Империя была обречена — или так это выглядит из дня сегодняшнего. Возможно, эта траектория кажется неизбежной лишь задним числом. Конечно, преданный уездный начальник Ли Вэй из провинции Фуцзянь так не считал, даже если подросток Мао Цзэдун и его друзья смотрели на это дело по-иному. В 1910 г., по мнению многих, будущее было отнюдь не предрешенным, а конец правления маньчжурской династии не был очевидным, хотя брошюры и памфлеты предупреждали о предстоящем расчленении Китая иностранными державами. Конец империи тоже не выглядел неизбежным, а многие не считали его даже желательным. Кто-то продолжал думать, что нового императора все еще можно превратить в конституционного монарха, как предлагали реформисты 1898 г. В свете этой разноголосицы мнений показателен пример британского ученого и миссионера Артура Моула, которого мы встретили еще молодым человеком темной зимой 1858 г. во время осады Нинбо тайпинами. Теперь Моул собирался уйти на покой и вернуться домой после пятидесяти лет, проведенных в Китае — стране, которую он очень любил и глубоко понимал. В конце 1910 г., который выдался столь бурным, он поднялся на холм недалеко от Ханчжоу, чтобы полюбоваться райскими видами Западного озера, окруженного лесистыми холмами с пагодами на вершинах, и там записал некоторые мысли, обобщающие долгое пребывание в Китае. Он размышлял об изменениях, которые стали очевидными, от моды и причесок до западных идей. «У меня не вызывает сомнений то, что перемены, идущие в Китае, настолько значительны, что знаменуют собой новую эру в мировой истории», — писал Моул. Предметом же его самых больших опасений было слишком поспешное отречение от традиционной китайской культуры. «Вполне можно задаться вопросом, — рассуждал он, — нуждаются ли вообще страна и народ, столь древние и устойчивые, столь высокообразованные и цивилизованные, в каких-либо коренных переменах». Он считал, что в наступающем XX в. Китай должен по-прежнему следовать китайскому пути, а не рабски подражать западным моделям. По его мнению, если идея политических партий западного типа при населении, которое в десять или двадцать раз превышает население Великобритании, не кажется перспективной, то комбинация региональных ассамблей, общенационального парламента и конституционного монарха вполне может оказаться успешной. «Если естественное течение событий не будет насильственно прервано революцией, — надеялся Моул, — то очередная адаптация древней формы правления к новым временам вполне приживется в Китае. Ведь так уже случалось в некоторые из золотых периодов здешней истории. Император по-прежнему останется верховным правителем, источником власти и закона, но он будет поддерживать связь со своим народом посредством конституционно санкционируемого выражения мнений в законодательных собраниях». Такой вердикт, возможно, был естественным для империалиста конца Викторианской эпохи. Полный же отказ от старого, настаивал Моул, станет «серьезной ошибкой… [которая] наверняка разрушит все высокое предприятие — безоглядной стремительностью и пренебрежением к уравновешивающей природе любой подлинной конституции». Бросая прощальный взгляд на зеленые холмы Ханчжоу, миссионер завершает свои размышления на тревожной ноте: «Я не могу не рассматривать политическое будущее как зловещее и неопределенное…»