По европейским меркам сегодняшний Уси с его 8-миллионным населением — огромный город, но для Китая это всего лишь середнячок. Ночью его играющий огнями горизонт выглядит воплощением китайской современности, но на самом деле он древнее, чем Рим. Расположившись на Великом китайском канале между крупным культурным центром Чанчжоу на северо-западе и округом Сучжоу на юго-востоке, он со времен империи Сун славился как рынок тканей и других изделий. Однако во второй половине существования империи Мин Уси превратился еще и в важный культурный и интеллектуальный центр. В дельте Янцзы ученые из Уси соперничали за первенство с интеллектуалами из Сучжоу и Янчжоу, а в начале XVII в. расположенная здесь академия Дунлинь обрела общенациональную славу, которая не забыта и сегодня.
Академия, основанная в 1604 г. учеными-инакомыслящими, располагалась на берегу Великого китайского канала к востоку от старого города с его мощеными улицами. На месте, где в деспотические времена Поздней Мин был образовательный центр самого заметного оппозиционного движения интеллектуалов, сегодня находится музей. На входе стоит старая каменная мемориальная арка — единственное, что осталось после разгрома движения, состоявшегося в XVII в. В середине 1980-х гг. Коммунистическая партия решила реставрировать академию и открыть в ее помещениях мемориал, хотя авторитеты Дунлиня, несомненно, отнеслись бы к партии столь же холодно, как и к автократии Мин. В нынешних условиях партия, конечно же, сама расправилась бы с дунлиньскими учеными; по прошествии четырех столетий подлинная независимость мысли все еще остается для Китая актуальной проблемой.
Дунлинь является важной вехой в интеллектуальной истории Китая. Изначально академия была построена здесь в начале XII в. То был золотой век интеллектуального поиска, происходившего при империи Сун, — период горячих дебатов об управлении государством. В первые годы XVII в. интеллектуальный протест против тирании Мин слился здесь с возмущением южной аристократии, ученых и чиновников. Дело в том, что коррупция, праздность, удушающая централизация и нежелание императора заниматься государственными делами начали разрушительно сказываться на управленческих практиках. Вдохновляемый идеями неоконфуцианства обновленческий импульс вскоре вылился в общенациональное движение, имевшее связи со множеством других литературных обществ и движений и насчитывавшее две или три тысячи активных членов и десятки тысяч сторонников, многие из которых были молодыми людьми.
Затем, в 1604 г., верховный секретарь Гу Сяньчэн вместе с другими учеными-единомышленниками восстановил Дунлиньскую академию на старом месте; это было сделано в знак нарочитого протеста против чиновничьей продажности, засилья евнухов, царственных вдов и их родственников, а также апатии самого императора Чжу Ицзюня, заражающей всех вокруг. Финансовую поддержку начинанию оказали чиновники, принадлежавшие к местной аристократии, а также ученые и окружное начальство. В истории Китая у движения было множество параллелей. Добродетель противостояла коррупции, и, как и в 1976, 1989 и 2008 гг., речь шла о верности культурным устоям в глубочайшем смысле слова.
На повестку Дунлиня также повлияли социально-экономические силы, вызревавшие уже более сотни лет. Гегемонии государства в местных вопросах бросили вызов дворяне-реформаторы, стремившиеся ограничить абсолютную власть императора в пользу местной инициативы, формируемой в провинциях, округах и уездах. Они не противились имперской системе как таковой, поскольку по-прежнему верили в институт монархии и личность правителя-мудреца. Но дунлиньцы призывали к сокращению полномочий императорского двора. В числе их сторонников были Фаны из Тунчэна, одна из самых примечательных благородных семей Китая, породившая множество мыслителей, ученых и поэтов, причем как мужчин, так и женщин (мы убедимся в этом в главе 14). А в Уси сторонниками Дунлиня стали Цини, чье участие в движении отражено в старопечатной семейной родословной. Вот что рассказывает современный историк этого рода:
Наш предок Цинь Эрцай был учеником дунлиньского движения; он отдал своего сына в академию, чтобы тот получил наставление в высоких моральных принципах конфуцианства. Это заведение распространяло свои идеи через широко посещаемые лекции, открытые для государственных служащих и студентов со всего Китая — для всех, кто поддерживал «партию общественного блага». Это было своего рода этически акцентированное и воинственное конфуцианство, стремившееся к истине, невзирая на последствия. Согласно нашей семейной истории и местным хроникам, наш предок был последователем Гу Сяньчэна. Приверженцы академии усердно старались продвигать своих сторонников на государственные посты, чтобы влиять на политику: им хотелось перестроить руководство на основе нравственности, наполнить его искренним моральным чувством, к которому, как они ожидали, правительство должно и будет прислушиваться. Они были моральной элитой нации‹‹23››.
Здесь трудно не заметить поразительных параллелей с более поздними временами. Не то чтобы дунлиньские реформаторы были демократами; разумеется, они оставались традиционными конфуцианцами, верившими в императора. Но они считали, что должны выступать с позиций морали даже ценой своей жизни; при этом им казалось, что стоит только их речам достичь ушей государя, как тот обязательно изменит свой образ жизни. То же самое было с письмами, адресованными Мао во время кампании «ста цветов» в 1957 г., когда некоторые его критики целенаправленно обращались к модели Дунлиня. Для любого китайца уроки истории настолько самоочевидны и постоянны, что на них вряд ли нужно особо указывать. Поэтому на них неизменно ссылаются в политических дебатах. Даже сегодня, если заговорить о Дунлине в связи с событиями, например, июня 1989 г., то смысл будет абсолютно ясен.
Однако подобная критика давала властям, и в особенности диктатору- евнуху Вэй Чжунсяну, желанный предлог для сокрушения оппозиции. Император Чжу Ицзюнь умер в 1620 г., а его преемник, император Чжу Чанло (Гуан-цзун), правивший под девизом «Тайчан» («Великое процветание»), был найден мертвым спустя всего месяц после коронации. Весть об этом вызвала всплеск недовольства. В провинции Хэбэй, в деревне Мачэн, верные Дунлиню люди смело опубликовали манифест, датированный первым годом правления нового императора, хотя того уже не было в живых. Таким образом они отказывались признать законность действий пекинского двора.
В итоге императора Чжу Чанло на троне сменил его сын — некомпетентный подросток, находящийся под неусыпным контролем влиятельных придворных кругов во главе с Вэй Чжунсяном, который теперь выступил против членов дунлиньского движения. В 1625 г. сторонников академии подвергали пыткам, убивали или отправляли в изгнание. В 1626 г. были арестованы главные агитаторы, а их лидер, Гао Паньлун, совершил самоубийство, облачившись в свои одежды ученого и утопившись в пруду. Последовали массовые протесты. В промокшем от дождей Сучжоу лавочники, чернорабочие и простой люд блокировали улицы, когда стража пришла арестовывать одного из ключевых лидеров движения. Впоследствии его пытали и казнили. Затем евнух Вэй приказал полностью уничтожить академию в Уси. Были снесены все ее здания, и единственное, что осталось, — это фрагмент каменных ворот, который стоит и сегодня.
Возможно, новым в этом продолжающемся конфликте стали не те крайности, на которые готово было пойти государство, чтобы защитить себя (в истории Китая такое случалось достаточно часто), а открытость и решительность сопротивления со стороны образованного класса. Идеалы Дунлиня, хотя и подавленные по всей империи, не были забыты. В низовьях Янцзы, в таких городах, как Чанчжоу и Сучжоу, продолжили функционировать подпольные организации ученых. Именно здесь вскоре после событий 1628 г. было основано Движение фушэ — Общество возрождения[80]. Оно установило связи с несколькими национальными литературными кружками, образовав сеть из десятков тысяч местных аристократов и ученых, которые не дали упасть знамени интеллектуального сопротивления.
Хуан Цзунси, сын одного из участников дунлиньского движения, умершего в тюрьме, стал автором самого замечательного политического трактата в истории Китая — антиавторитарных «Записок, просвещающих варваров в ожидании прихода [совершенномудрого правителя]», центральной идеей которых было то, что Поднебесная должна принадлежать народу. Хуан Цзунси даже предположил, что и от государственной системы с императором во главе можно будет когда-нибудь отказаться. О книге Хуан Цзунси говорили, что ни одна другая работа, написанная в русле конфуцианской традиции со времен Конфуция и Мэн-цзы, не выделяется столь основательной критикой китайских государственных институтов и даже самой монархической системы: ее называли «мощнейшей декларацией китайской либеральной политической мысли вплоть до XIX в.». Подводя итог своим размышлениям, Хуан Цзунси писал, что фундаментальная проблема китайской политической жизни заключена в самой структуре имперского государства. По его мнению, причины деспотического злоупотребления властью при империи Мин надо искать в самих ее истоках, когда в 1380 г. первый император Чжу Юаньчжан упразднил должность первого министра и перешел к концентрации власти в одних руках. По словам Хуан Цзунси, страна нуждалась в реформированной системе децентрализованной власти, основанной на классических принципах, которая могла бы удовлетворить законные частные интересы местных сообществ:
Потребность в государственных чиновниках обусловлена тем, что империя слишком велика, чтобы ею мог управлять один человек, и поэтому приходится делить это бремя с другими. Когда я [чиновник] приступаю к службе, это делается во благо всей империи, а не только лишь правителя. Это делается во благо всех людей, а не одного лишь [императорского] семейства. Если кто-то действует во имя Поднебесной и ее народа, он не может согласиться совершить что-то противное Пути, даже когда князь явно принуждает его к этому. Настоящий государственный муж, таким образом, не станет подчиняться дурному князю; если же министры пренебрегают бедственным положением народа ради того, чтобы ускорить восхождение своего князя к вершинам власти, то они искажают истинный Путь‹‹24››.
Проект децентрализованного китайского государства, основанного на совещательных началах, вернется в конце XIX в., когда книга Хуан Цзунси будет открыта заново. Его мысли могут показаться невероятно современными: ведь в трактате традиционная китайская ученость анахронически уподобляется западным демократическим ценностям и процессам. Но если они действительно кажутся нам таковыми, то, возможно, мы просто переоцениваем уникальность мышления раннего Нового времени на Западе и одновременно недооцениваем способность традиционного китайского мышления к интеллектуальному обновлению.
Что же касается академии Дунлинь, то память о ней была возрождена во времена «культурной революции» в 1960-х гг. усилиями интеллектуалов, писателей и историков, сопротивляющихся маоистской тирании. Территория, как мы видели, пережила реставрацию в начале 1980-х гг., в пьянящие дни все большей открытости, предшествующие событиям 1989 г. Это было время, когда партия под руководством Дэн Сяопина поощряла откровенные и прямолинейные суждения, на какое-то мгновение закрыв глаза на то, насколько опасной может быть история. Сегодня арка в Уси стоит как зримое напоминание о сути минского деспотизма, а также и о старой пословице: «Остерегайся силы прошлого, которая может бросить тень на настоящее».