Тони Уэр стояла у таксофона на окраине парковки. Аппарат был не в кабинке, а просто на столбе. Она оперлась на капот своей машины, блестевшей. Над задним сиденьем показалась морда одной из ее собак; когда она сурово на нее глянула, та снова скрылась. На переднем сиденье лежал десяток стандартных трехкилограммовых кирпичей, каждый — с открыткой с оплатой за возврат от разных продавцов. Тони была женщиной стандартного роста, чуть бледнее светлого, в брюках и весеннем бежевом пальто, хлопавшем на ветру. Мужчина на другом конце провода повторял ее заказ — сложный и включавший несколько метров медных труб № 6, нарезанных под углом на десятисантиметровые отрезки; угол разреза — 60 градусов. У этой женщины было двадцать разных голосов; все, кроме двух, — добрые и приятные. Она не прикрывала трубку от ветра, давала ему свободно реветь. У всех есть подсознательные телефонные привычки; ее — смотреть на кутикулы свободной руки и ощупывать их по очереди большим пальцем той же руки. На парковке магазина были четыре женщины, в просвете между рекламой оптового пива на витрине — бюст кассирши. Две женщины стояли у бензонасосов; еще одна дожидалась в коричневом «гремлине», когда насос освободится. На их волосах были пластиковые пленки от ветра. Тони пришлось подождать, когда оптовый продавец стройтоваров подтвердит ее кредитку, то есть магазин не мог себе позволить даже четырехчасовой люфт для заказа, а значит, на них можно было повлиять. Все люди быстро и подсознательно анализируют любой социальный смысловой объект, который встречают. Важный момент одних анализов — страхи и потенциальная угроза каждого нового факта; других — сексуальный потенциал, доходный потенциал, эстетическая градация, показатели статуса, власти и/или подверженности доминации. Анализы Тони Уэр, тщательные и детальные, рассматривали только одно: можно ли на объект повлиять. Ее волосы выглядели серовато-светлыми — или такими суховато-светлыми, что чуть ли не серые в некоторых видах освещения. Когда люди выходили, ветер с силой налегал на дверь; она наблюдала, как его мощь влияет на их лица и на мелкие бессознательные защитные жесты, когда они пытались закутаться и одновременно быстро идти. Было не очень холодно, но из-за ветра ощущалось, что холодно. Цвет ее глаз зависел от линз. Номер кредитки, который она назвала по телефону, принадлежал ей, в отличие от имени и федерального номера удостоверения. Обеих собак звали одинаково, но они безошибочно понимали, кого она зовет. Ее любовь к собакам превалировала надо всеми остальными переживаниями и определяла ее жизнь. Голос, который она выбрала для работника «Баттс Хардуэйр», был моложе, чем у нее, подозрительно инфантильный, отчего торговцы с более утонченными эмоциональными вкусами, чем к простой эксплуатации, чувствовали себя по-отечески — одновременно снисходительно и ласково. Что она сказала, когда ее заказ подтвердили: «Супер. Просто супер. Йе-е», — с «йе-е» в виде констатации, а не восклицания. Из-за этого голоса слушатель представлял себе кого-то с длинными светлыми волосами и джинсами-клеш, кто склоняет голову набок и произносит даже утверждения с вопросительной интонацией. Она почти все время играла на этом лезвии ножа — создавала ложное, но тем не менее конкретное и жестко управляемое впечатление. Почти как искусство. Дело был не в разрушении. Как общий заказ звучал скучно, так и хаос скучный: в беспорядке нет информации. Кассирша встречала каждого клиента прохладной улыбкой и заводила короткий диалог. Тони Уэр дважды за последние три года участвовала в расследовании по магазину, который назывался «БЫСТРО-И-ПРОСТО» — с символом, подозрительно напоминающим Большого Мальчика из «Бобс Биг Бой», — и одной из первых заправок у межштатного шоссе отказался от насосов с обслуживанием и пристроил маленький магазинчик с сигаретами, газировкой и хламом для Быстрой Остановки. Они феноменально зарабатывали и каждый год выделялись местной формулой DIF; но были чисты, выездной аудит считался тратой зарплаты, их чеки всегда бились, в бухгалтерии творилось слишком много бардака, чтобы она показалась поддельной, хозяин был христианином-пятидесятником и уже начал стройку новой, как выражался Бондюран, Съездной Опухоли на втором съезде с 74-го и участвовал в аукционах на два других участка.

У нее были два домашних телефона, громоздкий мобильник и два офисных расширения, но для личных дел она пользовалась таксофонами. Она не была ни красавицей, ни уродиной. Не считая некой анемичной напряженности в лице, ничего не привлекало, не отторгало, не выделяло ее среди тысяч других пеориек, считавшихся «миленькими» в расцвете и теперь невидимых. Ей нравилось, что ее не замечают. Единственный, кто мог бы заметить, как она вешает трубку, — тот, кто хотел позвонить сам. Две женщины и пунцовый мужчина во фланелевом костюме заправляли машины. В одной машине плакал ребенок, лицо — сжатый кулачок. Из-за закрытых окон рыдания стали пантомимой. У его матери было впалое лицо, она отрешенно таращилась, стоя у насоса и разглаживая пленку на волосах, пока шланг качал бензин. Блоки и крепежи веревки флага на флагштоке заправки глухо позвякивали на ветру. Тихий гул ее машины за ее спиной, две собаки залегли в одинаковых позах. Проходя мимо заднего правого окна, она замедлилась не больше, чем нужно, чтобы встретиться глазами с ребенком: его лицо — сжатое и красное, ее — бесцельное, когда на миг вся парковка и улица полыхали от целеустремленности, неконнотативный голос в ее голове — как колокол. Интересно, что одни у насоса стоят и ждут, когда заполнится бензобак, а другие вроде пухлой женщины впереди — не могут, обязаны занять себя мелочами — протереть лобовое стекло или обмахнуть синими тряпками тормозные фары, — не в силах стоять и ждать. Мужчина, наливая, округлил до ровной суммы. Пол-лица ребенка закрывало отражение в окне неба и флага, хлопавшего высоко над ней. И ей нравился звук ее шагов — звук солидный, с отдачей в зубах. Трубы № 6 достаточно твердые, чтобы вогнать их до конца, и достаточно мягкие, чтобы вогнаться бесшумно; трех под корень хватит для любого дерева.

Внутри Опухоли горел выбеленный свет и находились стеклянные дверцы с газировкой в конце и два прохода с востока на запад с розничным кофе корпоративного качества, кормом и снеками, а также столовые приборы и табак за оранжевой стойкой, где молодая девушка в джинсовой рубашке и красной бандане — повязанной в стиле рабов, с крохотными заячьими ушками на затылке, — спрашивала про бензин, пробивала пиво с нюхательным табаком и отправляла мелочь по анодированному желобу в стальную чашку. За дверью в конце второго прохода — подсобка и кабинет управляющего. Большие сети уже установили видеокамеры, но эти Съездные Опухоли были слепые. В зале были еще пятеро граждан США, а потом шестая, когда пришла расплатиться женщина без ребенка, набирая неподозрительное число товаров, чтобы заполнить сумку, Тони наблюдала, как они взаимодействуют или нет, и снова почувствовала ощущение знакомства, которое всегда предполагала между людьми в любом помещении, куда входила, — уверенность, что все уже друг друга хорошо знают и чувствуют связь и схожесть благодаря тому, что у них есть общего, а именно что они — не она. Она ни на кого не влияла. Одна банка деликатесной говядины «Майти Дог» стоила 69 центов, где, даже учитывая оптовую цену и маржу, все равно 20 процентов наценки от чистой жадности. Кассирша — уже за тридцать и задействовавшая свой лишний вес для образа деревенской мамаши, включавшем румяные щеки, смех-рев и приземленную добродушную сексуальность, — спросила, заправлялась ли она сегодня.

— Полный бак, — сказала Тони. — Остановилась позвонить и заскочила от чертового ветра!

— Вижу, все так и завывает. — Кассирша улыбнулась, пробила корм, который Тони выкинет, на уцененной NCR 1280, выдающей чеки на однодневном рулоне, которые хранились в коробках и которые для выездного аудита вывозили и разворачивали — весь офис заполняли двадцатипятиметровые полосы, словно флажки лайнера в море.

— Чуть прям с дороги меня на фиг не сдул, — сказала Тони. Кассирша не замечала, что Тони Уэр в точности подражает ее акценту и ритму. Допущение, что все как ты. Что ты — мир. Болезнь потребительского капитализма. Благодушный солипсизм.

— Видать, у ваших собак губа не дура.

— Кому вы рассказываете. Уж мне ли не знать.

— У вас было 11,80.— Улыбка, давно заученная казаться искренней. Словно Тони запомнят хотя бы на секунду после того, как она надавит на дверь и вывалится под флаг, как все остальные. И почему традиционное «был»? От низкорослого существа позади пахло маслом для волос и завтраком; Тони, доставая билет минфина, представляла частицы мяса и яиц в волосне на лице и под ногтями.

— Большие «два нуля», — сказала кассирша словно самой себе, пробивая с нажимом на клавиши, как приходится с 1280.

Секунду спустя Тони зашла за угол магазина, закрытая от обзора с парковки аппаратом со льдом «Клакмен», с хлещущими и хлопающими ручками целлофанового пакета между ботинок, потом достала из сумочки «Клинекс», разорвала напополам и еще раз напополам, туго замотала четвертинку на мизинце с идеальным ногтем формы миндаля, покрытым лаком артериально-красного цвета. Затем сунула его в правую носовую полость во всеохватной спирали — и извлеченным результатом был сгусток стандартного цвета, одновременно вязкий и твердый, даже с тонкой ниткой капилляра у правой границы. Единственное, что могли о ней запомнить в магазине или очереди, — слабая эмоциональная отрешенность, отстранение — причем отстранение не безмятежное или из-за личной связи с Господом нашим Иисусом Христом. Сгусток она аккуратно вытерла о левый лацкан бежевого пальто с таким нажимом, чтобы размазать, но не нарушая цельность и не искажая нугу в сердцевине. Пластиковая пресность Тони напоминала обработанный воздух, самолетную еду, транзисторный звук. Так она просто развлекалась, пока не соберут ее заказ в «Баттс Хардуэйр». В подсобке, куда она вошла, были только бумажные товары, большие картонные коробки и бура от тараканов в стыках на полу, а дверь в маленький кабинет управляющего с пинапами на кольцах и постером «Мир с честью» с орлом с его лыжно-трамплинным клювом и утренней щетиной была приоткрыта, испуская аромат сигар «Датч Мастерс» и смягченный звон кантри из карманного радио. Дневной управляющий, без бейджика (у кассирши было «Шерил») и с ногами на столе, читавший ровно то, что она и предполагала, с высоким выпуклым лбом и такой быстрой и усиленной частотой моргания, когда, моргая, чуть ли не жмурятся, что выдает какие-то невральные нелады, самую чуточку, скинул ноги и встал с многослойным скрипом кресла, когда ее робкий стук и сила, с которой она чуть ли не ввалилась в дверь, передали весь невинный шок, какой требовалось прочитать в ее характере. Она намеренно побледнела и всю дорогу из магазина не закрывала глаза на ветру, чтобы их увлажнить, и задрала плечи, и протянула руки в манере безмолвного осквернения. Она казалась одновременно меньше и больше, чем на самом деле, и управляющий с моргательным тиком не сдвинулся, не подошел и не нашел сил ответить даже во время ее вступления — запинающегося, гипоксического и обрисовывающего сценарий, в котором она — частый, нет, даже постоянный клиент этой самой Съездной Опухоли «БЫСТРО-И-ПРОСТО» и всегда встречала не только сердитое качество за заработанные шитьем на дому деньги — ведь ничего другого она, мать-одиночка двоих детей, и не могла, хотя и проучилась пять лет на вечернем на секретаршу, когда ухаживала за слепой матерью во время ее продолжительной смертельной болезни, — так вот не только хорошее качество и бензин, но и всегда радушное и вежливое обслуживание от дам за стойкой, пока — и наконец ее содрогание cподвигло управляющего, все еще с остатками продукта «Литл Дебби» в левой руке, из-за стола утешить ее, но на полдороги увидел на ее левом лацкане пятисантиметровое пятно, итог нескольких дней околочихового ощущения без ватных палочек и потому поистине мокротный сгусток леденящего кровь чистейшего ужаса, — до сегодняшнего дня вот прямо сейчас, сейчас, она и не знает, как это сказать — ее первейшей мыслью было просто ехать домой, ослепнув от слез, и бросить пальто, стоившее нескольких месяцев без покупок, чтобы можно было сводить своих двух деточек в церковь и им не было за нее стыдно, прямиком в помойку их микрорайона для людей с низким доходом и остаток дней молиться Господу, чтобы он помог разглядеть смысл в этом бессмысленном преступлении, только что с ней свершившемся, и впредь вечно избегать этот «БЫСТРО-И-ПРОСТО» из-за унижения и ужаса, но нет, в этом заведении она всегда находила такое хорошее качество и обслуживание, что чувствовала едва ли не своим долгом, как бы это ни было стыдно и унизительно, сообщить ему, что натворила работница за кассой, хоть в этом и нет никакого смысла, меньше всего — для нее, с виду совершенно нормальной и даже приветливой и с кем она пыталась говорить обходительно и не делала ничего страшнее, чем заплатила за продукты, которые выбрала приобрести здесь, как тут кассирша, потянувшись за мелочью и при этом глядя прямо в глаза, второй рукой запустила палец в нос и… и… здесь совершенно уступая всхлипам и какому-то истошному причитанию и вперившись в свой лацкан, от которого она деланно попыталась даже как-то попятиться, словно единственная причина, почему она еще не сорвала это украшенное зеленой соплей пальто, — оно ей слишком дорого, и чувствуя, как обращенное к сгустку клоническое моргание замечает даже придающую особое мерзкое измерение нитку красной крови, а потом развернувшись, чтобы поплестись на выход, словно бы слишком расстроившись для требований возмещения, и ковыляя, пока транзисторная песня о виски и утрате не удалилась, а она сама не вернулась в выбеленное освещение магазина под куда более быстрый и удовлетворительный цокот каблуков, когда помахивание и «до следующей встречи» кассирши остались позади без взаимности и управляющий все еще переходил от шока к возмущению, а ее мальчишки лежали сзади молчаливые и послушные, как горгульи, даже когда она заскочила в машину и едва не сорвалась с места на случай, если управляющий уже вышел в зал, в чем она сомневалась, вылетев на Фронтэдж-роуд с таким истерическим заносом, что одну собаку бросило на другую, упершись правой рукой в сумку кирпичей, полумыча рефрен кантри, с оскверненным и уже скинутым с одного плеча пальто, по направлению к почтовому ящику.