14 ноября 1908 г., незадолго до тридцатипятилетия своего злополучного правления и всего за день до кончины вдовствующей императрицы, Гуансюй умер. Ему было всего 37 лет, и ходили слухи, что Цыси приказала отравить его, опасаясь, что после ее ухода выбранный ею политический курс будет изменен на противоположный. Некоторые предполагают, что он был убит военачальником Юань Шикаем, который боялся за собственную жизнь в том случае, если император вдруг начнет править единолично. Правление Гуансюя стало надиром императорской власти. Его преемником на драконьем троне, согласно воле вдовствующей императрицы, стал Пуи, двухлетний племянник. Именно ему было суждено стать последним императором Цин.
К тому моменту общество решительно поднялось против правившей в Цин маньчжурской династии. В следующие два года обстановка в стране стала еще хуже, повсюду вспыхивали все новые и новые беспорядки. Шанхайский журнал «Восточный сборник» («Дунфан цзачжи») упоминал о 113 крестьянских бунтах в 1909 г. и 285 в 1910 г. Хаос усугублялся стихийными бедствиями, наводнениями, неурожаями. Когда в 1910 г. в Лайяне в провинции Шаньдун вспыхнули беспорядки, правительство бросило на их подавление армию, жертвами которой стали 40 тысяч человек. Но особенно значимым стал бунт, произошедший в апреле 1910 г. в городе Чанша. Газеты разнесли его историю по всему миру, от Мельбурна до Девона, и в рассказе о современном Китае этому событию нужно отвести особое место.
Название Чанша означает «Длинные песчаные отмели». Хотя сегодня это современный мегаполис с 10-миллионным населением, вдоль обсаженной деревьями набережной его старого города по-прежнему тянется длинный песчаный берег, где бродят дикие лошади, а в крытых соломой хижинах сидят рыбаки, созерцающие быстротечность жизни. Город расположен вдоль реки Сянцзян, протекающей в 160 километрах к югу от Янцзы, чьи притоки во время паводка наполняют собой огромное озеро Дунтин, растянувшееся на сотню километров. В те времена, о которых идет речь, Чанша, являясь столицей провинции Хунань‹‹25››, насчитывал более четверти миллиона жителей и благодаря своему удобному местоположению и приятному климату считался «одним из лучших городов Китая», как в 1910 г. назвал его один западный путешественник. Внутри почти семикилометрового периметра городских стен с семью воротами находился многолюдный старый город — лабиринт вымощенных камнем переулков со множеством живописных святилищ и храмов, где громко звучали региональные диалекты обитателей окрестных гор. «Чанша — одно из самых интересных и самобытных мест в империи, — писал американский железнодорожный геодезист. — Лишь двум или трем иностранцам, причем отнюдь не миссионерам, удалось побывать здесь: этих немногих доставили сюда тайно, в закрытых паланкинах. Как и другие китайские города, Чанша окружен мощными стенами с прочными воротами, запирающимися на ночь, что создает уникальную средневековую атмосферу».
Город открылся для иностранной торговли в 1904 г., после Восстания ихэтуаней, причем экспортные операции были сезонными, так как зависели от подъема и падения уровня воды в реке, ведущей к большому договорному порту Ханькоу на Янцзы. За несколько лет в северном предместье быстро разрослось иностранное поселение, и теперь вдоль реки построили около десятка причалов, где пароходы, джонки, баржи и огромные плоты загружались товарами и сырьем: коксом с местного рудника, свинцом, сурьмой, чаем, бобами и рисом. К 1910 г. в списке экспортных товаров появились даже консервированные яйца в скорлупе, которые предназначались для отправки лондонским кондитерам. «Если так пойдет и дальше, то вскоре они будут присылать листья салата и свежую клубнику с замерзшей на ней утренней росой», — писал американец Уильям Гил в 1910 г., невероятным образом предсказав будущее.
Но и в этих краях чувствовалась напряженность. Главными объектами недоброжелательства, как и везде, были иностранные миссионеры и их новообращенные китайцы. К 1910 г. в Чанша действовали полдюжины христианских миссий, а также западные компании, такие как Jardine Matheson и Butterfield & Swire. Кроме того, Йельский университет открыл здесь свой комплекс, включавший школу, больницу и колледж (колледж существует и поныне). В провинции, население которой с трудом, но все же сводило концы с концами, нарастала тревога относительно риса, вывозимого из города для продажи на стороне. Люди часто жаловались на поведение местных торговцев; особое негодование вызывал некто И Дэхуэй, торговец, прославившийся своей жадностью и сосредоточивший большие запасы риса на городских складах. Во времена всеобщего дефицита продуктовая спекуляция всегда становилась большой проблемой. «Это было похоже на покупку акций, — вспоминал один очевидец в 1970-е гг., оглядываясь назад. — Некоторые предприниматели покупали и продавали несуществующее зерно, а землевладельцы пользовались колебаниями объемов урожая, чтобы поднять цены».
Незадолго до описываемых событий Чанша — город, расположенный в низине на берегу большой реки, — пережил несколько плохих лет. В сильное наводнение 1906 г. бо́льшая часть города оказалась под водой: улицы были затоплены, а люди ютились на крышах и чердаках. В ту страшную весну сельскохозяйственные угодья ушли под воду на всей равнине. Едва город и прилегающие районы оправились от этой напасти, как в 1909 г. новое наводнение опять согнало к городским стенам толпы беженцев из деревень. Располагавшийся за южными воротами Чанша огромный пустырь покрылся лачугами и хибарами, в которых разместилось более 30 тысяч крестьян, отчаянно нуждавшихся в пище. Вскоре это место прозвали «Краем голодных животов», а его кочующее население состояло из подметальщиков улиц, сборщиков мусора, глинокопателей и водоносов. Условия жизни здесь были ужасными, и зимой многие люди замерзли насмерть.
Именно тут в начале апреля 1910 г. произошла маленькая трагедия местного масштаба. Молодая женщина умертвила двух своих детей и покончила с собой после того, как не смогла добыть немножко риса у местного торговца, отказавшегося ей помочь: с малышами на руках она утопилась в пруду. Когда ее муж, водонос, узнал об этом, он тоже совершил самоубийство. Новость распространилась по городу как лесной пожар, и уже к вечеру ее обсуждали в магазинах и чайных; «пруд самоубийц» молва сразу же объявила нехорошим местом. Другой женщине, которой нужно было заплатить за рис восемьдесят медных монет, было сказано, что две из принесенных ею монет недостаточно хороши и что она должна принести деньги получше. Когда она вернулась, цена выросла до 85 монет. Покупательница тем не менее не поддалась давлению, подняв вместо этого громкий крик и накинувшись с руганью на продавца. Вокруг собралась толпа, после чего амбар с зерном был взломан и разграблен. После нескольких таких инцидентов в городе начались крупные беспорядки: вскоре, избив до полусмерти одного из состоятельных купцов и разграбив его магазин, толпа двинулась к правительственному комплексу, чтобы высказать свое возмущение властям. Обстановка накалялась.
После того как 11 апреля 1910 г. женщина с детьми покончила с собой, беспорядки продолжались три дня. Понимая, к чему идет дело, американец Уильям Гил покинул город, отметив, что в голодные бунты «втянуты все городские обитатели, включая даже местных каменщиков и плотников, возмущающихся появлением в городе иногородних рабочих, возводящих здесь иностранные дома и конторы…». Поскольку тысячи людей остались без пропитания, делегация крестьян обратилась к местному губернатору с петицией об оказании продовольственной помощи, в чем им, по словам одного миссионера, было отказано «с черствым безразличием». Пока беднота просила у властей риса, местные гильдии ремесленников все громче возмущались тем, что англичане привезли в Чанша рабочих из Ханькоу, которым было поручено возводить очередные здания западного типа. А вскоре обнесенная высокой стеной резиденция губернатора подверглась нападению, в котором участвовала и группа бывших повстанцев-ихэтуаней: бунтовщики ворвались на территорию комплекса и спилили мачту с губернаторской эмблемой. Опрокинув церемониальных каменных львов, они облили правительственные постройки керосином и подожгли их, а заодно разорили приемную британского консула, расположенную на берегу реки неподалеку. Вскоре пламя охватило западные дома, школы, предприятия, пароходы, церкви. Единственным иностранным учреждением, которое мятежники не тронули, оказался комплекс Йельского университета: жители окрестных улиц развесили вокруг объявления, в которых просили не нападать на американцев, поскольку те помогают китайцам и лечат их. По губернаторскому распоряжению в город были введены войска; десять манифестантов были убиты, многие получили ранения. Позже об этих событиях стали слагать баллады и легенды. Шестьдесят лет спустя один из их участников, Чжан Ляншэн, которому в 1911 г. исполнилось 20 лет, вспоминал, как местный плотник вел толпу к ямэню губернатора. Его мемуары даются в переводе на английский Джеймса Хадсона:
В сумерках я стоял у прохода в старой ограде возле церемониальной арки, на которой красовалась надпись «Защищай страну, помогай народу», и тут заметил, что у стен ямэня собралось множество людей. Они громко ругались, проклиная власти: «Проклятые чиновники, злобные собаки, у простых людей нет даже риса, чтобы поесть!» Каждый что-то кричал, и настроение толпы становилось все более буйным. В какой-то момент люди ринулись к внешним воротам ямэня. Внезапно я увидел, как из толпы выскочил невысокий крепкий парень по прозвищу Коротышка Лю. Размахивая сверкающей пилой, он со скоростью стрелы полетел к той стороне юаньмэня [каменной перегородки], которая была обращена на восток. Затем он рванулся к воротам, где часовые с помощью винтовок пытались сдержать толпу. Ударом ноги Лю Шаомин повалил одного из солдат на землю и мгновенно оказался у основания мачты, расположенной перед оградой. Он поднял пилу над головой, а потом начал пилить. Когда толпа увидела Лю, все в крайнем возбуждении бросились вперед, громко крича и прорываясь во двор‹‹26››.
После того как порядок был восстановлен, зачинщиков бунта расстреляли, а некоторых обезглавили, выставив их головы на шестах. Но к тому времени значительная часть города была сожжена, а к протестам присоединились десятки тысяч человек, скандирующих «Губернатору — смерть, миссионеров — вон!». Восстание освещалось в прессе по всему Китаю, а новости о «критической ситуации в провинции Хунань» разнеслись по телеграфным проводам по всему миру.
Одним из очевидцев этих событий оказался молодой учащийся педагогического училища Мао Цзэдун, который сорок лет спустя станет первым лидером Народной республики. Мао родился в декабре 1893 г. в деревне Шаошань, расположенной неподалеку от Чанша. В этой части провинции Хунань социальное насилие и классовый конфликт были нормой, а с 1840-х гг. здесь ежегодно происходили крестьянские восстания. Отец Мао Цзэдуна был мелким землевладельцем, росшим в бедности и долгах, но сумевшим вытащить себя за волосы из болота и добиться относительного благосостояния: он сделался деревенским ростовщиком и торговцем рисом. Дом, в котором родился Мао, сохранился до наших дней и, несмотря на полную реконструкцию, производит впечатление достаточно солидного пространства, где можно было жить и хранить имущество; иначе говоря, ранние годы Мао прошли не в тесноте‹‹27››.
Учитывая то, что Мао является одним из самых известных людей в истории, в его биографии по-прежнему слишком много необъясненного. Самым ценным свидетельством о его ранней жизни до сих пор остается интервью, которое он в течение нескольких ночей давал американскому журналисту Эдгару Сноу летом и осенью 1936 г., после Великого похода, на коммунистической базе в Баоане. Мао Цзэдун рассказал Сноу, как с шести лет работал в хозяйстве своего отца, а с восьми до тринадцати лет посещал начальную школу, где получил традиционное образование, изучая Конфуция и классику. Будучи ненасытным читателем, он особенно любил великие романы: «Путешествие на Запад», «Речные заводи» и «Троецарствие». Однако подростковые годы Мао, родившегося на закате империи, пришлись на период китайской смуты, особо затронувшей его родную провинцию Хунань, и поэтому юноша с неизбежностью был вовлечен в бурные события 1910 г. в Чанша. В его регионе на первый план вышли реформистские идеи — например, высказываемые южанами из так называемого Сунского литературного движения в империи Цин в Гуйчжоу, которые оказали большое влияние на мыслителей, писателей, политических лидеров, таких как Кан Ювэй, Лу Синь, Чан Кайши и сам Мао Цзэдун.
Мао, в частности, говорит, что он «поклонялся» героям неудавшихся «Ста дней реформ» — Кан Ювэю и Лян Цичао. Но особенно глубокое влияние на него оказала книга «Предупреждение об опасностях, угрожающих в цветущее время», опубликованная Чжэн Гуаньином в 1893 г. — в том самом году, когда будущий основатель КНР появился на свет. Ее автор был представителем нового поколения китайских профессионалов, которое с 1870-х гг. нарождалось в среде, обслуживавшей договорные порты. Хотя Чжэн представлял финансистов, а не ученых, он был сторонником национализма и писал об обновлении страны, экономическом освобождении от западных держав, о представительной демократии, правах женщин. При всей значимости таких прославленных реформаторов, как Кан Ювэй и Лян Цичао, именно Чжэн окажет мощное влияние на образ мышления Мао Цзэдуна.
Авторы, подобные Чжэню, снабдили Мао Цзэдуна зачатками теоретического и интеллектуального фундамента: «политическим сознанием», как он сам это называл. Но наибольший след в его мировоззрении все же оставили политические события, пришедшиеся на его юность. Если можно доверять тому, что Мао Цзэдун рассказывал Сноу в 1936 г., то побудительным толчком стали именно беспорядки 1910 г. в Чанша и последующие волны протеста в родной Хунани. Эти потрясения напрямую коснулись семьи будущего вождя, поскольку голодающие крестьяне вступили в деревню Шаошань и забрали зерно, хранившееся у его отца. На тот момент Мао Цзэдуну было шестнадцать. «Лидеры восстания были казнены, — рассказывал он американскому журналисту, — а их головы выставили на шестах в городе в назидание мятежникам. Это происшествие обсуждалось в моей школе в течение многих дней. Оно произвело на меня глубокое впечатление». Хотя некоторые фрагменты из рассказа Мао Цзэдуна позже ставились под сомнение, в том году он действительно пошел в среднюю школу в Чанша, поэтому не исключено, что это все-таки воспоминания из первых рук. К тому времени в городе восторжествовали республиканские настроения и неприятие властей империи Цин, а большинство студентов сочувствовало повстанцам, пусть даже в качестве внешних наблюдателей. Как заметил Мао, «они не понимали, что это имеет прямое отношение к их собственным жизням. Но я никогда об этом не забывал. Я чувствовал, что в рядах повстанцев самые обычные люди, похожие на членов моей семьи, и меня глубоко уязвляла несправедливость, с которой с ними поступили».