Среди многих западных идей, проникавших в Китай, был и марксизм. Падение Российской империи и Октябрьская революция, произошедшие в 1917 г., взбудоражили мир. К концу Первой мировой войны коммунистические идеи распространились по всей планете, задав модель для освобождения колонизированных обществ, на каком бы континенте те ни находились. В оккупированной англичанами Индии, например, следствие по делу о большевистском заговоре в Канпуре утверждало, что обвиняемые собирались «лишить короля Георга его империи посредством насильственной революции». В начале республиканского периода^{‹‹7››} в Китае антиколониальные и антиимпериалистические настроения также были очень распространенными. В июле 1921 г. в Шанхае была основана Коммунистическая партия Китая (КПК)^{‹‹8››}; ее первый съезд состоялся в небольшом доме, который до сих пор стоит на rue Wantz, раньше проходившей по французской части города. На мероприятии присутствовали всего 57 делегатов, включая Мао Цзэдуна — начитанного крестьянского сына, чья ненасытная любовь к книгам привела его из Хунани в столицу, где он устроился помощником библиотекаря в Пекинском университете^{‹‹9››}. Его тамошний начальник Ли Дачжао писал статьи о Ленине и Октябрьской революции. Присоединившись к группе Ли Дачжао и вдохновленный Движением 4 мая^{‹‹10››}, Мао Цзэдун, как позднее рассказывал он сам, «довольно быстро перешел в марксизм».

В основе марксизма (по крайней мере, в интерпретации следующего за Марксом поколения, включая Ленина с его «научным социализмом») лежала идея о том, что историю человечества можно разделить на определенные фазы, от феодализма и капитализма до финального утверждения социализма. Китайское общество было настолько громадным, а бедность, несправедливость и неравенство настолько в нем укоренились, что марксизм показался ему убедительным, пусть даже и утопическим, видением дальнейшего развития. Учитывая лихорадочную атмосферу, воцарившуюся в стране после мая 1919 г., нетрудно понять, почему подобные идеи находили благодатную почву в умах китайских интеллектуалов, политических активистов и антиимпериалистов, особенно если вспомнить, что утопический идеализм лежит в самой сердцевине традиционной политической философии Китая. При этом важно понимать, что на тот момент китайцы очень мало знали об аутентичных идеях Маркса: ни один из его базовых текстов еще не был доступен на китайском языке, за исключением «Манифеста коммунистической партии», который перевели на китайский (с английского) только в 1920 г. Таким образом, первых китайских приверженцев марксизма, почти незнакомых с марксистской теорией, лучше называть революционными националистами. Вдохновленные революцией в России, они на первых порах принимали марксистское учение из рук Сталина, который, начиная с лета 1921 г., направлял в Китай советских агентов, призванных поддерживать молодую КПК. Именно благодаря им в сознании китайских революционеров запечатлелась сталинская модель организации общества; китайским товарищам казалось, что в России под руководством коммунистической партии советская власть открыла эпоху социализма и равенства. Таким образом, великими наставниками китайских товарищей оказались Ленин и Сталин, чьи портреты в эпоху маоизма висели в каждой городской управе и школе, а также, как видно на старых фотографиях, освящали собой партийные съезды, проводимые в Доме народных собраний на площади Тяньаньмэнь.

Итак, хотя китайская революция стала одним из самых значительных народных движений в мировой истории, она произошла в некотором смысле случайно. Движущей силой коммунизма в Китае выступил прежде всего национализм в той форме, какую он принял после мая 1919 г.: эта форма была крестьянской и антизападной. Земельный вопрос с самого начала считался здесь ключевым, поскольку, как предполагалось, главной ареной китайской революции, в отличие от революции русской, станет деревня, а не город. И действительно, в то время — как, впрочем, и на протяжении большей части истории Китая — недовольство крестьянских масс было настолько велико, что в начале 1920-х гг. революционеры без труда нашли среди них самую широкую поддержку.

Крестьянский вопрос был в центре ранних размышлений Мао Цзэдуна. Немного проработав библиотекарем, а затем учителем-практикантом, он без устали читал европейскую радикальную литературу, какая была доступна на китайском языке. По возвращении в Чанша он занялся организацией политических дискуссионных кружков и начал публиковать статьи в радикальных газетах. Его первыми теоретическими работами стали короткая заметка о классах в китайском обществе, опубликованная в 1926 г., и более обстоятельное исследование условий крестьянской жизни в провинции Хунань, вышедшее в 1927 г. К тому времени ему было около 35 лет, и он уже считался опытным и закаленным активистом.

Что касается его характера, то здесь остается много неясного. Репутация Мао Цзэдуна — одного из самых обожаемых и в то же время самых порицаемых людей в мировой истории — в наши дни в Китае восстанавливается, тогда как на Западе в недавних исторических работах его личность откровенно топчут. Западные исследователи изображали его человеком, с самой юности неисправимо жестоким и черствым, а также изначально тяготеющим к манипуляциям и подлости. Кроме того, они утверждали, что он никогда не интересовался судьбой простых людей и ни малейшим образом не ценил человеческую жизнь. Однако знавшие его лично видели его совсем не таким; к тому же последнее утверждение трудно примирить с тем фактом, что этот сын зажиточных крестьян был готов столь долго переносить лишения и рисковать собой. Что касается утверждений о его патологически злой сущности, то как, интересно, историк должен реагировать на заявления некоторых биографов, согласно которым характер человека с самого детства не меняется? И за что же нам зацепиться? По крайней мере, недопустимо отрицать, что молодым Мао двигали идеализм и сочувствие к угнетенному положению крестьян. Согласившись с этим, нам будет легче объяснить поразительную траекторию его судьбы, даже несмотря на то, что в конечном итоге он сам сделался их угнетателем и заслуживает всей полноты ответственности за ряд величайших бедствий в истории Китая, а также за развязывание и поощрение иррациональной жестокости и кровавого насилия, которыми эти бедствия сопровождались. Впрочем, в этом он не так уж сильно отличается от некоторых императоров — таких, например, как первый император Мин Чжу Юаньчжан, чье правление тоже закончилось тиранией и паранойей. Даже его собственная партия в 1981 г. признала, что к концу жизни Мао Цзэдун стал человеком, который «принимал добро за зло, а народ за врага, и в этом состоит его трагедия». Но настоящей трагедией, разумеется, надо считать несчастья, которые он навлек на собственный народ.