Однако в Китае горизонт был по-прежнему затянут тучами. У тех, кто обладал властью, богатством или положением, особенно у представителей среднего класса в процветающем центре долины Янцзы, жизнь была прекрасна. Писатель Шэнь Фу‹‹5››, родившийся в семье чиновников в очаровательном городе Сучжоу с его древней культурой, не видел на горизонте ни облачка. В своей знаменитой книге «Шесть записок о быстротечной жизни» он отмечает, что родиться в состоятельной семье в 1763 г., или, как он выразился, на 27-м году правления императора Цяньлуна, было настоящей привилегией — по сути, выигрышем в жизненной лотерее: «Небеса благословили меня, и жизнь в те времена не могла быть сытнее. Это была эпоха великого мира и безбрежного изобилия».
Именно так все выглядело для жителей богатых городов долины Янцзы, чей уровень жизни был не ниже, чем в целом по планете. Но в глуши, особенно на границах, картина складывалась иная. Надпись, установленная в 1783 г. перед храмом Мацу в Мэйшане‹‹6›› местной общиной, отражает иной взгляд. Этот город находится в одной из двух десятков больших бухт, разбросанных вдоль береговой линии провинции Фуцзянь. Его причалами пользовались рыболовецкие флотилии, а также торговцы, которые вели дела с иностранными судами, направлявшимися в порт Цюаньчжоу. Здесь функционировала контора чиновника, отвечавшего за таможенный досмотр. Начиная с 1760-х гг. обстановка на побережье неуклонно ухудшалась. Дислоцированные здесь войска время от времени бунтовали из-за невыплат жалованья, а когда появились пираты и «бандиты побережья», обложившие торговцев незаконными поборами, торговля пришла в упадок. Затем, в 1781 г., правительство был вынуждено принять жесткие меры в отношении гарнизона, дислоцированного в Чун-у, уезд Хуэйань. В городе находилась одна из военно-морских баз 62-тысячного воинского контингента, размещенного в гаванях вдоль побережья провинции Фуцзянь. Восемьсот пятьдесят солдат, стоявших в Чунву, обязаны были прикрывать большой порт Цюаньчжоу, находившийся неподалеку, но вместо этого они занялись вымогательством, мешая местным торговцам и угрожая стабильности зерновых поставок. По этой причине центральные власти направили в город свежие войска, которым было приказано арестовать весь гарнизон поголовно.
Проблемы не ограничивались только побережьем. Во внутренних районах провинции Фуцзянь бесчинствовали организованные группы нищих и разбойников, вымогавших у местных жителей продукты. В конце XVIII в. по всей стране, но особенно в приграничных районах, участились случаи бандитских вылазок, крестьянских волнений, локальных мятежей. Как отмечал один британский наблюдатель, скудно оплачиваемые чиновники на местах были перегружены работой, но помощь центра требовалась им как раз в тот момент, когда центр всеми силами старался отстраниться от местных проблем. Справедливости ради стоит повторить, что с задачами такого масштаба не сталкивалось ни одно правительство в мире. Тем не менее, как и в конце эпохи Мин, транслируемые из центра на периферию настроения напрочь блокировали преодоление трудностей.
Благополучию «высокой» Цин угрожали сразу несколько проблем, сошедшихся воедино и наложившихся друг на друга, причем некоторые из них были для Китая едва ли не вечными. Например, в деревне власти в конце XVIII столетия столкнулись сразу с несколькими крестьянскими восстаниями: милленаристские культы и тайные общества вновь раздували пламя недовольства, которое в сложившихся тогда условиях мгновенно перерастало в бунты. Повстанцы были в состоянии мобилизовать довольно крупные армии, угрожавшие не только отдельным уездам и целым провинциям.
В 1796 г., в возрасте 84 лет, Цяньлун отрекся от престола. Свое решение государь объяснил тем, что, отметив шестидесятилетие правления, он не имеет морального права царствовать дольше: это было бы неуважением к его деду Канси, который провел на троне 61 год и которого все считали самым выдающимся правителем государства Цин. Император отрекся в пользу сына, который принял имя Цзяцин.
Первые три года наследник был чисто номинальной фигурой, поскольку Цяньлун как «почетный император» по-прежнему сохранял в своих руках реальную власть. Цзяцин (Айсингиоро Юнъянь) сделался полновластным государем лишь после смерти Цяньлуна в начале 1799 г. В том же году в результате битвы при Серингапатаме англичане окончательно закрепились на юге Индии. Доходы Ост-Индской компании за четыре года выросли почти вдвое, и она обратила свой взор на восток — на торговлю с Китаем.
С этого момента Поднебесная все больше погружалась в неприятности. В их ряду, помимо всего упомянутого, выделялись бунты этнических меньшинств на юге — так, мятеж народности мяо продолжался десять лет, — и даже покушения на жизнь императора, у которого было много врагов среди обиженных им изгнанников. Экономика страдала из-за огромного оттока серебра, которым оплачивались импортные товары, такие как опиум и хлопок. Срединная империя уже стала частью мировой экономики, хотя формально еще не дала на это своего согласия.
В то же время императорские советники продолжали настаивать на использовании древних поучений Конфуция ради поддержания гармонии, стабильности и иерархии. Бюрократия по-прежнему комплектовалась посредством старой экзаменационной системы, не менявшейся с XIV в. Для ее представителей перемены и инновации были угрозой стародавнему нравственному порядку и традициям государственной власти, олицетворяемой мудрым государем. Неортодоксальные идеи и чужеземные обычаи не соответствовали китайскому пути, даже если технологии варваров были очевидно полезны. Но такой подход порождал фундаментальный вопрос, который будет обсуждаться на протяжении последующих двухсот лет. Способна ли великая традиционная цивилизация вобрать в себя некоторые преимущества современности без тотального принятия самой современности? Или же цивилизационные обыкновения укореняются настолько глубоко, что лишь всесокрушающая революция может обеспечить требуемые перемены?
В начале XIX в. немногие решались затрагивать эту тему; монархия во главе с Сыном Неба оставалась несомненным образцом. Тем не менее для интеллектуалов‹‹7››, живших в культурных центрах дельты Янцзы и в провинции Гуйчжоу, современность становилась все более привлекательной. Наблюдаемые же в 1780-х гг. сожжения книг, эксцессы цензуры и нападки на историков и писателей, которые обвинялись в антиманьчжурских настроениях, повергали людей духовного труда в глубочайшую тревогу.
Как мы видели, еще в позднеминскую эпоху появление частных академий привело к конвергенции конфуцианской философии и политического активизма; это стало прямым ответом на неспособность империи Мин соответствовать идеалам имперского государства. Сейчас повторялось нечто похожее. Ученые и мыслители, имевшие прочные связи с купеческими элитами юга, реагировали на социальные, интеллектуальные и экономические сдвиги, вызревавшие более ста лет. Они предлагали ограничить власть императора в центре, расширить обсуждение управленческих вопросов на провинциальном уровне, раскрепостить местную инициативу — словом, децентрализовать власть так, чтобы у регионов появилось право голоса в управлении империей. Им хотелось покончить с общегосударственными ограничениями в торговой и промышленной сферах и прекратить произвольное налогообложение. Хотя дунлиньское движение реформаторов в XVII в. было подавлено по всей империи, сформулированные им аргументы против деспотизма по-прежнему находили тайных сторонников в богатых городах низовий Янцзы, подобных Сучжоу и Чанчжоу. Маньчжурское завоевание, как полагали многие ханьские интеллектуалы, было не чем иным, как восстановлением деспотизма. Ныне среди реформаторски настроенного состоятельного класса и критически мыслящих ученых некогда разгромленное движение вновь заявило о себе, консолидировав настроения социально-политического протеста.
В написанном в 1793 г. трактате «Об управлении империей и ее процветании» ученый из Чанчжоу Хун Лянцзи‹‹8›› (1746–1809) проанализировал рост народонаселения и его социально-политические последствия. Высказанные им опасения перекликаются с теми, которые были озвучены чуть позже Мальтусом в Англии. Хун Лянцзи указал на дисбаланс между темпами наращивания средств поддержания жизни и демографическим ростом. Рассуждая в несколько утрированной «мальтузианской» перспективе, он писал, что напряжение может быть снято только посредством катастроф, голода, эпидемий:
Если говорить о домохозяйствах, то сейчас их в двадцать раз больше, чем было еще сто лет назад. Некоторые могут заявить, что у нас есть и необжитые земли, пригодные для сельскохозяйственной обработки, и свободные места для расселения. Но доступные площади могут увеличиваться только вдвое, втрое или, самое большее, впятеро, тогда как население за тот же период способно вырасти в десять — двадцать раз. По этой причине жилья и посевных площадей, как правило, не хватает, в то время как население выказывает вечное тяготение к избыточности. Учитывая тот факт, что некоторые домохозяйства при этом становятся монополистами, неудивительно, что столь многие люди страдают от холода и голода или вообще умирают. Как Небо справляется с этим напряжением? Наводнение, засуха и мор — вот средства, применяемые им для разрешения проблемы.
Хун Лянцзи родился в 1746 г. и застал финальную стадию демографического подъема, длящуюся с правления императора Канси до 1790 г., когда численность китайцев удвоилась со 150 до более чем 300 миллионов. При этом в богатых землях дельты Янцзы темпы прироста населения были еще выше; эти территории, как казалось местным наблюдателям, переполнились людьми всего за несколько поколений. Хун отмечал, что правительство могло бы попытаться смягчить ситуацию, регулируя налогообложение, поощряя освоение незаселенных территорий и расширяя систему социальной защиты. Однако его беспокоила ограниченность тех возможностей, которыми располагали власти для решения столь острого структурного вопроса. Он не был уверен в том, способно ли старое имперское государство справиться с трудностями, порождаемыми новой эпохой.
Протест достиг апогея после смерти императора Цяньлуна в 1799 г. Теперь Хун Лянцзи осмелел настолько, что написал письмо «князю Чэну с серьезным обсуждением насущных политических вопросов», в котором почти открыто критиковал престол. Это был первый залп. Новый император, разгневанный его дерзостью и еще больше тем, что копии печатались и распространялись за его спиной, стал обдумывать свою реакцию. Он понизил в должности тех, кто получил письмо, и предложил казнить Хун Лянцзи. В ответ Хун вновь начал настаивать на праве послушного долгу конфуцианского чиновника участвовать в «верноподданнических протестах и публичных дебатах», подчеркивая, что интеллектуал несет «ответственность перед обществом». Казнь была заменена ссылкой в Синьцзян, на крайний запад Китая, но в дельте на ученого смотрели как на героя, и по пути в изгнание его приветствовали толпы людей. Впрочем, позднее император утверждал, что хранит письмо Хун Лянцзи у своего ложа — как постоянное напоминание самому себе об обязательствах правителя перед государством.
В 1800 г., во время продолжительной засухи в пекинском регионе, император объявил амнистию и провел архаичные ритуалы вызова дождя, пытаясь умилостивить небеса. Хун Лянцзи был прощен, и ему разрешили вернуться. В официальном указе о помиловании император публично признал свою вину за наказание преданного царедворца за критику — чего, как он сам утверждал, никогда бы не произошло при Цяньлуне. Это был крайне важный прецедент; фактически власть заявляла, что инакомыслие вполне допустимо, если оно направлено в должное русло.
В тот год после проведения императорских ритуалов сразу же пошли дожди, но империю продолжали одолевать системные сложности, причем куда более глубокие, чем ранее. Травля интеллектуалов, книжная инквизиция, безжалостная цензура сыграли немалую роль в том, что накануне столкновения с Западом Китай оказался лишенным интеллектуальной энергии. На этом фоне нерешенные вопросы землепользования, демографического роста, экономического застоя, безработицы и несправедливого налогообложения означали, что страну уже в следующем поколении ожидают большие неприятности.
И они действительно возникали все чаще и чаще. Самой серьезной проблемой стало восстание секты «Белый лотос»‹‹9›› 1796–1804 гг., которое, начавшись как протест против избыточных налогов, переросло в антиманьчжурский мятеж, приведший к гибели 100 тысяч человек. Милленаристское движение, собравшее под своими знаменами множество причудливых сект, на раннем этапе бунта нанесло поражение имперской армии, но позже повстанцев удалось окружить и разгромить. Однако для властей это было очень тревожным сигналом.
Некий цинский чиновник, явно впавший в ужас от происходящего, писал: «Все мятежники — наши собственные подданные. Они не похожи на иноплеменников… территорию которых можно обозначить на карте и которые опознаваемы по одежде и языку… Когда они собираются и выступают против властей, они — злонамеренные бунтовщики; когда они рассеиваются и уходят, они снова превращаются в добропорядочных граждан».
Подавление мятежа сопровождалось жестокостями в отношении гражданских лиц. В районах, охваченных недовольством, были созданы сотни окруженных частоколом деревень, предназначенных для массового расселения правонарушителей, которые подвергались издевательствам со стороны ополченцев и наемников. Затем, в 1813 г., вспыхнуло восстание Общества Восьми триграмм, в ходе которого Ли Вэньчэн, мошенник и бродяга, был провозглашен императором, «истинным повелителем Мин». Другой мятежник, Ли Цин, объявил себя перевоплощением Майтрейи — Будды будущего, ожидаемого согласно пророчествам, и на его знаменах было начертано: «Облеченный доверием Небес, чтобы подготовить Путь». Засуха и наводнения резко подняли цены на продовольствие, и многие крестьяне оказались в отчаянном положении. Летом 1813 г. произошло объединение сил повстанцев с сектантами из «Белого лотоса» и «Вечной матери». Их общий план заключался в том, чтобы захватить императора, когда тот будет возвращаться с охоты, убить его и провозгласить новый порядок. Выступление было назначено на 15 сентября, сразу после сбора урожая, но планы заговорщиков раскрылись, и заговор был подавлен. Впрочем, 8 октября при помощи и соучастии недовольных евнухов 75 повстанцев все же ворвались в Запретный город и сумели продержаться там два дня и ночь, прежде чем их одолели, частью взяв в плен, а частью перебив. Сохранились рассказы очевидцев, присутствовавших на допросах захваченных повстанцев, состоявшихся перед казнью. В основном это были неграмотные наемные рабочие, извозчики, слуги. Их слова столь же живы и горьки, как и свидетельства о восстании луддитов, произошедшем в том же году в Англии:
Всем людям, которые присоединились к секте, они приказывали сдавать деньги и идти с ними. Если бы ты не дал денег, тебя бы убили. Я испугался и заплатил. <…> После того как деревню сожгли, я бежал на юг и жил попрошайничеством… У меня было пятьдесят или шестьдесят му [около десяти акров] земли, и я как раз возвращался с полей… Они сказали, что нам всем нужно идти в город. В этом деле смерть ждала тебя и если ты уходил, и если ты оставался.
В провинциях бои продолжались до конца года. Всего были убиты 20 тысяч повстанцев, а общее число жертв оценивается примерно в 70 тысяч человек. По китайским меркам этот мятеж, возможно, был не очень большим, но для государства вызванное им потрясение оказалось огромным. Та легкость, с какой повстанцы сплотили недовольных и бедняков жуткой смесью, сложившейся из милленаристского культа, антиманьчжурских чувств и еретических верований, высветила угрожающую уязвимость империи. Весьма символично и то, что на этот раз им удалось проникнуть на территорию императорской резиденции.
Кроме того, у нас имеется свидетельство из эпицентра кризиса: это недоумевающий голос самого императора Цзяцина, рассказывающего о своей восьмилетней борьбе против «Белого лотоса», развернувшейся после того, как по смерти Цяньлуна он взошел на престол. Перевод этого поразительного текста был опубликован английской Ост-Индской компанией‹‹10›› в Кантоне в 1815 г. Его самооправдания как нельзя больше контрастируют со спокойным и властным тоном Цяньлуна:
Моя семья неизменно правила империей на протяжении 170 лет. Мой дед и мой царственный отец искренне любили народ, как собственное дитя. Я не в состоянии выразить всю полноту их благожелательности и праведности! Мне трудно сказать, что я сравнялся с ними в достойном правлении и любви к подданным, тем не менее мой народ не терпел от меня ни обид, ни гнета. Нынешнюю внезапную перемену я никак не могу объяснить. Должно быть, виной тому послужили недостаточность моей добродетели и накопленные мною несовершенства. Хотя это восстание вспыхнуло в мгновение ока, зло долго копилось. Четыре слова — безразличие, потворство, лень и пренебрежение — выражают истоки, из которых возникло это великое преступление. Они же объясняют, почему дела как внутри, при императорском дворе, так и за его пределами, во всей империи, находятся в одинаково плачевном состоянии.