В ясный осенний день с площади Тяньаньмэнь и из Запретного города в Пекине можно увидеть серые хребты Западных гор (Сишань). Там, недалеко от Ботанического сада, в 25 километрах от города, находится место под названием Благоухающие горы (Сяншань).
В наши дни пекинцы приезжают сюда, чтобы полюбоваться пышным весенним цветением персиков и вишен, а также красотами осеннего праздника Красных листьев, когда склоны холмов играют всеми цветами осени: оранжевым, красным, золотым, малиновым. С середины 1740-х гг. где-то здесь жил обедневший герой нашего повествования, которого звали Цао Сюэцинь. Его друзья называли это место селением Желтых листьев. Склон, на котором оно располагалось, был покрыт лесом, а ветер рябил поверхность озера и раскачивал ивы по берегам. Жилищем, как рассказывал сам Цао Сюэцинь, ему служила «крытая соломой хижина с циновками на окнах, глиняной печью и веревочной кроватью», ставни которой не слишком защищали от суровых пекинских зим.
В ту пору какой-то друг нарисовал Цао Сюэциня — возможно, прямо здесь, в этом самом месте‹‹13››. Тот сидит у ручья, облокотившись на камень, на фоне бамбуковых зарослей. Рядом лежит музыкальный инструмент — цинь в тканевом чехле, — а также узел со свитками и кистями. В портрете, пусть и довольно беглом, безошибочно узнается реальный человек, находящийся, судя по его виду, где-то в начале средних лет. Он невысок и полноват. На лысеющей голове над ушами еще осталось немного волос, глаза широко расставлены, брови скошены, как на клоунской маске. Если не ожидать от наброска слишком многого, то лицо покажется довольно нескладным или даже чуточку комичным: обвисшие усы, бритый подбородок, нос типичного пьяницы. Выражение проказливое, а в глазах сверкают огоньки, свидетельствующие об остроумии, которое способно развеселить любую компанию. Наш герой был настолько занимательным собеседником, особенно под выпивку, что, по свидетельству одного из приятелей, «где бы он ни появился, вокруг всегда начинала бурлить жизнь».
Отпрыск семьи, некогда пользовавшейся благосклонностью самого императора Канси, Цао Сюэцинь потерпел жизненное крушение, выбросившее его сюда, на Западные горы. В основном он перебивался случайными заработками, хотя какое-то время прослужил и в государственной канцелярии, откуда потом ушел. Предлагая частные уроки и рисуя, он продавал свои картины, чтобы расплатиться с долгами за выпивку. Ему довелось даже поработать управляющим винной лавкой и чайным домиком — до тех пор, пока нанявшая Цао знатная семья не выбросила его на улицу, узнав о том, что от нашего героя забеременела служанка. Теперь же у него наступила черная полоса, он слишком много пил. При этом, однако, он продолжал писать роман, идея которого не оставляла его более десяти лет. Он создавал свое произведение отдельными кусками, предлагая копии друзьям — зачастую в обмен на сытный обед и кувшин вина. «Если вам хочется знать, что будет дальше, — говорил он, — обеспечьте меня жареной уткой и хорошим шаосинским вином, и я буду рад услужить!»
Здешнюю хижину он получил с помощью «Белого знамени» — подразделения маньчжурской армии, в котором состояли его предки. В ней он прожил последние шесть лет своей жизни, возможно, со своей второй женой, «перебиваясь одной кашей» и беря взаймы, чтобы не кончался алкоголь. По крайней мере, открывавшийся с гор вид на столицу давал ему некоторое утешение: «Все вокруг напоминало о моей бедности — соломенные крыши, плетневые стены, веревочная кровать. Но это никак не препятствовало воображению. Прелести природы за дверью, утренний ветерок, вечерняя роса, цветы и деревья воодушевляли браться за перо. Разве что-то могло помешать мне превратить все это в историю, рассказанную языком народа?‹‹14››»
Писательский замысел предполагал создание ни больше ни меньше как величайшего китайского романа. То была история семьи, которая более столетия находилась на вершине маньчжурского мира, наполненная дворцовыми интригами, страхами, любовными переживаниями, разбитыми мечтами. Для китайцев его роман станет излюбленной книгой. В современном мире, благодаря кино и телевидению, о нем узнали буквально в каждом доме. Однако за этим вымышленным повествованием таится реальная история реального рода, семьи самого автора. Взлеты и падения этих людей на протяжении четырех поколений позволяют нам заглянуть в мир политики и культуры славных времен империи Цин. Но, чтобы приступить к этой истории, сначала нужно вернуться в прошлое, к предкам Цао Сюэциня, жившим за сто с лишним лет до событий, изложенных в романе.
Род Цао — это ханьцы с северо-востока Китая. В конце 1610-х гг., когда империя Мин находилась в упадке, земли их предков попали под власть маньчжуров, и прадедушка Цао Си был обращен завоевателями в рабство. В 1645 г., после маньчжурского покорения собственно Китая, старая пекинская бюрократия, возглавляемая евнухами, была упразднена, а вместо нее сформировали новое управление императорского двора, укомплектованное китайцами хань. Среди них оказались и представители Цао, ставшие личными слугами самого могущественного маньчжурского князя Доргоня, возглавлявшего в маньчжурской военной системе формирования «Белого знамени». Поскольку его племянник Шуньчжи[84] — первый маньчжурский император (1644–1661) — был слишком молод, чтобы править самостоятельно, Доргонь стал ключевой фигурой дворцовой политики. Благодаря покровительству князя смогла возвыситься и семья Цао.
Все слуги, прикрепленные к царскому клану, были этническими ханьцами из знатных семей, которых пленили или поработили во время завоевания. Таким образом, их статус был хотя и невысоким, но тем не менее особенным. К тому же Цао весьма гордились своим происхождением. Их предки способствовали возвышению империи Сун в X в., а это означало, что в истории Китая они играли важные роли задолго до появления маньчжуров. В новом маньчжурском мире семейство неуклонно шло в гору. Участвуя в царских охотах и объезжая лошадей бок о бок с новыми властителями, Цао приобщались к их военной культуре, но, помимо этого, они выступали и в качестве тонких толкователей традиционной китайской культуры, преподносимой чужеземцам-маньчжурам.
Ключевое место в этих отношениях занимала жена прадеда Цао Сюэциня, госпожа Сунь. Она стала кормилицей в царском доме, а ее сын Цао Инь с детства воспитывался вместе с мальчиком, который впоследствии сделался императором Канси. Госпожа Сунь была не просто нянькой, а «обучающей и наставляющей матерью», оказавшей огромное влияние на формирование личности молодого императора. Благодаря этой связи семья взойдет по социальной лестнице до самых небес. Первый маньчжурский император умер от оспы, не дожив до тридцати лет. Его третий сын — восьмилетний мальчик, который также перенес оспу и по счастливой случайности остался жив, — в 1661 г. стал императором Канси[85].
Цао Си как доверенный друг получил повышение, а его сын Цао Инь — молочный брат юного императора и его товарищ по учебе — оказался ближайшим доверенным лицом. В конце концов Канси назначил Цао Си императорским уполномоченным по тканям в Сучжоу: это была весьма завидная и доходная должность, на которой тот курировал шелковые фабрики, где были заняты тысячи квалифицированных рабочих. Став взрослым, Цао Инь последовал по стопам отца и переехал в Нанкин в качестве уполномоченного по делам юга с личным штатом в триста человек. В этом «бриллианте Китая», как назвал город один из иноземных гостей, он теперь распоряжался огромными суммами. Взлет семьи оказался невероятно быстрым.
Сегодня от величественного особняка семьи Цао в Нанкине ничего не осталось. Он находился у северной стены, за мостом, идущим от ворот Цинлянмэнь. Сейчас на этом месте разбит большой парк с видом на реку Циньхуай и на возвышающуюся за ней Пурпурную гору. Именно там Цао Си «возвел великолепные залы и павильоны и разбил сады, изобилующие фруктовыми деревьями и каменистыми горками» для императорских визитов, а также обустроил театр и поле для стрельбы из лука. (Канси был заядлым лучником и обожал конную охоту.) Павильон, где Канси останавливался во время своих посещений, берегли в роду как семейную реликвию. В западной части поместья Цао Си велел посадить грушевые деревья, магнолии и изящные ивы, сотворив сказочный мир, который будет воссоздан в романе его правнука.
В течение тридцати лет семья жила и работала в великих южных городах, которые в то время входили в число самых культурных мест планеты. Сучжоу, относительно мало пострадавший в маньчжурских войнах, был «одним из самых модных центров для состоятельных и знатных мужчин», как выразится правнук Цао Си. Благодаря своим литературным кружкам и типографиям город, словно магнитом, притягивал к себе поэтов и писателей. Янчжоу, центр соляной промышленности (которая, кстати, оказалась под контролем семьи), также привлекал пишущих людей, меценатов, коллекционеров книг. Высокая должность императорского уполномоченного позволяла Цао Иню приобщиться ко всем этим социальным сетям.
В 1705 г. император Канси объявил о начале масштабного культурного проекта: подготовке полного издания поэзии эпохи Тан, которая была величайшим периодом в истории китайской литературы. Он обратился к Цао Иню, который имел возможность привлечь к работе своих литературных друзей с юга — маститых ученых, библиофилов, опытных резчиков по дереву и книгоиздателей из Янчжоу‹‹15››. Все эти люди имели доступ к старопечатным изданиям и редким рукописям. В их руках находились типографии, располагавшие техническими средствами для выполнения столь величественной задачи. «Полное собрание стихов эпохи Тан» («Цюань Танши») императора Канси станет маньчжурским монументом, посвященным ханьской культуре, определением канона, признанием того, что цинский образованный класс смотрел на ту эпоху как на вершину китайской литературы. Цао Иню предстояло стать главным собирателем текстов, их издателем и организатором изготовления деревянных гравюр. Вышедший в 1712 г. сборник содержал 50 тысяч стихотворений 2200 авторов. К великой радости и гордости Цао Иня, когда издание увидело свет, на фронтисписе стояло его имя. «Не знаю, можно ли познать большее счастье», — говорил он.
Для семьи Цао то были золотые дни. Визиты императора в их дом в Нанкине остались поистине незабываемыми. В самом деле, даже сегодня в старинных семьях городов, расположенных в долине Янцзы, истории о тех стародавних поездках цинских императоров на юг пересказываются так, будто бы они состоялись вчера‹‹16››. Люди по-прежнему повторяют произнесенные ими слова или цитируют стихотворные строки, которые они оставили в дар встречающим. Те, кому доводилось принимать у себя императора, переживали чистейший восторг, подобный радости от встречи с божеством. Сады преображались, строились новые павильоны и шатры, деревья увешивались светящимися гирляндами, садовые дорожки и горки украшались фонарями для ночных прогулок, а сами приемы сопровождались выступлениями музыкантов, певцов и танцоров. Какое славное время для семьи, пребывавшей в самом средоточии волнующего слияния маньчжурской и ханьской культур!
В ходе своих шести поездок на юг Канси четыре раза останавливался у семьи Цао — в палаточной резиденции на территории их поместья. Семья грелась в сиянии государя. В 1699 г., во время одного из визитов, император любовно приветствовал мать Цао Иня госпожу Сунь, свою старую кормилицу: «Вы — старшая госпожа в нашем доме!» В память об этом посещении император оставил эпиграф, и семья позаботилась о том, чтобы он не забылся, воспроизведя текст на большом изогнутом деревянном панно, выставленном на всеобщее обозрение. Это произведение искусства было раскрашено «яркой лазурью со знаками, выполненными темной краской, а по его краям изображались девять золотых драконов с переплетающимися головами, которые казались живыми». Работа символизировала «священную и несравненную власть императора». Помимо всего прочего, Канси лично организовал брак двух дочерей Цао Иня с князьями царской крови, окончательно закрепив связи семьи с императорским двором.
Но, как гласит старая китайская пословица, «живешь у воды — жди беды». Или, как говаривал дедушка Цао Инь, «когда дерево упадет, обезьяны разбегутся». Едва великая поэтическая антология увидела свет, как в июле 1712 г. Цао Инь подхватил малярию. Ему был всего 51 год. Сохранился последний обмен письмами между ним и Канси. Император рекомендует больному хинин — лекарство, о котором он узнал от придворных иезуитов. «Береги себя, береги!» — просит он старого друга. Дозу лекарства отправили, но слишком поздно: 24 августа Цао Инь умер. Его поместья и титулы перешли к единственному сыну Цао Юну, который стал и его преемником на посту императорского уполномоченного по тканям. Но девятнадцатилетний юноша без опыта не был готов к столь высокой должности. А затем, по роковому стечению обстоятельств, в 1715 г. внезапно умер и сам Цао Юн, которому тогда едва исполнилось двадцать. Сыновей у него не было, и положение семьи внезапно оказалось под серьезной угрозой. Кто должен возглавить ее? Чтобы род не прервался, император из старой привязанности к клану разрешил официально объявить «посмертным сыном Иня» племянника по отцовской линии, но этот человек, которого звали Цао Фу, оказался гораздо менее талантливой личностью.
Примерно в это время и родился внук Цао Иня, Цао Сюэцинь, с которого мы начали этот рассказ, посетив хижину в горах. Когда именно это произошло, так и не удалось установить, но наиболее вероятным кажется 1715 г. До сих пор неясно, кто был его отцом. Был ли он посмертным сыном Цао Юна, чья вдова была беременна, когда он умер, или же сыном усыновленного Цао Фу, точно неизвестно. Наиболее вероятно последнее. Если наши предположения верны, то в свои ранние годы Цао Сюэцинь еще успел застать семью на пике ее благополучия. Однако, когда ему было около 13 лет (возраст, которым он позже наделит героя своего романа), судьба нанесла ей удар.
Стремительный упадок семьи‹‹17›› начался после того, как в 1722 г. император Канси скончался в возрасте 68 лет. Он провел на троне 61 год — сначала находясь под опекой, а затем как единоличный правитель. Последние годы жизни великого властителя были омрачены дворцовыми интригами и болезненными слухами об измене сыновей. На фоне ожесточенной вражды различных группировок император впал в паранойю, сделавшись крайне жестоким и подозрительным даже в отношении ближайшего окружения. «Если я смогу умереть, не вызвав смуты, — писал он незадолго до смерти, — то мои желания будут исполнены». Любая смена правителя в Китае всегда была крайне опасным делом, но теперь, при огромном размере императорской семьи, такой поворот был опасен вдвойне. От своих жен и наложниц Канси имел множество детей; у него было 24 сына, старшие из которых начали борьбу за престол еще до смерти отца.
Победителем из нее вышел не назначенный преемник, а своевольный узурпатор. Власть досталась четвертому принцу Иньчжэню, одному из двадцати четырех сыновей Канси, который, провозгласив себя императором, присвоил себе имя Юнчжэн‹‹18›› (1722–1735): это означало, что девизом его правления провозглашались слова «Гармония и справедливость». Мстительный, коварный и злобный, Юнчжэн был полон решимости искоренить коррупцию, которая опустошала казну. Особую неприязнь он испытывал к царедворцам из ближнего круга покойного императора. Придя к власти, он немедленно выступил против старых друзей своего отца и их союзников, в том числе против семьи Цао. Его метод состоял в том, чтобы, преследуя почтенные семейства за долги, добиваться их финансового краха. Император Юнчжэн захватывал имущество, владения и земли, мотивируя свои действия в стилистике настоящего разбойника; «никогда прежде в императорских указах не использовался столь вульгарный язык». Первой жертвой стал шурин Цао Фу. Затем император нацелился на самого Цао Фу. У того имелись огромные долги, по большей части унаследованные от деда Цао Иня, в течение всей жизни остававшегося щедрым меценатом и благотворителем. Цао Фу ответил на обвинения императора докладной запиской, сквозь учтивый тон которой сквозит едва сдерживаемый страх. По всей видимости, он с трудом держал в руке кисть:
Ваше Императорское Величество! Ранее я имел честь писать Вам о финансовых недостачах на императорской текстильной фабрике, в том же докладе попросив Вас высочайше предоставить мне три года на сведение баланса. Сегодня, получив документы из Вашей канцелярии, я понимаю, что Вы приняли этот план с безграничным великодушием, свойственным Вашему Императорскому Величеству. Я, Ваш вечно почтительный слуга, осознаю, что не выполнил свой долг и заслуживаю того, чтобы меня разорвали на куски без всяких жалоб с моей стороны. Однако неожиданно я был благословлен Небом и спасен Вашей милостью. Ваш покорный раб, я сейчас поистине заново родился и готов с благодарностью ожидать любого наказания.
Теперь Цао Фу в открытую подвергался критике, и в июне 1722 г. императорский двор прекратил платить ему жалованье на том основании, что его ткани были недостаточно высокого качества. Недоброжелатели наперебой уличали его в сокрытии имущества и продажности‹‹19››. В начале декабря ему было предъявлено обвинение в получении взяток; он официально был провозглашен «преступным чиновником». Затем, 24 декабря, император поставил последнюю точку в деле, обрекавшую его на разорение:
Нанкинский уполномоченный по производству тканей Цао Фу плохо справлялся со своими обязанностями и вверг департамент в значительные долги. Я часто откладывал выплату им задолженности, но вместо того, чтобы работать над ее погашением, Цао Фу тайно передавал собственность в другие руки и прятал свое имущество. Какое отвратительное поведение, полностью лишенное благодарности! Настоящим я приказываю губернатору области Цзяннань опечатать всю собственность Цао Фу и арестовать его главных слуг. Имущество подчиненных также должно быть опечатано до тех пор, пока им не займется новый уполномоченный по тканям. Кроме того, я полагаю, что Цао Фу может попытаться прислать в область Цзяннань своих людей из разных мест, чтобы переписать свою собственность на других лиц до завершения конфискации: со всем тщанием проверяйте каждого приезжего‹‹20››.
Государственные исполнители в сопровождении солдат прибыли в нанкинский дом семейства. Члены семьи и прислуга были схвачены. Вещи, находившиеся в каждой из комнат, скрупулезно описали, а двери заклеили полосками бумаги и опечатали. В конфискационной ведомости, охватывающей всю их недвижимость, были указаны 483 помещения в десятке различных мест, включая главный дом — тот самый, где в прежнее царствование, когда Канси наведывался к ним погостить, проходили их золотые дни и сокровенные ночи. Сюда же были включены угодья и сады общей площадью около пятидесяти акров с обслуживающим персоналом из 114 человек — поваров, конюхов, служанок, — которые отныне переходили в собственность государства. В отдельном списке перечислялись мебель, «старая одежда и прочая домашняя утварь», включая даже сто закладных квитанций из ломбарда на сумму в тысячу лянов серебра. На допросе слуги заявили, что хозяин задолжал им 32 тысячи лянов серебра. Очевидно, что в преддверии окончательной развязки семья уже какое-то время была не в состоянии оплачивать свои счета. В документе более поздней поры говорится, что, когда бедственное положение семейства в конце концов вышло на поверхность и стало ясно, что никакого тайного богатства, вопреки утверждениям обвинителей, у них просто нет, «даже сам император почувствовал к ним жалость».
Возможно, именно поэтому в 1729 г. Сын Неба, вынудив семью переехать в Пекин, позволил им сохранить скромный домик неподалеку от Татарского города‹‹21››. Там бабушке, вдове Цао Иня, разрешили держать шесть слуг — «чтобы прокормить себя». Домишко находился сразу за воротами Чунвэньмэнь в Китайском городе, расположенном на полпути между храмом Неба и главной стеной Татарского города. На подробном официальном плане городских улиц, составленном в XVIII в., дом представлен в плотной паутине переулков и окружении других зданий. У него одноярусный, выложенный плиткой внутренний двор, а стоит он на одном из перекрестков главной дороги, ведущей от городских ворот. В северной части дома располагались пять жилых комнат, а в южной — кухня, уборная и кладовые для хранения риса и зерна. Дом стоял, пока в 2003 г. всю территорию не выровняли, расширяя городскую проезжую часть. Внутри до самого конца сохранялись четыре двери-ширмы с вырезанными на них иероглифами дуань, фан, чжэн и чжи. Эти четыре символа составляли семейный девиз — «добродетельность, честность, порядочность и справедливость», — который внук Иня не забыл упомянуть в своем романе, где его использует вымышленная семья.