В 1920–30-х гг. Китай был страной невероятных крайностей и предельно неравномерного развития. Где-то в сельской глубинке крестьяне, оснащенные лишь средневековыми орудиями труда, по-прежнему трудились босиком, над ними довлели голод и наводнения, а своих детей им нередко приходилось продавать в рабство. Но если в провинциях милитаристы и их частные армии творили произвол, убивая людей из прихоти, то в договорных городах, подобных Шанхаю, в самом разгаре был «век джаза». Несмотря на все срывы и неудачи, демонстрируемые китайской политикой, 1920-е гг. для некоторых стали весьма динамичным временем. В Шанхае, экономика которого развивалась необычайно бурно, великолепная архитектура набережной Вайтань не уступала ливерпульским или манчестерским образцам. Это был культивируемый европейцами колониальный город, где делались деньги, а автосалоны, ипподромы, кинотеатры привлекали все больше представителей вестернизированного среднего класса. Некий молодой британец, приехавший сюда из Ланкашира после Первой мировой войны, чтобы устроиться в местную полицию, поскольку дома работать было негде, пророчески констатировал: «Это лучший город из всех, мною увиденных! Это самое космополитичное место на земле. Пройдет время, и он на сто лет опередит любой город Англии»^{‹‹6››}.

Но вестернизация затрагивала не только материальную сторону жизни; речь шла о том, чтобы Китай научился быть современным во всем. Журналы и газеты учили новое денежное поколение, каким ему надлежит быть в одежде, жестах, манере говорить. Китайцам предстояло бросить старые привычки и стать современными людьми, в том числе и внешне. В 1920-х гг. реклама в шанхайских журналах мод и витрины в шанхайских универмагах противопоставляли друг другу образы человека традиционного и человека современного. Создавались специальные пособия, объяснявшие, как себя вести, какую прическу носить, какой костюм и по какому случаю надеть. На рисунках представлялись не коленопреклонения, когда один человек падает ниц перед другим человеком, и не конфуцианское приветствие, когда одна рука обхватывает другую, а европейское и американское рукопожатие — жест, предполагавший близость с незнакомцем и потому абсолютно не вписывавшийся в традиционную культуру.

Среди величественных строений шанхайской набережной Вайтань выделялось здание Гонконгской и Шанхайской банковской корпорации (The Hongkong and Shanghai Banking Corporation — HSBC). Сегодня HSBC — один из богатейших банков планеты, но основан он был именно здесь, в Китае: это сделал один британский предприниматель в самом конце тайпинской войны. Когда в 1923 г. банк открывал новую штаб-квартиру, она была одной из самых больших в мире. На фресках в фойе представлены Шанхай, Париж, Лондон и Нью-Йорк, а сопровождающая их надпись гласит: «Среди четырех морей все люди равны». Разумеется, в 1920-х гг. и в Шанхае, и в Китае дело обстояло не так. Несмотря на всю преобразующую силу европейских идей и инноваций, договорные порты превратились в ареал глубоко укорененного расизма, носителями которого выступали колониальные державы: англичане, американцы, французы, немцы и японцы, которые за предыдущие семьдесят лет успели отхватить для себя куски китайской территории. Поэтому неудивительно, что именно здесь, в Шанхае — городе, наиболее открытом для современных идей, — национальное чувство ярко вспыхнуло среди тех людей, кто считал, что социальные проблемы Китая сможет разрешить только социальная революция. Причем одна их группа, в отличие от прочих, нерушимо верила в то, что история на ее стороне.