Историки — по крайней мере на Западе — долгое время недооценивали империю Цин, но сейчас этот взгляд все чаще подвергается весьма плодотворному пересмотру. Есть определенная ирония в том, что в XVIII в. на европейских писателей эпохи Просвещения, таких как Монтескье и прочие авторы «Энциклопедии», затеянной Дидро, положительно влияли, например, отчеты миссионеров-иезуитов, состоявших при китайском дворе. В результате они рассматривали цинский Китай как образец стабильного монархического порядка, основанного на разуме и civilité, а цинские правители ставились ими в пример прочим владыкам — за культивирование цивилизованного поведения, которое считалось базисом качественного правления. Конечно, в следующем столетии монархов Цин оценивали уже по-другому, и сегодня на них тоже смотрят иначе. Не исключено, впрочем, что при взгляде на великих цинских администраторов и наставников, таких как Чэнь Хунмоу, подобные суждения хотя бы помогают нам понять природу государства, управляемого согласно принципам вэньли: верховенству разума и приоритету гражданственности. В Китае такая комбинация стала реакцией социума на глубокие социальные, культурные и демографические изменения. В этом многолюдном, разнообразном и меритократическом обществе происходила эрозия статусов и различий между людьми, которая сопровождалась растущей социальной и географической мобильностью, а также усвоением культурного плюрализма, что мы могли наблюдать уже в конце эпохи Мин. На этом фоне возникала потребность как в переосмыслении мира, так и в возвращении к истокам.

Несмотря на огромное бремя управления страной с населением, которое в XVIII в. превысило 300 миллионов человек, государство Цин достигло необычайных успехов. Это была крупнейшая в мире экономика и самая протяженная многонациональная империя. Вдали от Пекина, в зажиточных городах юга, процветали сложные городские сообщества, генерировавшие многие признаки европейского Просвещения — включая банковские учреждения, торговые гильдии, благотворительные организации, грамотность, книгоиздательство, научные и литературные клубы, поэтические кружки и даже элементы «общественного мнения».

В Янчжоу, например, крупный торговец солью Бао Чжидао — член клана Бао из Танъюэ, историю которого мы проследили выше, — был известным благотворителем и культурным меценатом, вовлеченным в обеспечение того, что на сегодняшнем языке называется правами трудящихся. Заставили услышать себя и женщины: современные исследования насчитывают четыре тысячи женщин-поэтов, о сочинениях которых было известно на том или ином отрезке цинской эпохи — даже если таковые не сохранились или их только предстоит обнаружить.

Зародившись еще в эпоху Мин, в XVIII в. окреп общественный протест против традиционного обращения с женщинами, включая бинтование ног, институт наложниц, социальную изоляцию. Он получит дальнейшее развитие в феминистском движении конца XIX и начала XX в. и сполна проявит себя при Китайской Народной Республике. Можем ли мы, учитывая все сказанное, утверждать, что в цинском Китае происходило постепенное становление того, что сейчас называется гражданским обществом?^{‹‹27››} Вышеперечисленные признаки позволяют нам ответить на этот вопрос утвердительно. Предоставленный самому себе, Китай XVIII столетия, несомненно, развил бы свои собственные, характерные только для него формы модерности. Однако последнее слово в этом вопросе осталось за внешним миром.