Проблемы, ощущавшиеся в маленьком Тайнине, можно было наблюдать по всему позднецинскому Китаю, а в 1840-х и 1850-х гг. к ним добавились новые беды. Из-за уступок, сделанных после Первой опиумной войны, слабость китайского государства, которую Макартни подметил еще полвека назад, стала очевидной для всех. В деревне даже в совершенно изолированных районах угнетаемое крестьянство все больше попадало под влияние новых идей, воплощаемых в милленаристских вероучениях и пророчествах. Некоторые из них были укоренены в Китае издавна, а некоторые появились недавно благодаря ползучему проникновению иностранных миссионеров.
В прошлом китайские правители нередко допускали распространение в Китае других религий при условии, что те никоим образом не будут подрывать имперский порядок или культурные традиции. Но теперь через новые договорные порты в Китай начали прибывать западные миссионеры. Убежденные в превосходстве собственной цивилизации и своих религий, они руководствовались типичными для империалистов соображениями. В итоге в 1840-х гг. милленаристское движение, вдохновленное именно заезжими христианскими проповедниками, породило одну из самых жестоких, кровавых и громких катастроф в модерной истории Китая. Это потрясение поставило под угрозу само существование цинского государства.
Незадолго до Первой опиумной войны где-то на людной улице возле здания иностранной торговой концессии в Кантоне произошла случайная встреча американского миссионера и молодого китайца. Американец, преподобный Эдвин Стивенс, получивший образование в Йельском университете и носивший китайскую одежду, а также косу, незаконно распространял христианские брошюры. Китаец Хун Сюцюань, провалившийся на государственном экзамене книжник, искал, как можно предположить, новые жизненные ориентиры. Их разговор был весьма кратким: «Следуй за христианским Богом, и ты достигнешь наивысшей славы», — сказал Стивенс своему собеседнику, вручая ему напечатанную на китайском брошюру, в которой повествовалось о Ное и Великом потопе. Мы не знаем, прочитал ли ее Хун Сюцюань незамедлительно. Но позже, когда он это сделал, его восприятие текста оказалось в высшей степени личностным: дело в том, что он вычитал в нем собственное имя, поскольку по-китайски «хун» буквально означает «потоп» — наказание Божье, обрушившееся на человечество за отказ следовать путем праведности.
На протяжении китайской истории причудливые еретические секты — «Белый лотос» или «Красные повязки» — уже распространяли похожие милленаристские идеи, а их странствующие проповедники были характерной чертой деревенской жизни со времен империи Мин. Но в странной и тревожной атмосфере, воцарившейся после Первой опиумной войны, такие идеи поселялись в умах особенно прочно — прежде всего тех людей, кому традиционное образование никак не помогло в жизни. Причем интерес, который проявил к ним Хун Сюцюань, отнюдь не был увлечением одинокого фантазера, попавшего в трудное положение: ведь споры о национальном обновлении кипели повсеместно, а в интеллектуальных кругах крупных городов шло бурное брожение. И поэтому в 1840-х гг. библейские тексты, полученные китайцем-неудачником несколько лет назад, нашли отклик в его сознании. Особенно мощными оказались слова пророка Исайи: «Земля ваша опустошена, поля ваши в ваших глазах съедают чужие. Зачем и далее быть униженными? Поднимитесь и восстаньте» (Ис. 1:7).
Хун Сюцюань отправился в горы, где стал учительствовать; его деревушка располагалась в глуши недалеко от сегодняшнего города Гуйпин. Так он познакомился с убожеством китайской деревни — поголовной нищетой, массовой безработицей, бесстыдной коррупцией. Даже те, кто трудился в местных органах власти, получали нищенскую зарплату, а уж у безработных книжников, потративших, подобно ему самому, годы и годы на обучение, вообще не было будущего, поскольку на рынок труда постоянно выходили все новые выпускники. Этим образованным людям некуда было трудоустроиться — и они взрыхляли почву для революции. В этих условиях Хун Сюцюань заговорил о новой эре справедливости, а также о богопротивности империи Цин и ее «чужеземных» маньчжурских правителей.
Проповедь Хун Сюцюаня нашла заинтересованную аудиторию. Он и его первые последователи зарабатывали на жизнь преподаванием, а параллельно с этим приглашали людей на деревенские собрания, проводившиеся среди лесистых холмов вокруг Гуйпина. В наши дни в крестьянских семьях, состоящих из потомков тех, кто некогда поддерживал Хуна и его движение, все еще передаются устные истории о событиях того времени. Деревня Старый лес, например, находится в такой глуши, что с XIX в. в ней вряд ли многое изменилось. Старинные семейные дома окружают павильон местного клана; неподалеку — большая, обложенная камнем цистерна для воды, а также коровники, конюшни и мастерские. Посреди деревни стоит гигантский старый платан, под которым жители собираются, чтобы поговорить и покурить. Именно здесь, по их словам, Хун Сюцюань останавливался на некоторое время. Он и его друг Фэн были образованными людьми, и неграмотные сельские жители, с традиционным почтением относившиеся к учености, внимательно слушали их.
Хун Сюцюань отождествил христианского бога с верховным божеством древнего Китая, воспроизводя тем самым типичное для христианских миссионеров упрощение, а затем объявил, что хочет создать Царство Божье на земле, свергнув прогнившую империю Цин. По его словам, сообща китайцы положат начало золотому веку, когда общество заживет в гармонии, а справедливость познают не только богатые, но и бедные. Для семей, подобных местному семейству Цзэн, это казалось мощной идеей. По прошествии почти двух столетий, в 2016 г., глава рода с гордостью объяснял: «Они пришли учить нас религии тайпинов и проповедовать революцию. И мы, члены семьи Цзэн, стали первыми, кто принял участие в ней».
Со временем повстанцам удалось создать революционные ячейки в сотнях деревень. В деревне Прозрачная вода, расположенной на пересечении узких горных троп, до самого начала восстания проживал Фэн, ставший потом правой рукой Хун Сюцюаня. Здесь до сих пор могут указать место, на котором стояла школа, где он учил детей, а деревенские старейшины обязательно напомнят вам об уникальной исторической вехе: о великом восстании, которое, начавшись здесь, потрясло империю до самых оснований.
В 1840-х гг. движение окрепло, собрав под своими знаменами тысячи последователей. Когда цинское правительство в конце концов приказало имперским войскам под началом губернатора провинции разгромить мятежников, было уже слишком поздно: бездорожье и глушь не позволяли быстро решить поставленные задачи. Между тем на укрепленной базе в Цзиньтяне, где собралось крестьянское войско, официально было объявлено о начале восстания. Целью бунтовщиков было создание Тайпин тяньго — Небесного государства великого благоденствия.
На раннем этапе восстание представляло собой типичную для Китая крестьянскую партизанскую войну, вдохновляемую простыми лозунгами. Восставшие были против конфуцианства, а также маньчжурского императора и феодалов-помещиков; они были за крестьянство и бедноту. Они верили в новый мир, проповедуя общинное владение землей и наделение женщин гражданскими правами. Хун Сюцюань, их признанный лидер, не забывавший о поучениях христианских миссионеров, теперь объявил себя младшим братом Иисуса, китайским Сыном Божьим. К 1852 г. он собрал армию численностью в 100 тысяч человек. К инсургентам присоединялись местные жители: безработные, горняки, сезонные рабочие, разбойники и прочие противники местных элит. Они вооружались на захваченных арсеналах и изымали наличные деньги в местных государственных учреждениях. На них закупалось оружие; продавцами выступали иностранные торговцы из договорных портов.
Вскоре армия тайпинов нанесла поражение цинским войскам на юге, открыв себе путь к Нанкину. Повстанцы двинулись на север, по пути привлекая все новых сторонников, и весной 1853 г. их объединенные силы вышли к южной столице, с ходу приступив к решительному штурму. В рядах тайпинов было немало горняков из Гуйчжоу, разбиравшихся во взрывном деле; они прорыли туннели под величественными стенами в северной части города, выходящей к Янцзы. 19 марта 1853 г. тайпины‹‹20›› ворвались в Нанкин, а Хун Сюцюань был возведен на престол как правитель Небесного царства великого благоденствия, чьей резиденцией стал этот новый Иерусалим. На склонах Пурпурной горы, расположенных к востоку от города, повстанцы осквернили могилу Чжу Юаньчжана, основателя династии, правившей в империи Мин. Наступала новая эра революционного насилия.
Теперь у тайпинов была власть — но что с ней было делать? С этим вопросом сталкивались все китайские революционеры. С провозглашением Царства Божьего на земле из Нанкина хлынул поток идеологических заявлений. В южной столице, которая была одним из центров китайского книгопечатания, восставшие устроили свою типографию с мастерской по резке гравюр; среди выпущенной ими полиграфической продукции были, в частности, тайпинские переводы Ветхого и Нового Завета. Они запретили опиум, табак, алкоголь, бинтование ног, проституцию, азартные игры. В общественных местах соблюдалось разделение полов, а за секс между мужчинами была введена смертная казнь. Однако важнее всего было то, что Китаю предстояло стать бесклассовым обществом. Частная собственность на имущество и землю была отменена: и то и другое отныне должно было принадлежать государству и им же распределяться.
Все перечисленные меры сопровождались усилиями по очищению языка от иностранных элементов, привнесенных пришлыми завоевателями-маньчжурами. Тайпины мечтали о мире новых слов для нового времени: во многом их политика в этой сфере стала причудливым предвосхищением того, что произойдет 100 лет спустя, после революции 1949 г. Не случайно в ходе тотального переписывания китайской истории, предпринятого в 1950-х гг., восстание тайпинов удостоится высочайшей оценки самого председателя Мао Цзэдуна. Но для 1850-х гг. свержение феодализма, перераспределение земли, реформирование законодательства и продвижение к более справедливому будущему оказались слишком грандиозными задачами. В великом мантическом памятнике «И цзин» говорится, что о приближающейся революции свидетельствуют три признака, и когда появляется третий из них, отступать уже поздно. Смысл грядущего момента проясняется, и его нельзя отвратить. Именно так произошло и на этот раз.