25 июля 1793 г., после девятимесячного путешествия из Британии, линейный фрегат Королевского флота «Лайон» бросил якорь в устье реки Хайхэ. На убаюкивающей жаре вокруг его украшенной кормы под самыми окнами капитанской каюты суетились джонки и сампаны, а их любопытствующие матросы толпились у перил, стараясь получше рассмотреть гостей, прибывших с другого конца света. Со своей почти шестидесятиметровой грот-мачтой, возвышающейся над местными судами, «Лайон» был крупнее любого китайского судна. Могучий корабль водоизмещением около 400 тонн в порожнем состоянии имел пятидесятиметровую артиллерийскую палубу, на которой размещались 64 орудия. И хотя для английского военно-морского флота это был всего лишь третьеразрядный корабль — самые крупные британские суда представляли собой огромные плавающие крепости с тремя палубами и сотней орудий, — он был оснащен по последнему слову европейской военной техники. Неподалеку от фрегата бросил якорь корабль сопровождения «Хиндостан» — новое судно Ост-Индской компании, зафрахтованное британским правительством для перевозки посла и его сотрудников. В ходе специальной миссии, рассчитанной на два года, британским представителям предстояло начать торговые переговоры с императорским правительством в Пекине. На палубе «Лайона» в парадном мундире и с подзорной трубой в руке стоял сам посол Великобритании — сэр Джордж, граф Макартни из Лиссанура, рыцарь Почетнейшего ордена Бани.

Макартни было 56 лет, и он уже прославился своей фразой о том, что над империей, контролируемой Британией, «никогда не заходит солнце». Этот выходец из старой шотландской семьи, жившей в графстве Антрим с XVII в., уже успел поработать послом в России, а также губернатором в Вест-Индии и в Мадрасе; в последнем именно его усилиями был построен форт Сент-Джордж, стоящий и сегодня. Приветливый и учтивый выразитель того, что в наши дни назвали бы Realpolitik, Макартни в 1784 г. от лица Англии подписал Мангалорский договор, положивший конец Второй англо-майсурской войне, после чего отказался от должности генерал-губернатора Индии и, имея за плечами 32-летний опыт путешествий по миру, вернулся домой. В конце XVIII столетия лишь немногие знали о мире больше, и совсем единицы обладали более совершенным стратегическим видением Британской империи, ее обширных владений, а также многочисленных уз, удерживавших метрополию и колонии воедино. Мало кто лучше этого чиновника понимал те экономические потребности, которые толкали британскую империю к расширению, и те внешние факторы, которые могли как способствовать ее подъему, так и спровоцировать ее падение. Теперь, пока Европа после Французской революции пребывала в смятении, Англия использовала свою военно-морскую мощь для внешней экспансии, прибирая к рукам — «совершенно бездумно», как скажут позднее, — все новые и новые владения. На самом же деле расширение, разумеется, осуществлялось вполне расчетливо, хотя англичане, ощущая зависимость от всевозможных случайностей, реагировали на меняющуюся обстановку оперативно и временами импровизировали. Однако время для контактов с Китаем было выбрано далеко не случайно: главным импульсом, подталкивавшим британское продвижение на восток, служила Индия.

В 1765 г. победа англичан в битве при Плесси в Бенгалии привела к отделению самой густонаселенной части Индии от Империи Великих Моголов и присвоению Великобританией ее налоговых поступлений. Британское господство над югом страны было закреплено в ходе четырех англо-майсурских войн, которые велись с 1767 по 1799 г. Третья из них закончилась в 1792 г. поражением Типу Султана, правителя княжества Майсур, который был вынужден уступить половину своей территории британской Ост-Индской компании — акционерному обществу, созданному в 1600 г. для осуществления торговых операций в Индийском океане и со временем взявшему под контроль половину общемировой торговли. Благодаря своим завоеваниям в Индии Великобритания превращалась в глобального игрока, обладающего мощным военно-морским флотом, способным перебрасывать войска в любую точку света и оснащенным новейшим оружием, которое массово производилось на оружейных заводах Бирмингема и Мидлендса.

Ост-Индская компания торговала с китайскими купцами уже более века, но строго ограниченным образом. Иностранным торговцам разрешалось заходить в порт Кантона (сегодняшний Гуанчжоу) только в течение пяти месяцев в году, а все финансовые операции приходилось проводить через китайских чиновников, которые облагали иностранные товары высокими налогами. Макартни стремился изменить этот порядок. В ходе встречи с императором Цяньлуном он намеревался добиться от Китая территориальных уступок по соседству с теми районами страны, где выращивали чай, производили шелк и потребляли текстиль; это позволило бы англичанам обзавестись в интересующих их локациях торговыми зонами, находящимися под британской юрисдикцией. Он хотел оставить в Пекине постоянного британского представителя и распространить британскую торговлю на весь Китай, заключив с этой целью специальный торговый договор и заставив китайцев открыть для Англии новые порты, причем на более благоприятных условиях, чем это было сделано в Кантоне. В перспективе он также имел в виду распространение британской торговли на Японию, восточную часть Китая и острова Южно-Китайского моря.

К этому времени Цяньлуну исполнилось 82 года. Он был правителем с огромным опытом: учтивым, но властным, утонченным, но коварным. Он уже познакомился с некоторыми аспектами европейской культуры через миссионеров и мастеров, работавших при цинском дворе, а также торговцев, посещавших кантонский порт. Тем не менее с начала XVIII в. китайцы все более настороженно относились к проникновению европейцев в Южно-Китайское море, а их собственные купцы и дипломаты предупреждали императора о том, что в других частях света торговля Великобритании шла рука об руку с созданием английских поселений, которое при необходимости, как показали недавние события в Индии, подкреплялось военной силой.

Чтобы подняться вверх по реке и добраться до Пекина, британскому посольству пришлось оставить свои океанские корабли и пересесть на джонки; в крепости Дагу они сменили их на лодки меньшего размера, доставившие их до самого конца Великого канала. Дальше миссии предстояло перемещаться по суше. 21 августа она прибыла в Пекин, где ее сопроводили в специальную резиденцию, расположенную недалеко от Старого летнего дворца. На всем протяжении пути подчиненные Макартни неусыпно следили за сохранностью привезенных ими подарков, которые предназначались для того, чтобы продемонстрировать хозяевам британские достижения в науках и ремеслах, а также заинтересовать их торговлей с Великобританией. Они везли такие экзотические товары, как янтарь, кораллы и слоновую кость, а также продукцию европейских мануфактур, включая ткани из Болтона, латунь из Бирмингема и лен из Ирландии. Почетное место в перечне даров занимали планетарий и телескоп Гершеля, а также веджвудский фарфор, люстры, настенные и наручные часы. Чтобы доставить все это добро в целости, дары с максимальной осторожностью перегружали с судна на судно; тем не менее последний, сухопутный отрезок пути с его ухабистыми дорогами доставил измучившимся британцам немало дополнительных хлопот. По прибытии миссии подарки сложили в тронном зале Летнего дворца, рядом с выделенной дипломатам резиденцией. Конструкция планетария была настолько сложной, что на его сборку ушло восемнадцать дней. Однако к моменту появления миссии императора не было в Пекине; он отправился на охоту в земли, лежащие к северу от Великой Китайской стены, и поэтому посольству было велено проехать еще почти 200 километров — на аудиенцию, которая должна была состояться в Джехоле (ныне Чэндэ). Оставив планетарий и другие крупные и хрупкие подарки в столице, Макартни, его секретарь Джордж Стонтон и еще около семидесяти членов миссии покорно отправились на север. 14 сентября 1793 г., в субботу, они встретились с императором в «Саду десяти тысяч деревьев» в его великолепной горной резиденции в Чэндэ. Накануне аудиенции они долго размышляли над тем, следует ли британскому послу совершить перед императором коутоу, то есть в знак уважения опуститься на оба колена и коснуться головой земли, как это было принято при дворе Цин. (В конечном итоге Макартни предпочел компромиссное решение: он просто преклонил колени, как поступил бы, представ перед собственным сувереном — королем Георгом III.)

Цяньлун весьма впечатлил британцев. По их словам, это был утонченный пожилой джентльмен, энергичный и находящийся в добром здравии. В свои 82 года он выглядел «никак не старше шестидесяти». Величественный и обходительный, Цяньлун был к тому же и легок в общении. Когда он спросил, говорит ли кто-нибудь из членов посольства по-китайски, вперед выступил двенадцатилетний сын Стонтона. В ходе долгого путешествия юноша немного освоил китайский язык, и император так обрадовался, что подарил Стонтону висевший у него на поясе желтый шелковый кошелек, предназначавшийся для орехов бетеля, к которым он испытывал слабость (сейчас эта реликвия хранится в Королевских коллекциях). Англичане увидели в этом дружелюбном жесте добрый знак, но на самом деле китайцы просто играли с ними — как будут делать это и дальше, — втягивая гостей в паутину протокольных формальностей, церемониальных действий и изысканных пиров, продолжая при этом игнорировать все просьбы о содержательном разговоре.

Император принял делегацию вместе с послами, прибывшими от его данников из Бирмы: это определялось статусом англичан в глазах китайцев. В ознаменование этого дня он сочинил стихотворение^{‹‹2››} под названием «Посланник короля рыжеволосых англичан привез письмо и дань»:

Дело не ладилось. Англичанам, не раз испытавшим разочарования в Джехоле, вскоре сообщили, что император возвращается в Пекин, и поэтому британской миссии тоже нужно ехать в столицу для продолжения переговоров с владыкой. Они покинули Джехол 21 сентября. В дороге Макартни заболел и поэтому 1 октября, когда император без предупреждения прибыл в Летний дворец, чтобы осмотреть приготовленные там подарки, посланник лежал в постели в отведенной посольству резиденции. На осмотр линз телескопа император потратил менее двух минут, а на камеру-обскуру вовсе не обратил внимания; бросив мимолетный взгляд на воздушный насос, он заявил, что прибор «годен лишь на то, чтобы развлекать детей». Из трех представленных церемониальных карет на конной тяге одна была отвергнута незамедлительно, поскольку места для кучера и форейтора располагались в ней выше, чем место для самого императора, — англичане упустили это из виду.

Британцы были расстроены и раздражены. Китайцы, конечно, уже давно определились со своим ответом послу, что было подчеркнуто и в послании, врученном Макартни для передачи королю Георгу. Хозяева отдавали должное англичанам, которые преодолели морские дали из уважения к китайской цивилизации, но их требования и запросы были сочтены абсолютно невыполнимыми. Учреждение торговых миссий и постов, а также выделение прибрежного острова, который можно было бы использовать в качестве постоянной торговой базы, — обо всем этом, по словам китайцев, не могло быть и речи. Император объяснил, что китайский народ не желает «менять образ жизни, к которому в нашей империи давно привыкли». В императорском ответе, составленном мандаринами, излагались также общие принципы дипломатии империи Цин, которые определяли отношения Китая с окружающим миром. В глазах Сына Неба англичане приехали вручить ему дань, а вовсе не установить дипломатические отношения в том смысле, в каком это понимали на Западе. В пространном обращении, адресованном Георгу III, император заявил:

Ваш посол попросил моего министра передать мне некоторые предложения относительно торговли Ваших подданных. Но эти предложения направлены на изменение всей системы торговли с европейцами, которая долгое время практиковалась здесь, поэтому я не могу согласиться с ними… Ваши купцы и купцы всех европейских государств, которые ведут торговлю с Китаем, с незапамятных времен направлялись для торговли в Кантон. В нашей империи в изобилии производятся всякие продукты, и мы вовсе не нуждаемся в продуктах из других стран. Китай в особенности славится чаем, прекрасной посудой, шелком и другими предметами. Все это пользуется большим спросом и в Вашей стране, и в других государствах Европы. Желая сделать Вам одолжение, я распорядился, чтобы помещения для торговли [по-кантонски хон] этими разнообразными товарами были открыты в Кантоне[89].

Иначе говоря, никаких изменений не предвиделось. Китайцы не нуждались в английских товарах и не видели причин уделять им особое внимание. Правила, регулирующие торговлю между двумя странами, должны остаться такими, какие они есть. Заключительная часть послания Цяньлуна содержала примечательное подтверждение культурной самодостаточности Китая, которое, в сочетании со стойкой приверженностью конфуцианской этике, дает представление о том, как китайские интеллектуалы цинской эпохи видели европейцев:

[Ваш посол сказал, что] Вы всегда исповедовали ту религию, которую считали истинной. В Поднебесной империи с далеких времен до сегодняшнего дня благодаря мудрости императоров была основана и передана потомству религия, которую исповедует вся империя вот уже несколько веков. Неверно поэтому нарушать древние верования. <…> Теперь Ваш посол, кажется, имеет намерение распространять вашу английскую религию, этого я никак не могу разрешить.

Закончил же Цяньлун резким предостережением королю Георгу III:

Я убежден, однако, что перечисленные выше требования выдвинуты без Вашего разрешения, они, о Король, исходят только от самого посла. <…> Если после моего предостережения Ваше величество вслед за требованиями своих послов снарядит корабли, приказав им попытаться торговать в Нинбо, Цзюцзяне, Тяньцзине или в других местах, где это строго запрещено нашими законами, я должен буду направить своих чиновников, чтобы заставить Ваши корабли покинуть эти порты, так что усилия Ваших купцов окажутся бесполезными. Вы не должны тогда жаловаться, что я не предостерегал Вас. <…> Прошу Вас со всей серьезностью отнестись к моим словам.

По дипломатическим меркам это был сокрушительный отпор — во всяком случае, таково было первое впечатление. В отказе, полученном Макартни от Цяньлуна, да и в самом дипломатическом языке, на котором он был выражен, англичане усмотрели неоправданное высокомерие. Без сомнения, китайские мандарины по-прежнему считали свою державу центром мира. Но не следует, однако, думать, будто китайцы не испытывали интереса к европейской культуре. В XVIII в. они с энтузиазмом присматривались к западным идеям в науках, ремеслах и искусствах. Императоры даже заказывали европейским художникам свои портреты. Особенно их интересовали военные технологии, и, возможно, на самом деле императору хотелось бы получить ружья и пушки, которых ему не предложили. Тем не менее настороженное отношение китайцев к европейской торговле и страх перед завозом в страну европейских идей, представлений о мире и нравственных ценностей, похоже, перевесили все прочие соображения. В конце концов, император прежде всего был защитником традиционной морали и руководствовался конфуцианской этикой. В его глазах нежелательные перемены и новшества несли в себе угрозу гармонии и стабильности, а также статусу императора как правителя Поднебесной.

Таким образом, если судить по заявленным целям, первый визит британского посольства в Китай завершился полным провалом. Перед Макартни, однако, состоявшаяся миссия поставила целый ряд серьезных вопросов. Насколько он понял, Китай представлял собой архаичную цивилизацию высочайшего уровня, которая по какой-то причуде истории подошла к самому порогу XIX столетия, овладев многими великими изобретениями современности, но сохранив при этом космологические представления и имперскую идеологию, уходящие корнями в бронзовый век. Что-то похожее получилось бы в том случае, если бы, скажем, Египет фараонов дожил бы до XVIII в., по-прежнему поклоняясь Амону и подчиняясь бюрократии, обученной иероглифическому письму, но при этом сумев изобрести паровой двигатель и евклидову геометрию, причем на сотни лет раньше Европы.

Британцы эпохи Просвещения были реалистами, вполне восприимчивыми к новым идеям, но в своих сношениях с внешним миром они старались руководствоваться сугубо экономическими резонами. Они были хищниками — если не в военном, то, по крайней мере, в экономическом отношении, — и поэтому оценка, которую они дали китайской империи, также оказалась грубо реалистичной. По их мнению, при всем очевидном величии и необычайной древности открывшийся им Китай демонстрировал все признаки неуклонного упадка. Чтобы сделать подобные вводы, англичане не нуждались в предзнаменованиях, гаданиях или гексаграммах; как люди эпохи модерна, они умели видеть признаки этого, находящиеся прямо перед глазами.

На обратном пути британцы проплыли из Тяньцзиня в Ханчжоу, откуда по суше добрались до Кантона. Это позволило им увидеть страну своими глазами. Богатый юг встречал их великолепными пейзажами, которые восхищали иллюстратора, сопровождавшего экспедицию: «Зрелище было несравненно живописным — рисовые поля, плантации сахарного тростника, апельсиновые деревья, чайные кусты, заросли лавра и бамбука». Представившаяся возможность также позволила им понаблюдать за народом Китая. Макартни писал: «Китайское простонародье есть сильная и выносливая раса, терпеливая и трудолюбивая, имеющая большую склонность к коммерции и наживе. Они жизнерадостны и разговорчивы даже в самой суровой работе и нисколько не похожи на тех чинных и сонных людей, какими их обычно изображают»^{‹‹3››}. И действительно, следуя в Кантон через Фуцзянь, англичане видели признаки социальных неурядиц. Из местных донесений того времени следует, что прибрежные уезды и внутренние районы тогда наводняли разбойники, бандиты, грабители. В Кантоне англичане от своих переводчиков и торговых партнеров узнали о начинающемся оскудении китайской деревни, которое сполна проявится только после смерти Цяньлуна.

Было очевидно, что при всей своей славе империя находилась не в лучшей форме. Увеличивающееся народонаселение, ускоряющаяся инфляция и снижающиеся налоговые поступления в сочетании с огромными затратами на содержание правящего класса и имперской структуры, усугубляемыми безудержной коррупцией, ставили многих местных губернаторов, чиновников, магистратов в сложное положение. Это были преданные управленцы, на которых держалась империя, но им приходилось «сидеть на голодном пайке». На юге, где люди до конца так и не смирились с властью маньчжуров, англичане очень скоро смогли заметить скрывающиеся за величественным имперским фасадом опасные трещины, классовые противоречия и огромное неравенство. «Низшее сословие всем сердцем ненавидит мандаринов и начальников, — писал Макартни, — чьей неограниченной власти наказывать, угнетать и оскорблять они боятся, чью несправедливость они чувствуют и чью алчность им приходится удовлетворять».

Отдыхая в Макао перед отплытием домой и размышляя над всем, что ему довелось пережить, Макартни сопроводил свой отчет свежей моряцкой метафорой, которая была совершенно естественна для британского империалиста конца XVIII в., объехавшего полмира:

Китайская империя — старый и разболтавшийся, но все еще первоклассный военный корабль, который, по счастью, вот уже 150 лет удерживается на плаву командой искушенных офицеров, продолжая при этом внушать страх соседям своей массой и грозным видом. Но как только штурвал оказывается в руках не того человека, с порядком и безопасностью на борту можно прощаться. Возможно, судно не сразу пойдет ко дну, какое-то время продолжит дрейфовать, подобно обломку кораблекрушения, и лишь затем разобьется о берег. Но чего никогда не удастся сделать, так это перестроить это величественное судно на его старом остове^{‹‹4››}.

Как видится нам из дня сегодняшнего, это было суровое, но проницательное суждение. Однако, чем бы все ни закончилось, Макартни интересовало главным образом одно: какую роль в китайском будущем сможет сыграть Британия? Он чувствовал, что китайцы со временем научатся доверять англичанам, поскольку те никогда не проявляли агрессивности по отношению к Срединной империи. Рассуждая геополитически, англичане признавали: несмотря на то что главными в этой гигантской многонациональной стране остаются маньчжуры, огромные территории, приобретенные ими недавно, — Монголия, Синьцзян и протекторат Тибет — отнюдь не обязательно сохранят им верность в долгосрочной перспективе. А если, размышлял Макартни, маньчжурской империи не удастся сохранить единство под мощным давлением извне, особенно со стороны России, которая действует на ее северных рубежах, то обязательно встанет вопрос о том, каким окажется будущий Китай и какие выгоды из этого сумеют извлечь англичане. Завершая свой анализ, посол обращал свой мысленный взор в будущее, в новый век:

Распад китайской державы, которого ни в коем случае нельзя исключать, приведет не только к полнейшему нарушению торговли — причем не только в Азии, — но и к весьма ощутимым сдвигам в иных частях света. Трудолюбие и изобретательность китайцев в результате будут скованы и ослаблены, хотя и не исчезнут полностью. Их гавани больше не будут закрытыми; туда кинутся авантюристы всех торговых наций. Они начнут искать рынки сбыта во всех углах и закоулках Китая и на какое-то время спровоцируют соперничество и беспорядок большого масштаба. Тем не менее, поскольку Великобритания, благодаря своим богатствам, а также гению своего народа, стала первенствующей политической, морской и торговой державой земного шара, разумно предположить, что именно она получит наибольшую выгоду от того поворота событий, который был только что обрисован, и возвысится над прочими конкурентами.

У Макартни имелись и другие важные геополитические соображения, касающиеся англичан. Потеря американских колоний и вполне реальная перспектива предстоящей войны с Францией заставляли сконцентрироваться на поиске новых рынков. Британская экономика уже была накрепко привязана к своим международным торговым треугольникам: западному, вбирающему в себя Атлантику от побережья до побережья, и восточному, простирающемуся через новые территории к Индии. В результате английская текстильная промышленность превратилась в настолько важную составляющую национальной экономики, что любая угроза ей была чревата общегосударственной катастрофой, которую следовало предотвращать любыми средствами. Заглядывая вперед, посол приходил к следующему выводу:

Цель состоит в том, чтобы постепенно ввести торговые отношения с Китаем в то русло, которое наиболее нас устраивает. Наши поселения в Индии серьезно пострадают от любых перебоев в китайской торговле, имеющей для них первостепенное значение, причем независимо от того, рассматривается ли Китай в качестве автономного рынка для сбыта их хлопка и опиума или же во взаимосвязи с их коммерческими инициативами на Филиппинах и в Малайе. Для Великобритании такой поворот сулит непосредственный и тяжелый урон. Наши славные шерстяные мануфактуры, издавна производящие основной товар английской экономики, а также предприятия, обслуживающие прочие статьи расширяющихся экспорта и импорта, мгновенно испытают шок… и их восстановление в таком случае произойдет очень не скоро.

Британская экономика уже была привязана к Китаю, и когда дело дошло до установления дипломатических отношений, целью англичан была не агрессия, а кооперация, которая, как полагали в Лондоне, стала бы чрезвычайно выгодной и для китайцев. По мнению Макартни, модернизация принесет местным жителям блага Запада, плоды современной культуры, «радости и достижения цивилизованной жизни». Цинское же правительство не позволяло китайцам развиваться, но «нация, которая не продвигается вперед, будет вынуждена пятиться назад и в конце концов вернется к варварству и нищете».

Однако, будучи живой инкарнацией китайской традиции, император не беспокоился о будущем. Не задумывался он и о переменах. Его священным долгом как правителя Поднебесной было поддержание порядка, унаследованного от предков. Именно эта разница в восприятии вкупе с неспособностью достичь взаимопонимания по вопросам торговли позже послужит основой для мощнейших потрясений. А они, в свою очередь, станут определяющим фактором не только для отношений Китая с внешним миром, но и для борьбы за модернизацию внутри страны — причем с той поры и до нынешних дней.