В начале 1600-х гг. власти на местах все чаще стали докладывать о недовольстве, проявлявшемся в «настроениях общества». К тому времени широкое распространение высшего образования, сопровождавшееся в конце периода Мин открытием все новых школ и академий, привело к тому, что численность образованного среднего класса в империи заметно выросла. Грамотные люди полагали, что они должны иметь право голоса, когда обсуждаются вопросы местного управления и взаимоотношений регионов с центром. Недовольство усиливалось и в среде профессиональных ученых, формируя то, что сегодня назвали бы реформаторской повесткой. Появление таковой означало, что цивилизация начинает перерастать рамки порожденного ею ранее политического строя. Главной проблемой оказывалась сама система китайского деспотизма.

Добиваться того, чтобы критика и жалобы доходили до тех, кому они предназначались, было тягостно и опасно. Согласно законодательству империи Мин, любой человек, даже из простонародья, мог обратиться с прошением к императору. На заре империи сам первый император Чжу Юаньчжан подчеркивал, что каналы подачи прошений должны быть всегда открыты: с их помощью выявляются случаи чиновничьих злоупотреблений, а правитель узнает о чувствах и мыслях своих подданных. Этот принцип, на котором Мао Цзэдун позже построил свою знаменитую кампанию «ста цветов» 1957 года[79], составлял фундаментальную частью минской административной системы. И действительно, перспективные ученые могли даже надеяться на то, что, представив на суд мандаринов обстоятельный доклад и тем более целый трактат, они привлекут внимание вышестоящих и, возможно, начнут стремительную карьеру. Самый известный пример этого, как мы уже видели, относится ко временам империи Сун, когда Ван Аньши со всем подобающим уважением подал наверх свой знаменитый «Меморандум из десяти тысяч слов». Для него это был вопрос преданности общенациональному делу. Меморандум сыграл ключевую роль в его возвышении.

Однако в реальности, независимо от выражений, которыми пользовался составитель публичного или частного меморандума, а также невзирая на степень его благонамеренности, шансы достучаться до верхов при империи Мин были невелики. На авторов подобных обращений смотрели как на «угрюмых стариков, нарушающих своими посланиями послеобеденный покой двора». Таких людей считали корыстными, озлобленными и завистливыми. Более того, создателей подобных петиций регулярно подвергали суровым наказаниям.

Так что у активного подданного были все основания полагать, что честный совет может повлечь за собой жесткую и даже жестокую реакцию. То, что служение империи Мин связано с физической опасностью, было хорошо известно: телесные наказания чиновников считались там устоявшейся практикой. Человека могли жестоко избить или вообще забить до смерти прямо при дворе. Иногда подобное практиковалось непосредственно перед троном, в присутствии придворных — как мера публичного унижения и устрашения. Единственного критического замечания, касающегося поведения императора, даже не высказанного напрямую, было достаточно, чтобы чиновника прилюдно выпороли.

Еще в царствование императора Чжу Хоуцзуна (Ши-цзун), правившего под девизом «Цзяцзин» (1522–1566), суровые физические наказания стали способом удержания ученой бюрократии в состоянии раболепства. В 1524 г., после того как планы монарха воздать императорские почести собственным родителям были встречены протестами, 134 сановника были высечены, а шестнадцать казнены. В 1540–50-х гг. до смерти было забито еще больше людей. То были прецеденты, исходя из которых можно было заключить, что ученый или чиновник, осмелившийся советовать императору или, еще пуще, рекомендовавший ему изменить принятую политику, может быть отправлен на «правеж», каторжные работы или даже казнь. Если в текстах нарушалось табу на произнесение императорского имени или если их можно было истолковать как оскорбление в адрес Сына Неба, совершенное с умыслом (или даже без такового), то за это тоже полагалась смерть. Такой подход проживет долго; во времена «культурной революции» 1960-х гг. мы видим то же самое: людей массово наказывали за то, что они нечаянно запачкали статую Мао или уничтожили его изображение в газете.

История империи Мин знает случаи, когда для подавления свободы слова использовался и более масштабный террор. Первый император Чжу Юаньчжан успел провести две крупные чистки гражданских служб, в ходе которых были казнены тысячи чиновников, обвиненных в том, что десятилетием ранее они якобы планировали против него заговор. За очередным доносом на одного из высших военачальников последовали 15 тысяч казней. К тому времени Чжу Юаньчжан, начинавший как вполне благонамеренный законотворец, превратился в терзаемого манией величия психопата, в котором паранойя, ненасытность и соображения Realpolitik объединились в яростных нападках на любую независимую мысль государственных служащих. Результатом явилась дальнейшая деморализация интеллигенции, у которой полностью притупилась способность различать добро и зло; как отмечал современник, «теперь менее достойные не стремятся стать лучше, а более достойные стараются не высовываться».

Позднейшие монархи были не такими свирепыми, как первые два, но прецедент тем не менее уже был создан. Возражать можно было только на собственный страх и риск. История оставила нам немало примеров того, что стяжание высоких должностей — цель всех кандидатов, участвовавших в государственных экзаменах, — было сопряжено с большим личным риском. Несмотря на это, к концу правления императора Чжу Ицзюня люди совести становились все более и более беспокойными, поскольку император вообще отошел от общественной жизни, управляя через своих евнухов во главе со зловещим Вэй Чжунсянем. Наконец, в 1604 г. в городе Уси неподалеку от Сучжоу была предпринята попытка организовать движение сопротивления. Его лидеров можно было бы назвать «республикой писем эпохи Поздней Мин». Это были люди, для которых независимые рассуждения о политике были способом не только сохранить мир, но и изменить его.