Период, простирающийся с конца империи в 1911 г. и до основания Китайской Народной Республики в 1949 г., часто считают просто изломанной и зыбкой полосой упущенных шансов, предшествовавшей триумфу коммунистов. В определенные моменты, когда некоторые части страны пребывали в руках региональных милитаристских клик, могло показаться, что Китай вот-вот вновь развалится, как это уже происходило на исходе империй Тан и Юань. Однако когда через договорные порты, такие как Шанхай, в обновленное государство хлынули иностранные инвестиции, наступило время больших возможностей: страна наконец обзавелась плавильным котлом, в котором начал формироваться современный Китай. Как отмечалось в одном из донесений британской военно-морской разведки времен Второй мировой войны^{‹‹1››}, «несмотря на множество превратностей, а также наличествующие в настоящий момент тревогу и неуверенность, преобладающей тональностью остается восстановление. Возможно, никакие „пятьдесят лет Европы“[92] не сопровождались столь решительными изменениями, как те, что произошли в стране, которую на Западе по привычке считают „застывшим в вечности Китаем“». Республике, впрочем, была суждена недолгая жизнь: несмотря на все свои достижения, она довольно скоро была разрушена японским вторжением, гражданской войной и в конце концов коммунистической революцией.

Перед теми, кто пытался справиться с гигантской задачей созидания нового Китая, вставали те же ключевые проблемы, с которыми сталкивались первопроходцы «Ста дней реформ» в 1898 г. Способна ли «великая традиция» — классическое образование и конфуцианские идеалы — в преобразованном виде послужить базисом для обновленного Китая? Помогут ли западные представления о капитализме, рынке, демократии продвигаться вперед? Или же единственным ответом на актуальные вызовы остается тотальное изменение всего, что-то вроде нового порядка, который в прошлом веке попытались утвердить тайпинские революционеры? В обсуждении всех этих вариантов подспудно звучал и еще один вопрос: каким образом Китаю вырваться из бесконечного цикла деспотизма, столь глубоко встроенного в культуру и психологию нации и олицетворяемого фигурой мудреца-императора?

Откликаясь на все эти вопрошания, Сунь Ятсен^{‹‹2››}, первый выборный (и временный) президент Китая, сформулировал три «народных принципа», которыми, по его мнению, надлежало руководствоваться новой республике: это национализм, народовластие и народное благосостояние. Горячие баталии, которым предстояло развернуться в ХХ в., неизменно затрагивали широчайший круг проблем, связанных с толкованием трех указанных терминов.

Китайская Республика (1912–1949) всегда оставалась хрупкой и никогда не была единой; в некоторых аспектах своего бытия она напоминала то состояние распада, которое отличало периоды Троецарствия или Пяти династий. Это было время соперничавших друг с другом политических группировок и милитаристских клик, крестьянских бунтов и борьбы между националистами и коммунистами. Оно было также отмечено японской оккупацией Маньчжурии в 1932 г. и полномасштабным вторжением Японии на материк в 1937 г., а потом и разгромом захватчиков в 1945 г. — ценой невероятных разрушений и огромных жертв. Не дожив до своего сорокалетия, республика распалась в ходе последовавшей за всем этим гражданской войны, закончившейся в 1949 г. безоговорочной победой коммунистов. Но наряду со всем упомянутым республиканская эпоха оставалась динамичным и творческим временем, одной из тех интерлюдий «междуцарствия», которые уже случались в истории Китая при смене правящих в каждой империи династий и которые, несмотря на свою краткость, оставили после себя множество идей, впоследствии воспринятых более устойчивыми и успешными режимами-преемниками.

Сунь Ятсен родился в 1866 г., вскоре после восстания тайпинов, в крестьянской семье, жившей в провинции Гуандун. Его отец, принадлежавший к этническому меньшинству хакка и принявший христианство, владел небольшим участком земли и работал поденщиком, грузчиком, портным. Подростковые годы, которые Сунь Ятсен провел на Гавайях (где он воссоединился со своим старшим братом), позволили ему по-другому взглянуть на свою неустроенную родину. Как уже говорилось, в 1895 г. он участвовал в вооруженном восстании на юге и был изгнан в Японию, откуда продолжал руководить республиканским движением. Теперь империи уже не было, но с самого момента возникновения новой республики в 1912 г. ему пришлось иметь дело с хорошо знакомыми старыми силами: армией, региональными кликами и иностранцами. За свою короткую жизнь республика так и не познала мира.

Старый Китай стал новой республикой, но это была разделенная страна, в которой целые регионы, особенно на юго-западе, попали под власть могущественных военачальников-милитаристов. У Сунь Ятсена не было другого выбора, кроме как связать свою судьбу с Юань Шикаем, который в какой-то момент даже осмелился объявить себя императором и дерзнул вновь провести императорскую церемонию на Алтаре Неба, хотя духи предков и не откликнулись на его призыв. В целом Китай во многом походил на другие части земного шара, переживавшие колониальное господство. Его народ оказался лицом к лицу с великими дилеммами современности, балансируя между старым и новым, в окружении договорных портов, с расквартированными на китайской земле иностранными войсками.