Дело происходило в сентябре 1841 г. в губернаторском ямэне старого города Нинбо. Из местной тюрьмы в комнату для допросов доставили высокого шотландца, скованного по рукам и ногам. Этот крупный мужчина весом в двадцать стоунов[90], с копной рыжих волос и огромной огненно- рыжей бородой, был обладателем глубокого и насыщенного голоса, а «его крупное лицо лучилось весельем». Капитану Питеру Анструтеру из Мадрасской конной артиллерии было 33 года, но он выглядел старше своих лет, поскольку семнадцать из них провел на службе Ост-Индской компании, а также слишком любил бренди и сигары.
Имея привычку исследовать холмы за пределами своей базы в Динхае, Анструтер с удовольствием делал зарисовки окружающих ландшафтов (как умелый художник, он любил изображать картины китайской жизни); кроме того, он занимался предварительными картографическими исследованиями. Утром 16 сентября, когда он рисовал на холмах острова Чжоушань, его схватили и переправили в Нинбо. Китайский следователь, который его допрашивал, историк и ученый Вэй Юань, был одним из самых блестящих интеллектуалов своего времени. Кроме того, этот аскетичный мандарин в длинном платье и с прической в маньчжурском стиле был близким другом уполномоченного Линь Цзэсюя. К тому времени он уже опубликовал несколько важных работ, в том числе сборник сочинений об искусстве государственного управления, вышедший в 1826 г., — текст как раз для смутных времен. Вэя с полным основанием можно назвать одним из авторов идеи «самоусиления»: его тезисы о том, что «богатство и могущество есть ключ ко всему» и что Китай должен «укрепить армию, чтобы обогатить государство», стали историческими предшественниками лозунгов нынешних «четырех модернизаций». Однако летом 1841 г. перед Вэем стояла более скромная задача: ему надо было составить общее представление об англичанах, которых, по его мнению, китайцы очень плохо понимали. Иными словами, требовалось восполнить серьезный провал в сборе разведывательной информации.
В июле, перед тем как отправиться в ссылку, уполномоченный Линь Цзэсюй в последний раз встретился с Вэй Юанем в Чжэньцзяне, в месте слияния Великого канала и реки Янцзы. Их разговор имел крайне важное значение для истории современного Китая. До поздней ночи два чиновника говорили о делах на море, о состоянии береговой обороны, об устрашающих масштабах британской военно-морской технологической мощи, а также о последствиях всего этого не только для безопасности китайского побережья, но и для империи в целом. Как можно бороться с англичанами, если Китай вообще не осознает нависшую над ним угрозу?
Линь Цзэсюй посоветовал Вэй Юаню предать эти проблемы максимальной огласке, чтобы наконец подтолкнуть китайцев к осознанию того, насколько серьезно западное проникновение со стороны моря. Стараясь содействовать в этом предприятии, он передал Вэю все материалы, которые собрал в бытность уполномоченным в Кантоне: правительственные отчеты, переводы с английского и португальского, карты и диаграммы, а также рисунки кораблей и орудий. Кроме того, он вручил единомышленнику свою «Географию четырех континентов» — текст, созданный им на базе переводов из «Географической энциклопедии» Мюррея, вышедшей в 1834 г. Линь Цзэсюй обзавелся этой книгой, когда, в полной мере осознав неподготовленность китайцев и их неосведомленность относительно англичан, принялся судорожно собирать недостающую информацию. Теперь, спустя двести с лишним лет после Риччи и с большим опозданием, китайскую ментальную карту мира предстояло переформатировать.
После расставания Линь Цзэсюй отправился в изгнание на дальний запад, а Вэй остался на юге. В сентябре, узнав о британском пленнике, он получил от местных властей разрешение допросить Анструтера. Через переводчика он расспрашивал его об Англии, ее народе, истории, географии и обычаях, а потом на основе своих заметок подготовил небольшое эссе под названием «Краткий доклад об Англии». В тексте он описал крошечный остров в шестидесяти или семидесяти тысячах ли от Китая, откуда прибывают мощные корабли, крепкие солдаты и предприимчивые торговцы, задавшись вопросом: что же за культура порождает все это?
Той же осенью Вэй Юань покинул дельту Жемчужной реки и, забрав с собой материалы Линь Цзэсюя, отправился в Янчжоу; дома он рассчитывал опубликовать книгу, написать которую пообещал своему единомышленнику. Работа была безотлагательной, ибо в ней, по его мнению, ощущалась острая необходимость. Тем временем, по мере продвижения британского флота вдоль китайского побережья, война разгоралась все больше. После очередного поражения китайцев в устье реки у Нинбо друг Вэй Юаня, местный командующий Юй Цянь, покончил жизнь самоубийством. Охваченный горем, стыдом и гневом, Вэй Юань с головой погрузился в работу. Поскольку британские атаки на береговые укрепления продолжались, он срочно отправился в Пекин, чтобы поработать в государственных архивах; он надеялся летом 1842 г. закончить свою «Военную историю нынешней империи».
Но к тому времени конфронтация достигла критической точки. 29 августа, смирившись с поражением, представители цинского правительства на борту британского флагмана «Корнуоллис», бросившего якорь на Янцзы, подписали Нанкинский договор. Договор отменил старую кантонскую торговую систему и предоставил Великобритании режим наибольшего благоприятствования, а также свободный доступ в четыре договорных порта — среди них оказались Сямэнь, Фучжоу, Нинбо и Шанхай, — где они могли торговать с кем пожелают. Китайцам предстояло выплатить британцам контрибуцию в размере 21 миллион долларов серебром за опиум, уничтоженный уполномоченным Линь Цзэсюем, а также возместить их иные финансовые и военные затраты. Всю сумму надлежало внести в течение трех лет. Так закончилась Первая опиумная война; точку в ней поставил первый из череды неравноправных (как китайцы назовут их позднее) договоров, который обеспечил британское присутствие на китайской земле на последующие сто лет, а в Гонконге — до самого 1997 г.
В этой мрачной обстановке Вэй Юань закончил свой блестящий и информативный доклад об Опиумной войне, в котором критиковал цинское правительство за нежелание вступать в союзы с недругами Великобритании («наши министры не имели представления о географии»), в первую очередь с французами и американцами. Он также подверг критике их способы принятия стратегических решений:
К кантонской войне привело именно закрытие торговли, а вовсе не принудительная сдача опиума англичанами. [Британский агент в Кантоне] Эллиот не хотел воевать, согласился на конфискацию и даже предложил вознаграждение за обнаружение убийцы китайских мирных жителей. <…> Но мы потребовали от него слишком многого. Лучше было бы на время пожертвовать нашими таможенными интересами и уделить основное внимание оборонным мерам‹‹16››.
Свой обзор Первой опиумной войны Вэй Юань заканчивает пассажем, достойным Фукидида:
Война с пиратами-варварами продлилась в общей сложности два года и обошлась нам в семьдесят миллионов таэлей. В обществе беспрестанно звучали голоса либо за мир, либо за войну, но никто, как ни странно, не предлагал занять жесткую оборонительную позицию. Опять же, сражением пренебрегали, когда нужно было сражаться, и его допускали, когда оно было неуместно. Точно так же игнорировали и мир, когда нужно было думать о мире, приняв решение о нем в абсолютно неподходящее время. Если бы мы бились в обороне, одновременно ведя переговоры, то смогли бы извлечь пользу от участия в войне других армий, помимо наших, например французов и американцев или гуркхов, стравив тем самым чужеземных врагов друг с другом. <…> Нам следовало твердо придерживаться запрета на ввоз опиума, жестко надавить в этом вопросе на англичан и вступить в соглашение с другими иностранцами, завоевывая их расположение. О, упущенные возможности! Только подлинный гений способен мгновенно воспользоваться выпавшим ему шансом. Но после того, как шанс упущен, самое лучшее — раскаяться. Раскаяние, из которого рождается способность измениться к лучшему, позволит нам в будущем исправить ошибки‹‹17››.
В канун нового, 1843 г., всего через несколько месяцев после того, как Нанкинский договор ознаменовал поражение Китая, Вэй Юань опубликовал трактат «Карты и описания заморских держав» — книгу, сохраняющую фундаментальное значение и для современного Китая. Ее фронтиспис, украшенный архаическими печатями бронзового века, заявлял об отправной точке автора: верности идеалам Западного Чжоу, вписываемой, однако, в контекст грядущего китайского возрождения. Трактат, который был снабжен картами мира, выполненными в европейском стиле, стал первым исследованием китайской истории, учитывавшим расширяющееся влияние западных стран, их господство на море, а также исходящую от них нарастающую угрозу.
Опираясь на работы Линь Цзэсюя и многочисленные беседы, в том числе с Питером Анструтером, автор собрал максимум сведений, характеризующих природу этой новой угрозы. Труд Вэя примечателен среди прочего и тем, что ему недоставало ресурсов для всестороннего изучения проблемы. Не имея возможности съездить на Запад или выучить его языки, постоянно сталкиваясь со скептическим отношением конфуцианских книжников, высмеивавших его «науку о варварах», Вэй Юань тем не менее подготовил первый в Китае научный обзор западных технологических достижений. Благодаря новаторскому подходу ему удалось наметить всеобъемлющую «внешнюю политику» — государственную программу действий, охватывающую все уголки цинского мира, от Тихого океана до Центральной Азии. Вэй Юань утверждал, что Китаю, который всегда видел себя сухопутной державой, необходимо взять под контроль моря вдоль своего восточного побережья и тем самым навсегда защититься от посягательств европейцев. Утверждение китайского влияния и военной мощи в восточноазиатских морях виделось жизненно важным для защиты Китая как внутри, так и снаружи. То была модель китайской политики, которой было суждено надолго пережить свое время: продолжающиеся в наши дни дискуссии о Южно-Китайском море (Наньян) как китайской зоне влияния проистекают именно оттуда.
Однако в самой основе того понимания Опиумной войны, которое разделял и Вэй Юань, лежала более традиционная точка зрения, которая занимала умы реформаторов со времен академии Дунлинь. Политическая стабильность, полагал он, может быть обеспечена лишь обновлением внутренних сил нации, поскольку крушение китайской морально-политической системы произошло в первую очередь из-за «порока, поселившегося в человеческом сердце». Вэй Юань, как один из самых интересных персонажей в современной истории Китая, оказал глубокое влияние на все последующие поколения реформаторов. Но в его собственное время попытка предостеречь интеллектуалов и мандаринов была сорвана восстанием тайпинов, сотрясавшим Китай в 1850–60-х гг. Вэй подал в отставку и ушел в буддийский монастырь, расположенный на берегу Западного озера в Ханчжоу. Находясь там, он наблюдал разграбление города тайпинами в 1856 г., за несколько месяцев до своей кончины. Его сочинения, преисполненные яростью и гневом, отражали общее для духовной элиты XIX столетия ощущение упадка:
Когда государство богато и могущественно, оно действует эффективно. Если оно берется за предателей, они не упорствуют в своих заблуждениях; если следит за финансами, в нем нет растрат; если приобретает оружие, оно не ломается; если организует армию, она проявляет слабости. Чего же тогда бояться варваров, откуда бы они ни явились?
Но, настаивая на укреплении государственного аппарата, Вэй не мог предвидеть краха империи. И мы, в свою очередь, не должны позволять ретроспективному взгляду направлять наше повествование. В середине 1840-х гг., сразу после Первой опиумной войны, когда Китай балансировал между старым и новым, отец Габэ‹‹18›› — французский миссионер, говоривший по-китайски, — проехал всю страну и был глубоко впечатлен плодами двух столетий правления маньчжурской династии в империи Цин:
Китайцам удавалось сохранить свою империю на протяжении четырех тысяч лет. Давным-давно ими уже были сделаны изобретения, первооткрывателями которых европейцы гордо полагали себя, — в этом ряду книгопечатание, порох, компас, шелководство, десятичная система и многое другое. У китайцев есть древняя классическая литература, полная глубочайшей мудрости и философских прозрений, которые намного превосходят нашу классическую античность. И, в отличие от европейцев, у них хватило здравого смысла использовать эти древние идеи в реальной практике государственного управления, что показывает, насколько они благоразумны. <…> Они не христиане, но у них есть приюты для сирот, старых и больных, есть службы социального обеспечения, где обездоленным раздают еду, а заболевшим — лекарства, вдоль дорог они содержат пристанища, которыми могут бесплатно пользоваться путники. Как можно говорить, что нация, демонстрирующая такую просвещенность, великодушие и мудрость, хоть чем-то уступает нам, европейцам?