У любого полноценного человека есть амбиции, задачи, устремления, цели. Целью этого мальчика было прижаться губами к каждому квадратному дюйму своего тела.

Руки до плеч и большая часть ног ниже коленей — это детские игры. Зато после них уровень сложности вырастал с отвесностью прибрежного шельфа. Мальчик понял, как невообразимы преграды впереди. Ему было шесть лет.

Об изначальном анимусе, или «побудительной причине» желания мальчика прижаться губами к каждому квадратному сантиметру своего тела сказать почти нечего. Однажды он сидел дома с астмой, в дождливое и бесконечное утро, и, видимо, рассматривал промо-материалы отца. Некоторые в дальнейшем пережили пожар. Астма мальчика считалась врожденной.

Первой какой-то заметной акробатики потребовала область под латеральной лодыжкой и вокруг нее. (Тогда маленький мальчик называл латеральную лодыжку «прикольной шишкой на ноге».) Стратегия, как он понял, в том, чтобы расположиться на ковре на полу его спальни, и внутренняя сторона колена лежала на полу, а игра и ступня выпрямились настолько идеально перпендикулярно к бедру, насколько он тогда мог. Затем — как можно дальше наклониться в сторону, выгибаясь над лодыжкой и ступней, повернуться лицом вниз и силиться дотянуться губами (тогда его представление о вытянутых до упора губах было преувеличенной «трубочкой», символизировавшей в детских комиксах поцелуй) к части, которую он пометил мишенью, нарисованной растворимыми чернилами, и при этом дышать, невзирая на давление вывернутых ребер, растягиваясь однажды ранним утром все ближе и ближе, пока он не почувствовал тихий щелчок в верхней части спины и затем боль за гранью воображения где-то между лопаткой и позвоночником. Мальчик не заплакал и не закричал, а просто молча сидел в этой исковерканной позе, пока отец не поднялся к двери спальни из-за его отсутствия на завтраке. Из-за боли и итоговой диспнеи мальчик не ходил в школу больше месяца. Остается лишь гадать, что подумал о подобной травме у шестилетнего ребенка отец.

Мануальщица отца, доктор Кэти, смогла смягчить самые худшие первоначальные симптомы. Что важнее, доктор Кэти познакомила мальчика с концепцией позвоночника как микрокосма, с позвоночной гигиеной, отзеркаливанием позы и постепенностью при сгибании. От нее смутно пахло фенхелем, и она казалась совершенно открытой, располагающей и доброй. Ребенок лежал навзничь на высоком мягком столе, положив подбородок на подставку. Она двигала его головой — очень аккуратно, но казалось, что ее движения отдаются во всей спине. Ее руки были сильными и мягкими, и, когда она ощупывала спину, ему казалось, словно она задает ей вопросы и сама отвечает. На стене висели изометрические изображения человеческого позвоночника, мышц и нервных узлов, окружавших позвоночник или связанных с ним. Доктор Кэти научила мальчика упражнениям для ременной мышцы головы, длиннейшей мышцы и глубоких слоев нервов и мышц у позвонков Т2 и Т3, которые он и повредил. На шее у нее висели очки для чтения, и носила она зеленый свитер с пуговицами, словно целиком сделанный из пыльцы. Было видно, что она со всеми разговаривает одинаково. Она велела мальчику выполнять упражнения на растяжку каждый день и дисциплинированно не бросать эти восстановительные упражнения из-за скуки или снижения симптомологии. Она сказала, что его долгосрочная цель — не облегчение текущего дискомфорта, а неврологическая гигиена, здоровье, единство разума и тела, за что однажды он будет очень и очень благодарен. Отцу мальчика доктор Кэти выписала травяной релаксант.

Так доктор Кэти формально познакомила мальчика и с постепенным растягиванием, и со взрослой идей терпеливой ежедневной дисциплины и пути к долгосрочной цели. Это оказалось полезно. За пять недель мучений из-за смещения позвонка Т3 — часто в таком дискомфорте, что даже ингалятор не спасал от приступов астмы, находивших каждый раз, когда он чувствовал боль или стресс, — пьянящее воодушевление детства сменилось осознанием, что задача прижаться губами к каждому квадратному сантиметру тела потребует максимальных усилий, дисциплины и решимости в течение такого периода времени, какого тогда он (в силу возраста) не мог и вообразить.

Среди прочего доктор Кэти не пожалела времени показать мальчику свободностоящую 3D-модель человеческого позвоночника, за которым не следили должным или осмысленным образом. Выглядел он мрачным, чахлым, некротичным и печальным. Туберкулы и мягкие ткани — воспалены, фиброзное кольцо дисков — цвета кариесных зубов. На стене за этой моделью висела табличка или этикетка, где от руки описывались, как любила говорить доктор Кэти, два вида внимания к позвоночнику и сопутствующим нервам — «Сейчас» и «Потом».

Многие профессиональные конторсионисты на самом деле просто рождаются с врожденными атрофическими/дистрофическими пороками больших задних прямых мышц, или с лордозным искривлением поясничного отдела, или и с тем, и с другим. Большинство демонстрирует симптом Хвостека или другие виды ипсилатеральной спастичности. Следовательно, их «искусство» не требует особых усилий или умения. В 1932 году британские исследователи тамильского мистицизма описали неполовозрелую цейлонку, способную ввести себе в рот и пищевод обе руки по плечо, одну ногу — по пах, вторую — почти по коленную чашечку, и в таком виде кружиться без посторонней помощи на торчащем изо рта колене со скоростью свыше 300 об/м. В дальнейшем в феномене суифагии (т. е. «самопоглощения») опознали редкую форму врожденного пикацизма, в большинстве случаев вызванную дефицитом кадмия и/или цинка.

Для внутренних сторон бедер вплоть до срединной вилки промежности даже готовиться пришлось месяцами — ежедневно сидеть часами со скрещенными ногами и сгибаться, медленно и постепенно, растягивая длинные вертикальные мышцы спины и шеи, остистые мышцы груди и мышцу-подъемник лопатки, подвздошно-реберную до самого крестца, а также тонкую, гребенчатую и длинную приводящую мышцы внутренней стороны бедра, соединяющиеся ниже треугольника Скарпы и пускавшие тошнотворные прострелы в лонной кости всякий раз, как превышались их пределы гибкости. Если бы кто-то видел ребенка в эти двух— и трехчасовые сеансы, когда он сводил и разводил пятки для тренировки гребенчатой мышцы и, слегка покачнувшись вперед, далеко тянулся в позе лотоса, чтобы разработать большой натянутый лист пояснично-спинной фасции, соединявшей таз с поясничными позвонками, его бы приняли за человека либо в молитве, либо в кататонии, либо и в том и другом сразу.

Когда одной или обеими губами были достигнуты фронтальные цели, верхние части гениталий уже дались легко и целовались трубочкой под зарождавшиеся планы на подвздошную кость и внешние части ягодиц. После этих достижений начнутся более сложные, требующие разработанной шеи ухищрения, чтобы достичь внутренних частей ягодиц, промежности и верхней части паха.

Мальчику исполнилось семь лет.

Особым местом, где он стремился к этой странной, но по-взрослому осознанной цели, служила его комната на втором этаже с повторяющимся узором джунглей на обоях. Окно открывалось на дерево, растущее на заднем дворе. В разные часы дня лучи солнца падали через дерево под разными углами и с разной силой, освещая разные части мальчика, пока он стоял, сидел, нагибался или лежал на ковре, растягиваясь и держа позу. Ковер был белым и мягким, с пушистым полярным ощущением, которое, считал отец, плохо гармонирует с однообразным мотивом из тигра, зебры, льва и пальмы на стенах; но отец держал свои мысли при себе.

Радикальное увеличение дальности достижения губ требует систематических упражнений на такие максиллярные фасции, как опускатель перегородки носа, опускатель угла рта, опускатель нижней губы, круговая мышца рта, а также щечные, околоротовые группы и мышцу смеха. Скуловые участвуют только опосредованно. Порядок: привязать нитку к пуговице «Уэзерли» как минимум четырехсантиметрового диаметра, позаимствованной со второго по качеству отцовского пальто; поместить пуговицу поверх верхних и нижних зубов и прижать губами; вытянуть нитку под углом 90 градусов к плоскости лица, постепенно наращивая силу и сопротивляясь натяжению губами; держать двадцать секунд; повторить; повторить.

Иногда отец сидел на полу перед спальней мальчика, привалившись спиной к двери. Неизвестно, слышал ли мальчик, как тот подслушивает движения в комнате, хотя иногда доски двери поскрипывали, когда отец приваливался, вставал или сменял позу. Сын растягивался и держал изощренные позы поразительные периоды времени. Отец был довольно нервным человеком с торопливыми хлопотливыми манерами, всегда придававшими ему ощущение спешки куда-то в другое место. Он вел активную предпринимательскую деятельность и подолгу отсутствовал в разъездах. В чужих мысленных альбомах он занимал условное место, как будто обведенное пунктиром, — образ человека, который бросает что-то дружелюбное через плечо перед уходом. Большинству клиентов было с ним неловко. Эффективнее всего он работал по телефону.

К восьми годам долгосрочная цель мальчика начала влиять на его физическое развитие. Учителя замечали изменения в осанке и походке. Необычной выглядела и улыбка мальчика, уже казавшаяся постоянной из-за эффекта окологубной гипертрофии на околоротовую мускулатуру, — застывшей, чересчур широкой и, по оценочной формулировке одного уборщика, «не похожей ни на что на нашей круглой планете».

Факты: итальянский стигматист Падре Пио всю жизнь носил раны, медиально пронзающие левую ладонь и обе ступни. Умбрийская святая Вероника Джулиани была одарена ранами в ладони и в боку, которые, по словам современником, открывались и закрывались по желанию. Святая восемнадцатого века Джованна Солимани дозволяла паломникам вводить особые ключи в раны в ее ладонях и поворачивать, чем, по сообщениям, способствовала исцелению клиентов от рационалистского отчаяния.

Согласно святому Бонавентуре и Фоме Челанскому, к наручным стигматам святого Франциска Ассизского также прилагались цилиндрические массы с виду затвердевшей черной плоти, выдающейся на обеих волярных плоскостях. Если и когда на так называемый «гвоздь» производился нажим, твердый черный стержень плоти немедленно выступал с тыльной стороны ладони, в точности будто через ладонь проходил настоящий так называемый «гвоздь».

И все же (факт): у ладоней нет той анатомической массы, чтобы удержать вес взрослого человека. Римские юридические тексты и современные анализы сохранившихся с первого века скелетов подтверждают, что при классическом распятье гвозди забивались в запястья субъекта, а не в ладони. Отсюда, цитата, «необходимы одновременная истина и ложь стигмат», какую разбирает экзистенциальный теолог Э. М. Чоран в своей Lacrimi si sfinti [171] 1937 года — той же монографии, где далее он называет человеческое сердце «открытой раной Бога».

Только для области живота от пупка до мечевидного отростка у ребер потребовалось девятнадцать месяцев упражнений на растягивания и осанку, где самые радикальные наверняка были весьма и весьма болезненны. На этом этапе дальнейший прогресс гибкости снизился до незаметности без крайне точного ежедневного учета. Некоторые пределы прочности желтых связок, а также капсул и отростков шеи и верхней части спины аккуратно, но упорно раздвигались, пока мальчик упирался подбородком в середину солнечного сплетения груди (объяснимо узкой и прыщавой) и постепенно сползал ниже — на 1, иногда 1,5 миллиметра в день, — сохраняя эту кататоническую и/или медитативную позу по часу или дольше.

Летом, во время утренних упражнений, дерево за окном мальчика захватывали скворцы и оживляли своими прилетами-улетами; а потом, когда поднималось солнце, дерево переполнялось грубым, трещащим птичьим шумом, напоминавшим из-за стекла, пока мальчик сидел, скрестив ноги и прижав подбородок к груди, звук, будто проворачиваются ржавые болты, с визгом разваливается какая-то хитро заевшая штуковина. За южной стороной дерева виднелись в перспективном сокращении крыши соседских домов, пожарный гидрант, знак перекрестка и сорок восемь одинаковых крыш застройки для групп с низким доходом, а за ней, на самом горизонте, начинавшиеся от окраин города пышные кукурузные поля. В конце лета их зелень желтела, осенью оставалась лишь унылая щетина, а зимой эту голую почву было уже не узнать.

В начальной школе, когда поведение мальчика считалось образцовым, домашняя работа выполнялась в срок, а успеваемость находилась на пиках всех соответствующих графиков, он считался среди одноклассников одной из настолько социально маргинальных фигур, что над ними даже не издевались. Уже во втором классе в результате приверженности своей цели у мальчика проявилось необычное физическое развитие; и все равно что-то в его характере или поведении выносило его за рамки школьной жестокости. Мальчик следовал школьным правилам и удовлетворительно показывал себя в коллективных заданиях. В письменных характеристиках его социализации мальчика называли не столько замкнутым или обособленным, сколько «спокойным», «с необычным самообладанием» и «самодавящим [sic]». Мальчик не давал поводов ни для беспокойства, ни для гордости, и не привлекал внимания. Неизвестно, волновало его это или нет. Подавляющая часть его времени, усилий и концентрации посвящалась долгосрочной задаче и вытекающей из нее ежедневной дисциплине.

Также так и не установлено достоверно, почему мальчик посвятил себя цели прижаться губами к каждому квадратному сантиметру своего тела. Даже неясно, считал ли он цель «достижением» в каком-либо традиционном смысле. В отличие от отца, он не читал Рипли и даже не слышал о Макуиртерах [172] — это явно было совсем из другой оперы. Не идет речь и о какой-либо самоэвекции; это подтверждено; у мальчика не было сознательного желания что-либо «превзойти». Если бы его спросили, он бы только ответил, что решил прижаться губами к каждому микрометру своего собственного тела до последнего. Больше этого он сказать бы не смог. Догадки или представления о его физической «недоступности» самому себе (как все мы самонедоступны и, например, можем коснуться частей другого так, как не можем и мечтать с собственными телами) либо его твердом стремлении, судя по всему, переступить этот барьер недоступности — стать в каком-то инфантильном понимании самодостаточным и — довлеющим — они находились вне его сознательного понимания. Он все-таки был маленьким мальчиком.

Его губы достали до верхних дуг ареол левого и правого соска осенью, на девятый год его жизни. Губы к этому времени стали заметно крупными и выдающимися; в ежедневные упражнения входило утомительное растягивание с пуговицей и ниткой для развития гипертрофии околоротовых мышц. Только от способности вытягивать поджатые губы на 10,4 сантиметра часто и зависело достижение частей его торса. Те же околоротовые мышцы больше любых успехов в позвоночном искривлении позволили еще до девяти лет достать до дальних краев мошонки и немалой площади мятой кожи вокруг ануса. Это области были освоены, отмечены на четырехсторонней таблице в его личном дневнике, затем отмыты от чернил и забыты. Мальчик был склонен забывать точку, стоило коснуться ее губами, будто установление ее доступности само по себе впредь делало для него эту часть нереальной, существующей в каком-то смысле только в четырехсторонней таблице.

Однако на одиннадцатом году совершенно и изощренно реальными оставались те части, к каким он еще даже не приступал: области груди над малой грудной мышцей и нижней области горла между ключицей и верхней подкожной мышцей, а также гладкие и бесконечные плоскости и просторы спины от ягодиц и выше (исключая боковые части трапециевидной и задней дельтовидной мышц, достигнутых в восемь с половиной).

Четыре разных лицензированных врача показали под присягой, что стигматы баварского мистика Терезы Нойман представляли собой корковидные дермальные структуры, медиально пронизывавшие обе ее ладони. О дополнительной способности Терезы Нойман солнцеедения письменно свидетельствовали четыре францисканских монашки, посменно следившие за ней с 1927-го по 1962 годы и подтвердившие, что Тереза почти тридцать пять лет прожила без каких-либо жидкостей и еды; ее единственный зарегистрированный образец экскрементов (12 марта 1928 года) состоял, как показал лабораторный анализ, лишь из слизи и эмпиревматической желчи.

Бенгальский святой, известный последователям как Прахансата Второй, впадал в медитативные песнопения, во время которых его глаза выходили из глазниц и парили над головой, держась лишь на твердой мозговой материи, и затем начинали (т. е. это парящие глаза начинали) ритмически стилизованные круговые движения, напоминавшие, по описаниям западных очевидцев, танец четырехликого Шивы, загипнотизированных змей, сплетенные генетические спирали, противопоставленные восьмерочные орбиты галактик Млечного пути и Андромеды вокруг друг друга на периметре Местной группы или все (предположительно) и сразу.

Исследования человеческой альгезии установили самые чувствительные к болевому воздействию скелетно-мышечные структуры: надкостница и суставные капсулы. Жилы, связки и субхондральная кости считаются значительно чувствительными к боли, тогда как чувствительность мышц и кортикальных костей определена как умеренная, а суставного и волокнистого хряща — как слабая.

Боль — переживание целиком субъективное и потому «недоступное» как диагностический объект. Дополнительно осложняет оценку и фактор психотипа. Впрочем, как правило, наблюдение за поведением пациента, испытывающего боль, в некоторой степени показывает (а) интенсивность боли и (б) способность пациента с ней справиться.

Среди распространенных заблуждений о боли есть следующие:

Критически больные или смертельно раненые всегда испытывают интенсивную боль.

Чем сильнее боль, тем больше масштаб и тяжесть травмы.

Тяжелая хроническая боль — симптом неизлечимой болезни.

На самом деле критически больные или смертельно раненые пациенты не всегда испытывают интенсивную боль. Также наблюдаемая интенсивность боли не прямо пропорциональна силе или тяжести травмы; эта корреляция зависит и от целости и функциональности в пределах установленных норм «путей боли» антелатеральной спинно-таламической системы. Вдобавок характер пациента-невротика может усилить ощутимую боль, а стоический или выносливый тип личности снижает ее воспринимаемую интенсивность.

Его никто и никогда не спрашивал. Отец просто считал его эксцентричным, но очень натренированным и гибким ребенком, слишком близко к сердцу принявшим нотации Кэти Кессинджер о позвоночной гигиене, как принимают что-нибудь близко к сердцу другие дети, и теперь изгибавшим и тренировавшим свое тело, что в сравнении с другой странной сердцемагией детей смотрелось предпочтительней прочих расхолаживающих или пагубных фиксаций, что шли на ум отцу. Отец — предприниматель, продававший по почте мотивационные кассеты, — работал в домашнем офисе, но часто уезжал на семинары и таинственные вечерние продажи. Семейный дом, стоявший лицом к западу, был высоким, узким и современным; он напоминал половину двухэтажного таунхауса, неожиданно потерявшую вторую половину. У него был алюминиевый сайдинг оливкового цвета, а стоял он в тупичке, на северной стороне которого находилась боковая калитка кладбища, третьего в о́круге по размерам, чье название было сплетено из кованого железа над главными воротами — но не над той боковой калиткой. Слово, приходившее на ум отцу при мысли о ребенке, — «исправный» что его самого удивляло, так как было довольно устаревшим и непонятно откуда бралось, когда он думал о мальчике там, под дверью.

Доктор Кэти, которая иногда принимала мальчика для дальнейшей профилактики грудного позвонка, суставов и передних ветвей спинальных нервов и была не чудилой или халтурщицей с практикой в торговом центре, а просто доктором хиропрактики, верившей во взаимопроникающий танец позвоночника, нервной системы, духа и космоса как единого целого — во вселенной как бесконечной системе нейронных связей, где пиком эволюции является организм, способный осознавать как себя, так и вселенную одновременно, так что человеческая нервная система стала средством вселенной для самосознания и посему «-доступности», — так вот доктор Кэти считала своего пациента очень тихим мальчиком-интровертом, отреагировавшим на травматичное смещение Т3 такой приверженностью позвоночной гигиене и нейродуховной цельности, что может выдавать и призвание к хиропрактике как итоговой карьере. Это она подарила мальчику его первые сравнительно простые руководства по растягиванию, а также перепечатки знаменитых нейромышечных диаграмм Б. Р. Фосета (©1961, Колледж хиропрактики в Лос-Анджелесе), из которых мальчик смастерил свободностоящую четырехстороннюю картонную таблицу, что словно находилась на страже его кровати без подушки, когда он спал.

Вера отца в ОТНОШЕНИЕ как всеобъемлющую детерминанту ВОЗВЫШЕНИЯ оставалась неколебимой с его пубертатного возраста — именно в то неловкое время он открыл для себя работы Дейла Карнеги, а также фонда Уилларда и Маргериты Бичеров и воспользовался этими прикладными философиями, чтобы укрепить уверенность в себе и повысить социальное положение — это положение вместе со всеми межличностными контактами и случаями, служившими его подтверждением, еженедельно отмечались на таблицах и графиках, которые висели для удобства пользования на обратной стороне двери гардероба в его спальне. Даже условным и втайне измученным взрослым отец по-прежнему неустанно трудился над тем, чтобы поддерживать и укреплять свое отношение и тем самым влиять на возвышение в личных достижениях. Например, к зеркальцу в аптечном шкафчике ванной, где он, как правило, не мог их не перечитывать и не усваивать во время утренних омовений, были приклеены такие вдохновляющие максимы, как:

НИКАКАЯ ПТИЦА НЕ ЗАЛЕТИТ СЛИШКОМ ВЫСОКО, ЕСЛИ ОНА ЛЕТИТ НА СОБСТВЕННЫХ КРЫЛЬЯХ — БЛЕЙК [173]

ЕСЛИ МЫ ПОТЕРЯЕМ ИНИЦИАТИВУ, то СТАНЕМ ПАССИВНЫМИ — ЖЕРТВАМИ ВНЕШНИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ — ФОНД БИЧЕРОВ

ДЕРЗНИ ДОСТИЧЬ! — НАПОЛЕОН ХИЛЛ

НЕЧЕСТИВЫЙ БЕЖИТ, КОГДА НИКТО НЕ ГОНИТСЯ ЗА НИМ — БИБЛИЯ [174]

НА ЧТО БЫ ТЫ НИ БЫЛ СПОСОБЕН, О ЧЕМ БЫ ТЫ НИ МЕЧТАЛ, НАЧНИ ОСУЩЕСТВЛЯТЬ ЭТО. СМЕЛОСТЬ ЗАКЛЮЧАЕТ В СЕБЕ ГЕНИАЛЬНОСТЬ, ВОЛШЕБСТВО И СИЛУ. НАЧНИ СЕЙЧАС! — ГЕТЕ [175]

и так далее, десятки или порой даже под сотню вдохновляющих цитат и напоминаний, аккуратно напечатанных заглавными буквами на маленьких полосках бумаги размером с предсказания из печенек и приклеенных на зеркало в качестве письменных напоминаний о личной ответственности отца за то, сможет ли он отважно воспарить, — иногда так много полосок и кусочков скотча, что в зеркале над раковиной оставалась всего пара щелок и отцу приходилось чуть ли не всему изгибаться, чтобы хотя бы побриться.

С другой стороны, при мыслях о себе отцу мальчика на ум всегда незваным приходило слово «измученный». Диагностировать эти тайные муки — чьи причины он воспринимал невозможно запутанными, переменчивыми и охватывающими как обычное мужское половое влечение, так и крайне аномальные личные слабости и отсутствие хребта, — во многом было очень даже просто. Женившись в двадцать на женщине, о которой он знал всего один факт, будущий отец почти сразу же нашел супружескую рутину утомительной и удушающей; а чувство монотонности и сексуального обязательства (в противоположность сексуальным достижениям) порождало в нем ощущение сродни почти что смерти. Уже новобрачным он начал страдать от ночных кошмаров и просыпаться от снов о каком-то ужасном давлении, когда нельзя ни двинуться, ни вздохнуть. Отец знал, что для толкования этих снов не надо быть психиатрическим Эйнштейном, и через почти год внутренней борьбы и сложного самоанализа сдался и начал встречаться с другой, в сексуальном смысле. Эта женщина, с кем отец познакомился на мотивационном семинаре, тоже была замужем, с собственным маленьким ребенком, и они согласились, что это налагает на их роман разумные пределы и ограничения.

Впрочем, в скором времени отец нашел и эту другую утомительной и гнетущей. Из-за того, что они жили разными жизнями и даже не знали, о чем поговорить, секс стал казаться обязательным. Это как будто слишком давило, портило секс. Отец попытался нажать на тормоза и встречаться с ней реже, после чего и она в ответ как будто стала не такой заинтересованной и доступной, как прежде. Тогда-то и начались мучения. Отец начал бояться, что женщина с ним порвет — либо чтобы возобновить моногамный секс с мужем, либо чтобы увлечься другим. Из-за этого страха, совершенно тайной и внутренней муки он снова стал с ней встречаться, хотя ненавидел ее все больше и больше. Короче говоря, он мечтал расстаться с ней, но не хотел, чтобы она могла расстаться с ним. В ее компании он цепенел, его даже мутило, но без нее отца мучали мысли о том, что она с кем-то другим. Ситуация казалась невозможной, и сны о вывернутом удушении вернулись с новой силой и частотой. Отец (его сыну тогда исполнилось четыре) видел единственное спасение не в расставании с женщиной, с которой завел роман, а в том, чтобы исправно держаться ее до последнего, но при этом начать встречаться с третьей женщиной — втайне и как бы «на стороне», чтобы почувствовать — пусть и ненадолго — облегчение и возбуждение, присущие свободно выбранной привязанности.

Так и начался истинный порочный круг его мучений, когда число женщин, с кем он втайне встречался, обретая сексуальные обязательства, неуклонно росло, но ни одну нельзя было отпустить и ни одной нельзя было дать повод расстаться, хоть каждая все больше и больше становилась лишь поводом для исправной рутинной траты энергии, времени и силы воли перед лицом отчаяния.

Первыми областями радикальной — возможно, даже невозможной — недоступности для губ мальчика стали середина и верхняя часть спины, они бросили вызов гибкости и дисциплине, чем заняли подавляющий процент его внутренней жизни в 3 и 4 классах. А далее, разумеется, словно водопады в конце длинной-длинной реки, лежали невообразимые перспективы достижения шеи под затылком, восьми сантиметров под подбородком, сухожильного шлема затылка и темечка, лба и скуловой дуги, ушей, носа, глаз — а также парадоксальный ding an sich [176] самих губ, достичь которые — словно просить лезвие разрезать самое себя. Эти области занимали в общей затее едва ли не мифическое положение: мальчик почитал их так, что чуть ли не выносил за пределы сознательного намерения. Мальчик не был по характеру нервным (в отличие от него, думал отец), но недоступность последних областей виделась ему столь неизмеримой, что словно отбрасывала тень, омрачая все предприятие, на медленный прогресс к ключице впереди и поясничному изгибу позади, занявший его одиннадцатый год, — сумрачную тень, которая, по мысли мальчика, придавала начинанию торжественное благородство, нежели тщетность или пафос.

Он еще не знал, как, но, на подступе к пубертату, верил, что голова таки станет его. Он таки найдет способ достичь себя всего. В нем не было и намека на то, что можно назвать сомнением, внутри.