАГ» Солженицына, оценивает количество его жертв в 36 миллионов. Другие же дают еще большую цифру, что делает «великий голод» в Китае самым страшным за всю историю человечества.

Столкнувшись с подобной катастрофой, историку трудно поместить ее в умопостигаемые рамки. К сожалению, в таком труде, как настоящая книга, этому событию не может быть уделено столько места, сколько оно заслуживает, но, если кратко сосредоточиться на одном уезде и одной деревне, то мы, по крайней мере, получим представление о том, что на самом деле происходило на низовом уровне.

Фэнъян в провинции Аньхой всегда был голодным регионом, что стало притчей во языцех. Город был родиной родителей Чжу Юаньчжана — будущего императора Мин, человека, чье крестьянское происхождение привело его (как мы видели в главе 13) к идее о том, что именно крестьянин выступает краеугольным камнем общества. Сегодня в этом приятном уездном городе все еще стоят стены первой недолгой столицы империи Мин. По вечерам их освещают прожекторы, а толпы горожан прогуливаются по крепостному рву и по берегам покрытого цветками лотоса озера. Несмотря на свое краткое пребывание в зените славы в XIV в., Фэнъян, эта «земля летающего дракона и парящего феникса», всегда оставался синонимом бедности: говорили, что здесь «девять из десяти лет были голодными», а местных попрошаек, «разносивших бой своих цветочных барабанов[94] по всем четырем концам страны», знали повсюду. В романе Перл Бак «Благословенная земля», который вышел в 1931 г. и оказал решающее влияние на восприятие Китая американцами в период между мировыми войнами, изображен мир начала XX в. — мир классовой войны, сельского рабства, постоянно возвращающегося голода, массовых детоубийств, засилья милитаристов (Бак, дочь миссионеров, с 1917 г. жила в сельской глубинке провинции Аньхой). Как в 1930-х гг. писал «Уездный журнал», «многострадальный Фэнъян просто брошен на произвол судьбы».

Таким образом, в этих краях голод хорошо знали и всегда о нем помнили, и поэтому, когда в 1950–60-х гг., после краткого периода надежд на обновление Китая, оптимизм растаял, нищие скитальцы из Фэнъяна вновь взяли в руки цветочные барабаны и корзинки для подаяний.

Деревня Сяоган находится в двадцати километрах к западу от Фэнъяна, недалеко от реки Хуайхэ. Сегодня турист подъезжает к деревне по новому шоссе, проложенному через зеленые поля, окаймленные лесами. За холмами на юге проступают горные хребты. В этих местах жарко летом и влажно зимой; в начале XX в. окрестные деревни часто страдали от наводнений. Жизнь здесь всегда была трудной. В конце 1950-х гг. Мао Цзэдун решил сделать село коммунистическим в полном смысле слова, и то, что в результате произошло в Сяогане^{‹‹25››}, через три года после смерти Мао Цзэдуна было задокументировано в докладе под скупым названием «Расследование системы ответственности домохозяйств производственной бригады Сяогана в коммуне Лиюань уезда Фэнъян». Это отчет о произошедших в деревне событиях, кульминацией которых стал 1978 год, когда крестьяне наотрез отказались продолжать работу в общинной системе (об этом будет рассказано здесь). Документ, подготовленный функционерами КПК и охватывающий историю деревни за предыдущие тридцать лет, раскрывает почти невероятную эпопею «великого голода» в одном отдельно взятом населенном пункте.

«Производственная бригада» — бывшая деревня — насчитывала 34 домохозяйства, всего 175 человек, с 30 головами крупного рогатого скота и 1100 му сельхозугодий (это означает, что у жителей села в совокупности было около ста гектаров земли). В середине 1950-х гг. каждая семья привлекала трех наемных рабочих и имела одно животное под плуг. Основной культурой был рис, за которым шли пшеница, сорго и бобы. В 1955 г. в обществе еще сохранялся оптимизм в отношении социалистического Китая: никто не бросал родных мест, еда имелась в достатке, и люди были накормлены. Но в следующем году пришли перемены: деревню предстояло превратить в часть более крупной коммуны. Тревожным сигналом стало то, что производительность труда снизилась уже в первый год эксперимента, хотя, как выяснилось позже, после внедрения общинной системы то был единственный раз, когда у сельчан образовались излишки, которые можно было бы отдать государству.

В 1957 г. кампания по борьбе с «правым уклоном» докатилась до Сяогана. Любой житель деревни, ставивший под сомнение превосходство социализма, отныне подвергался репрессиям. Местное население состояло из середняков и бедняков: здесь не было ни помещиков, ни богатых крестьян. Тем не менее всем им приходилось вписываться в новый порядок, в котором хозяйствам надлежало быть «крупными по размеру, коллективными по форме, общественными по форме собственности». В крестьянских домах теперь практиковались регулярные обыски: партийные активисты рылись в сундуках и шкафах, забирая все, что приглянулось, — зерно, овощи, дрова и даже мелкие личные вещи. «Тебе принадлежат только твои зубы», — сказали одному крестьянину.

Через год, 17 августа 1958 г., начался эксперимент по превращению местных деревень в коммуны. Уведомления о целях кампании были вывешены в каждой деревне: «Новая коммуна займется организацией общественных коммун по всему уезду, которые в совокупности составят кооперативную федерацию под руководством КПК. Таким путем постепенно образуется единая коммуна всего уезда, представляющая собой целостное политико-социальное образование». Людям сообщалось, что коммуна «коллективно владеет всей землей, холмами, реками, озерами, лесами и бамбуковыми рощами в пределах своих границ». Отныне треть всего произведенного должна была идти государству, половина продукции резервировалась за кооперативной федерацией, а остатком распоряжались сами коммуны. Крестьянские дома теперь становились собственностью коллектива, члены которого «с энтузиазмом и самоотверженностью должны работать ради построения социализма». Что касается трудового распорядка, то ему надлежало выглядеть так: «Каждый должен отработать десять часов, а потом получить два часа на учебу, четыре часа на питание и отдых, восемь часов на сон. В страду члены коллектива могут работать по двенадцать часов».

Несмотря на всю абсурдность предлагаемой схемы, описанное новшество силой вводилось по всему Китаю. Новые партийные указания толкали деревню к катастрофе: плановые органы КПК заставляли крестьян сажать культуры, не приживающиеся в местной почве, — на местах подобные распоряжения казались глупыми капризами. Между собой крестьяне рассуждали о «пяти ветрах», дующих все крепче и крепче: иррациональных партийных директивах; приписках и обмане; принудиловке; слепом планировании производственных показателей; особом отношении к партийным кадрам. К концу 1958 г. из-за неурожая и наводнений в деревне разразился голод.

Вскоре, по данным партийных архивов, люди по всему уезду начали умирать тысячами, хотя в некоторых документах сообщалось, что кадровые партработники в тот же период обеспечивались прекрасными обедами в лучшей гостинице Фэнъяна. Крестьяне жаловались на то, что из-за обобществления всей собственности у них теперь нет ни личных орудий труда, ни домашних животных, и поэтому исчезли стимулы к усердному труду. Вскоре молодежь в массовом порядке начала покидать деревни; рабочей силы становилось все меньше, а поля оставались незасеянными, что спровоцировало снижение поголовья скота. Люди начали голодать, а «пять ветров» между тем задували все сильнее. Однако, стремясь сохранить благосклонность партийного начальства и выполнить плановые нормативы, местные чиновники продолжали завышать показатели якобы заготовленного зерна; опираясь на раздутые сводки, Пекин требовал от них все больше, больше и больше — как для государственных нужд, так и для экспортных надобностей. На деле же производство зерновых не росло, а падало: в 1959 г. оно снизилось на 15 %, а в 1960 г. — еще на 10 %. К тому времени в деревне обрабатывалось всего сто му сельскохозяйственных земель, то есть менее двадцати акров, а земледелием занимались лишь десять семей — всего 39 человек. За минувшие три года от голода умерли шестьдесят местных жителей; в партийных отчетах они проходили как «случаи неестественной смерти». Шесть домохозяйств полностью исчезли, а 76 человек покинули деревню в надежде найти заработок в южных городах — прежде всего в Нанкине, лежащем за рекой.

Вот так провинция Аньхой из «эпицентра преобразований» превратилась в «зону бедствия, спровоцированного левацкими ошибками». И если эта отдельно взятая провинция символизировала собой всю страну, то уезд Фэнъян олицетворял ее саму. По данным местных партийных архивов, во время «великого голода» от недоедания вымерла четверть населения уезда (90 тысяч человек), по другим оценкам, доля погибших достигла трети. В одной только деревне Сяоган в 1958–1960 гг. из 120 жителей от голода умерли 67 человек.

Все эти ужасающие рукотворные беды усугубились после того, как партия, реагируя на огромное количество «неестественных смертей», провозгласила политику «четырех „нет“»: «нет» захоронениям глубиной менее метра (поскольку сверху необходимо сажать сельскохозяйственные культуры), «нет» могилам на обочинах дорог (чтобы их не видели люди), «нет» траурным церемониям, «нет» оплакиванию умерших.

В силу сказанного старые узы китайского общества — связи с родственниками, предками, родителями, детьми, традиционно сплачивавшие крестьянство и поддерживавшие его в трудные времена, столь частые в китайской истории, — намеренно и грубо обрывались. Причем это делалось во имя идеологии, которая шла вразрез с базовыми принципами, отстаиваемыми китайской культурой. К концу «большого скачка» деревня Сяоган оказалась полуразрушенной; повсюду росли сорняки, а площади, ранее засеянные бесполезными культурами, впали в запустение. КПК с ее утопическими проектами построения социализма пришла к власти всего десять лет назад, но этого хватило, чтобы полностью разорить деревню.

В конце 1960-х гг. уезд покинули тысячи людей. Одним из тех, кто остался в Сяогане, был Янь Цзичан^{‹‹26››}. В 1968-м ему был 21 год, и он недавно женился. Прямо под стенами своего крестьянского дома он выращивал имбирь, красный перец, лук-порей, что позволяло зарабатывать немного денег. Возле дома росла дюжина деревьев хурмы, и поздней осенью, в нарушение правил коммуны, они с женой собирали, пекли и продавали их плоды. На скромные излишки им удалось купить две свиньи, что приносило примерно 800–900 юаней в год. Большая часть этих денег уходила на приобретение припасов, чтобы не пришлось в середине зимы отправляться с детьми на юг, в Цзянсу, «считать двери», как они выражались, — попрошайничать на улице. За реализацию плодов с деревьев их публично критиковали партийные деятели и даже некоторые соседи, называя «капиталистическими попутчиками». Как в 2018 г., оглядываясь назад, вспоминал Ян, «казалось, что если бы мы все вместе умерли от голода, то это и стало бы полнейшим равенством».

Итак, к 1975 г. деревню, где не было ни помещиков, ни кулаков, покинула и вся молодежь: юноши и девушки из всех двадцати семейств уехали либо побираться, либо работать. К тому времени «культурная революция» еще больше разрушила общинную солидарность. Неумеренное увлечение разоблачениями и обвинениями обернулось невспаханной землей, распространением нищеты, социальным и духовным расколом. Но даже в то время люди сохраняли определенное чувство благодарности к партии, словно она и не была причастна к их страданиям: ведь на протяжении 1966–1978 гг. они зависели от хлебных раздач и продовольственных талонов. Впрочем, это не мешало одному из членов коммуны размышлять в следующем духе:

Все мы люди полей, которые всю жизнь работали на земле. При виде столь долгого неурожая у нас закипает сердце. Нам стыдно, что мы не дали ни грамма зерна сверх плана, но при этом нам год за годом приходится есть пищу, предоставляемую государством. Мы знаем, как собрать больше зерна, но их «политический курс» не позволяет сделать это^{‹‹27››}.

К концу 1960-х гг. ситуация в Аньхое и Китае в целом улучшилась, однако начавшаяся в то время «культурная революция» вернула ощущение кризиса. Согласно архивным данным местной администрации, с весны по зиму 1967 г. более 18 тысяч человек покинули уезд Фэнъян и направились в основном на юг, в Нанкин, рассчитывая найти работу или пристроиться побирушкой. Родные места оставили более трети сельских жителей Аньхоя. Даже в 1970-х гг. голод по-прежнему оставался серьезной проблемой, и Фэнъян вновь прославился как «город цветочных барабанов». Его жители до сих пор помнят следующую песню: