На протяжении XVI в. экономическое положение империи стало ухудшаться. Уже в 1502 г., через 200 лет после проведения первой переписи, облагаемые налогом сельскохозяйственные угодья сократились более чем наполовину, в то время как налоговые требования государства остались на прежнем уровне. От уплаты налогов освобождались только земли, захваченные дворянами, чиновниками или представителями высшей знати со своими семьями. Обычным земледельцам пришлось взвалить на себя гораздо более тяжкое налоговое бремя, чем в первые годы жизни империи.

Стихийные бедствия, как это часто случалось в прошлом, также подрывали способность минского государства справиться с трудностями. Страну сотрясали крупные наводнения и массовый голод, а в провинции Шэньси в 1556 г. произошло самое смертоносное землетрясение за всю историю Китая. Даже такое хорошо организованное государство раннего Нового времени, как империя Мин, располагавшее огромным количеством правительственных учреждений, развитой системой благотворительности и оказания социальной помощи, начало испытывать трудности на всей своей огромной территории, от северной Маньчжурии до субтропической Юньнани. На западных и северо-западных окраинах не прекращались восстания. Государство стало испытывать перенапряжение.

В центре проявлялись другие признаки упадка. К огромному несчастью Китая, в эти трудные времена на троне оказался один из худших его правителей. Император Чжу Ицзюнь (Шэнь-цзун), правивший под девизом «Ваньли», страдал от стойкого нездоровья, усугубляемого чрезмерным употреблением опиума в качестве лекарства. По свидетельствам очевидцев, в 1580-х гг. присутствовавших на императорских аудиенциях, это был эгоцентричный ипохондрик, постоянно сетующий даже на самых преданных и благонамеренных, если они пытались ему в чем-то возражать. Тем временем набеги уйгуров, тибетцев и монголов создавали угрозу на границах, а японские пираты беспрепятственно грабили восточное побережье. Предаваясь наслаждениям в Запретном городе, не способный или не желающий показываться на крупных общественных церемониях — таких, например, как празднование Нового года, — Чжу Ицзюнь был воплощением неудачника, оказавшегося на вершине власти. Иностранец Маттео Риччи, находясь в Пекине, слышал от своих друзей следующее:

В нынешние времена императоры отказались от обычая появляться на публике, а когда они все же решались на это, то заранее [принимались] тысячи мер предосторожности… [Это делалось исключительно] в сопровождении вооруженной охраны, а вдоль дороги, по которой предстояло ехать императору, расставлялись сотрудники тайной полиции. Его не только невозможно было увидеть, но публика даже не знала, в каком именно паланкине его несут. Можно было подумать, что владыка перемещается по вражеской стране, а не через толпы собственных подданных^{‹‹21››}.

Правда заключалась в том, что император Чжу Ицзюнь за время своего долгого правления все сильнее отрывался от реальности. Он управлял государством через чиновников и евнухов, был глух к просьбам о помощи с периферии, где людям часто приходилось нелегко, и демонстративно пренебрегал государственными обязанностями. Это тяготение новых венценосцев к отстраненности и недоступности резко отличало их от некоторых великих правителей прошлого, которые регулярно советовались со своими царедворцами. Например, император У (империя Хань) или Тай-цзун (империя Тан) с легкостью общались даже с чиновниками ниже уровня министра. В правление Ваньли практика полноценной коммуникации, имеющая фундаментальное значение для эффективного управления, перестала поддерживаться. В результате к концу его царствования местным чиновникам на окраинах становилось все труднее справляться с нарастающими проблемами.