Некоторые ученые из числа коренных китайцев, будучи сторонниками Мин, отошли от дел и отказались служить новому порядку. Однако для многих других участие в маньчжурском проекте стало чем-то вроде спасения мира. Серьезность, с которой они относились к пропаганде нравственности и взращиванию конфуцианской учтивости и гуманности, проявлялась в основании новых школ, разработке учебных программ, подготовке и переписывании текстов с рекомендациями по образованию как мужчин, так и женщин. Одним из таких ученых был Чэнь Хунмоу‹‹9››.
Самый известный китайский чиновник XVIII в., Чэнь Хунмоу‹‹10››, оставил богатое собрание сочинений, свидетельствующих о его вере в фундаментальную цивилизаторскую миссию ханьской китайской культуры. Как и у приставленных к монголам китайских педагогов в более ранние времена, его задачей было обеспечивать дальнейшую передачу «нашей культуры».
Первым шагом явилось оживление конфуцианских ценностей на низовом уровне, и в этой связи маньчжуры возродили старый обычай регулярного чтения высочайших указов, касающихся образования. Подобные читки имели давнюю историю. При империи Сун в деревнях проводились собрания, на которых во всеуслышание провозглашались государственные идеалы. Школьников собирали в кружок, чтобы они пообщались с местными учеными-конфуцианцами или образованными представителями деревенской знати, почитали вслух высочайшие указы — что-то вроде пения государственного гимна в нынешней школе — и послушали лекции об общинной сплоченности и морали. В XIV в. первый минский император Хунъу (Чжу Юаньчжан), словно повторяя историю с библейскими «Десятью заповедями», провозгласил свои «Шесть принципов», сосредоточив внимание на сыновней почтительности, соседском взаимодействии, самосовершенствовании и воздержании от злых дел.
В 1670 г. император Канси и его советники издали знаменитый «Священный указ». Состоящий всего из шестнадцати строк по семь иероглифов в каждой, он был призван преподать рядовым гражданам и особенно детям то, что сегодня мы назвали бы обязанностями образцового гражданина. Очень скоро указ размножили и вывесили повсюду. Его аккуратно переписывали на небольшие деревянные таблички, которые выставлялись на всеобщее обозрение в местных государственных учреждениях и общественных местах. В документе говорилось о сыновней и братской любви, великодушии по отношению к членам семьи, поддержании мира с соседями, уважении к земледельческому труду, бережливости и экономии ценных ресурсов. Подданным предписывалось поддерживать школы и училища, чтобы способствовать образованию. Их также призывали отвергнуть «странные верования», в том числе буддизм и христианство. Образованных людей указ побуждал разъяснять законы — в порядке наставления и предостережения невежественных собратьев. В нем говорилось о том, что всегда следует проявлять учтивость и хорошие манеры, а также прилежно воспитывать молодежь, удерживая ее от совершения ошибок. Документ призывал людей не лжесвидетельствовать, не укрывать преступников, своевременно и полностью платить налоги и сотрудничать друг с другом ради предотвращения воровства и грабежей. Наконец, в духе самопомощи, давно поощряемом в популярной литературе, указ объявлял о том, что «уважающему себя и свою жизнь нужно освободиться от вражды и гнева».
В XVIII в. в каждом городе и каждой деревне «Священный указ» зачитывался дважды в месяц, в начале и середине каждой луны. Местные грамотеи разъясняли значение этих строк общинникам, используя распространенные в округе локальные диалекты. В 1724 г. преемник Канси, Юнчжэн, выпустил его расширенную версию в десять тысяч иероглифов, снабдив ее поясняющими рассказами и забавными историями, перечень которых можно было пополнять по собственному усмотрению. Указ также предписывалось зачитывать и некитайским народам, причем на их родных языках, — чтобы убедить их в преимуществах китайского правления. Это было частью огромной образовательной программы, реализуемой империей Цин по мере того, как ее власть продолжала распространяться на неханьские территории и народы.
Дидактическое изложение основных принципов правления и сопутствующих «гражданских ценностей» оставалось обычной практикой и в XIX в. Путешествуя по Китаю в 1870-х гг., английский синолог Герберт Джайлз сообщал, что после катастрофического восстания тайпинов на низовом уровне вновь возникла потребность в публичной декламации «Священного указа». Он был призван помочь сплочению страны, а также противодействовать вторжению христианских миссионеров. Традицию поддерживали и в XX в. Известный радикальный сторонник «новой культуры» Го Можо, родившийся в 1892 г., писал в своей автобиографии, что в юности, прошедшей в маленьком городке в провинции Сычуань, он и другие жители любили слушать лекции о «Священном указе».
Лектор приходил в поселок, ставил на перекрестке стол и в качестве подношения тексту воскурял благовония и зажигал свечи — почти как на алтаре. Он кланялся и опускался на колени, четырежды касаясь лбом земли в низком поклоне, а затем декламировал шестнадцать принципов, поясняя их историями, часть из которых заимствовались из народных сказок или популярных романов. То была форма повествования, транслирующая официальную мораль государства через сюжеты массовой культуры, — и потому, возможно, она более эффективно передавала конфуцианский дух маньчжурского правления, чем возвышенный классический язык бюрократов и ученых-чиновников.
Традиция дидактического морализаторства на политические темы не угасла с концом империи. Вплоть до середины XX в. она продолжала жить в форме сельских лекториев, организуемых пропагандистами-коммунистами — к немалому огорчению многих трудящихся, вынужденных выслушивать марксистскую тарабарщину после целого дня изнурительной работы. А совсем недавно правительство Си Цзиньпина обнародовало шестнадцать пунктов добросовестного гражданства, которые ныне доступны в приложении для мобильных телефонов под названием «Изучай Си, могучая нация!». Для любого китайского правительства вопрос о том, как управлять таким огромным населением, обеспечивая его преданность, остается ключевым.
В XVIII в. эти идеи, как и задумывал Канси, дошли до самого основания социальной пирамиды; они были особенно востребованы в ходе цивилизаторской миссии, реализуемой Цин на имперских окраинах. Хорошим примером здесь выступает провинция Юньнань, расположенная на крайнем юго-западе страны, где в 1730-х гг. имперским уполномоченным служил выдающийся управленец Чэнь Хунмоу. Спустя столетие после того, как путешественник Сюй Сякэ исследовал эти дикие приграничные земли в компании туземных вождей (см. главу 15), империя Цин мобилизовала огромные военные ресурсы, чтобы подчинить регион себе, и теперь стремилась установить здесь прямое китайское правление. Имперская администрация намеревалась включить эти территории в состав китайского государства, задействуя амбициозные образовательные проекты. Добиваясь массовой грамотности, власти открывали школы китайского языка; сотни новых образовательных учреждений были обеспечены учебными пособиями, содержавшими классические сочинения, исторические труды и антологии, произведения о сыновней почтительности и правила Чжу Си по ведению домашнего хозяйства. Вместе со «Священным указом» учебная литература доставлялась в каждую начальную школу Юньнани, причем если накануне 1730-х гг. таковых насчитывалось двести, то к концу пребывания Чэнь Хунмоу на посту провинциального уполномоченного — уже семьсот. «Наша нация задает образец правильного человеческого поведения, опираясь на который можно обучать остальные народы», — писал Чэнь.
Благодаря Великой реформе маньчжуров и их усилиям по внедрению качественного и справедливого властвования удалось достичь многого. Для управленцев, подобных Чэнь Хунмоу, главный вопрос был предельно ясен: каким образом Китаю, численность населения которого уже перевалила за 200 миллионов, управлять всеми этими людьми, кормить и защищать их? Задача была ничуть не менее сложной, чем в XI в., когда Ван Аньши и Сыма Гуан спорили о новом политическом курсе. Масштаб управленческих проблем, с которыми приходилось и проходится сталкиваться Китаю, был и остается поистине беспрецедентным.
Естественно, это требовало глубоко авторитарной государственной культуры, отторгавшей притязания на интеллектуальные свободы, которые, в частности, ненадолго воплотились в упоминавшемся выше движении периода Поздней Мин. При Канси были запущены величественные издательские проекты, хотя все они оставались консервативными в прямом смысле слова. Например, великий «Словарь Канси»‹‹11›› 1710 г., содержавший примерно 49 тысяч иероглифов с обилием цитат и примерами словоупотребления, стал одним из самых примечательных издательских начинаний той поры, причем как для Востока, так и для Запада. Интересно, что он увидел свет раньше, чем «Словарь английского языка» Сэмюэля Джонсона, появившийся в 1755 г.
Тем не менее на протяжении всего цинского периода писателей нередко преследовали и казнили, а их книги сжигали. Начало этим инквизиционным репрессиям было положено в 1661 г., когда расследовалось дело о несанкционированной властями «Истории империи Мин». Цинские власти с параноидальной подозрительностью воспринимали любые намеки на лояльность к правителям Мин; в итоге семейства, причастные к публикации, включая типографов и книготорговцев, а также недосмотревших чиновников, были казнены или сосланы. Семья автора была вырезана полностью, а наряду с ней были убиты еще семьдесят человек.
В конце правления Канси за антиманьчжурские сочинения был осужден Дай Минши (1653–1713) из Тунчэна; как отмечалось выше, провинция Аньхой, где располагался этот город, в прежние времена породила влиятельное литературное движение (см. здесь). Император счел необходимым лично высказаться в оправдание смертного приговора: «Он стал единственным ученым за все время моего царствования, которого я казнил за изменнические сочинения»‹‹12››. Канси ссылался на «дикие и безрассудные писания» этого автора, а также на его связи с семейством Фан (см. главу 14), особо подчеркивая, что литератор осмелился опубликовать девизы правления трех претендентов на престол, которые от имени Мин продолжали сражаться с маньчжурами и после того, как те основали новую империю. Дай Минши, в свою очередь, настаивал, что конфуцианские принципы составления исторического сочинения просто требовали от него обязательного упоминания этих минских деятелей. Он также утверждал, что «правительство практикует цензуру, люди до сих пор избегают темы падения Мин, сведения о завоевании уничтожаются и скрываются». По мнению же Канси, он проявил милосердие к вольнодумцу:
Коллегия наказаний рекомендовала подвергнуть Дай Минши мучительной смерти, казнить всех его родственников старше шестнадцати лет, а всех родственниц, а также детей обратить в рабство. Но я был милостив и смягчил приговор, ограничившись обезглавливанием и пощадив родню. Историю могут писать чиновники, но в конечном счете ответственность ляжет на императора, в правление которого пишется история, и именно государя грядущие поколения будут обвинять в искажениях и ошибках. Я не могу этого допустить.
Гонения на литературу будут угрожать китайским писателям на протяжении всего существования империи. Продолжаются они и в наше время. В середине XVIII в. репрессии достигли апогея, приняв форму всеобъемлющей литературной инквизиции, которая сложилась вокруг «Полного собрания книг по четырем разделам» («Сыку цюаньшу»), начатого по приказу императора Цяньлуна в 1772 г. Внимание цензоров — а поговаривали, что и самого императора, — привлечет даже величайший из всех китайских романов. Рассказ об этом переносит нас в самый центр придворной жизни, общества и литературы золотой поры империи Цин.