У группового менеджера моей группы Аудитов и его жены есть младенец, которого я могу назвать только «лютым». У него лютое выражение лица, лютое поведение, его взгляд над бутылочкой или соской — лютый, устрашающий, агрессивный. Ни разу не слышал, чтобы он плакал. Когда он кушает или спит, его бледное личико краснеет, отчего он кажется еще лютее. В те рабочие дни, когда групповой менеджер приносил его в окружное подразделение с собой, в нейлоновом устройстве на спине, младенец словно катился на нем, как махаут на слоне. Висел, так и излучая власть. Его спина прилегала непосредственно к спине группового менеджера, большая голова лежала у шеи отца и пригибала голову мистера Маншардта в позе классического угнетения. Они складывали зверя с двумя лицами, где одно — спокойное, пресное и взрослое, а второе — несформировавшееся, но все же неоспоримо лютое. Младенец в своем устройстве никогда не дергался и не возился. Его взгляд на всех нас в коридоре, собравшихся в ожидании лифта, был ровным, неморгающим и, казалось, почему-то чуть ли не обвиняющим.

Лицо младенца, как его испытывал я, — в основном глаза и нижняя губа, нос — не больше чем щипок, лоб — молочный и округлый, завиток рыжих волос — тонкий, ни бровей, ни ресниц, ни, на мой взгляд, даже век. Ни разу не видел, чтобы он моргал. Все черты лица — только в намеках. Лица примерно столько же, сколько у кита. Мне оно совсем не нравилось.

В лифте мое традиционное место — часто в середине, сразу за мистером Маншардтом, и по утрам, когда младенец висит на нем, глядя назад, а я таращусь в большие, строгие, свирепо-голубые глаза без ресниц, эти поездки, могу лишь сказать, получаются не самые приятные и часто портят настроение и концентрацию на большую часть дальнейшего рабочего периода.

На третьем этаже, в кабинете мистера Маншардта, для младенца была колыбелька и современный гениальный мобильный комплекс, в котором он в основном и находился, — большой агрегат из тяжелой синей пластмассы и некими качелями или седлом в отверстии посередине, куда младенца сажали в положении между сидячим и стоячим — то есть ножки вытянуты почти прямо, но вес поддерживают качели. Эти ходунки, или игровое место, были оснащены четырьмя толстыми и короткими ножками с пластмассовыми колесиками и задумывались так, чтобы младенец мог передвигаться в нем самостоятельно, хотя и медленно, — примерно по тому же принципу маневрировались наши кресла на колесиках у рабочих мест неловкими толчками ног аудиторов. Однако насколько я видел, младенец отказывался передвигаться или играть с яркими игрушками основных цветов и мелкими интересными безделушками для детского развития, встроенными в отверстия на синей поверхности кольца. Не увлекался он ни матерчатыми книжками, ни самосвалами с пожарными машинками, ни колечками-грызунками из наполненной жидкостью пластмассы, ни хитроумными подвесками-погремушками или игрушками, издающими музыку и звуки животных, если потянуть за шнурок, — чего в его игровой зоне было в изобилии. Он просто сидел, неподвижный и молчаливый, люто глядя на любого аудитора GS-9, кому не повезло войти в маленький кабинет за матовым стеклом нашего группового менеджера в день, когда мистер Маншардт — чья жена была эмансипированной женщиной с собственной карьерой, — приносил его с собой, на что, судя по слухам, получил особое разрешение от директора округа. Поначалу многие GS-9 заглядывали в кабинет под каким-либо надуманным предлогом, стараясь заслужить милость группового менеджера тем, что улыбались и издавали тихие первобытные звуки младенцу, или подставляли ему палец или карандаш — возможно, чтобы стимулировать хватательный инстинкт. Однако младенец лишь пронзал аудитора лютым взглядом, сочетающим напор и презрение, с таким выражением, будто он голоден, а аудитор — еда, но не та. Иногда по детишкам видно, что они вырастут в устрашающих взрослых — этот младенец устрашал уже сейчас. Жутко и некомфортно видеть, как нечто, у чего еще и настоящего человеческого лица нет, тем не менее глядит со столь ярым, пугающим, чуть ли не обвиняющим выражением. Лично я сразу же оставил все надежды сдружиться с мистером Маншардтом через его младенца. Честно говоря, я опасался, что Гэри Маншардт уловит каким-то мистическим, оккультным родительским радаром мой страх или неприязнь.

Личная область на столе в его кабинете была заставлена фотографиями младенца — на половике, новорожденным в акушерском отделении, в ботиночках и крохотной курточке с капюшончиком, голеньким с красным ведерком и лопаткой на пляже, и так далее и тому подобное, — и на всех фотографиях младенец был лютый. Его присутствие вроде бы не мешало исполнению обязанностей Маншардта, по большей части административных и требующих в разы меньше чистой концентрации, чем у его группы Аудита. Впрочем, когда начинался рабочий день, групповой менеджер словно по большей части игнорировал младенца и игнорировался в ответ. Когда бы я ни зашел, я, как ни старался, не мог добиться реакции от младенца. Нейлоновое устройство для переноски висело на крючке рядом с шляпой и пиджаком мистера Маншардта — он предпочитал работать в неформальном виде, очередная прерогатива групповых менеджеров. Иногда в кабинете слегка пахло тальком или мочой. Я не знал, когда ГМ сменял пеленки — или где, — и старался не воображать необходимый порядок действий или выражение младенца в этот момент. Я не мог представить, чтобы сам трогал младенца или чтобы он трогал меня.

Ввиду административной структуры отсека Аудита в о́круге 040(c), групповые менеджеры также по очереди подменяли начальника окружного отдела претензий 1 уровня, из-за чего мистеру Маншардту иногда приходилось снова надевать пиджак и спускаться в одну из кабинок Аудита на втором этаже, где рассерженные НП или их представители жаловались на результаты данного аудита. А поскольку по требованиям § 601 Процедурных правил Службы для претензии к аудиту сам аудитор GS-9 не мог присутствовать на разбирательстве претензии 1 уровня, данный аудитор был логичным кандидатом для того, чтобы мистер Маншардт подошел к его/ее столу и попросил временно перенести свои рабочие материалы в кабинет группового менеджера и присмотреть за младенцем, пока мистер Маншардт улаживает, собственно, претензию 1 уровня.

В свое время настал день, когда подали жалобу на результаты моего аудита и была «очередь» мистера Маншардта в офисе претензий Поста. И как нарочно, жалобу подали на выездной аудит, когда я почти восемь дней провел в «Цветах что надо» — маленькой семейной S-корпорации со специализацией на составлении и доставке букетов для публичных мероприятий, где настолько вопиюще раздули вычеты формы А, Е и G в форме 1120 на все от амортизации и порчи до оплаты труда работникам, что я был вынужден, — несмотря на ужасную и многолетнюю сенную лихорадку, — заодно провести аудит и последних двух лет и исправить их формы J и строки 33 в 1120-х с большим перевесом в пользу минфина. Поскольку выездной аудит проводился непосредственно по директиве формы 20 из Регионального инспекционного центра и поскольку все исправления, штрафы и проценты, возложенные на «Цветы что надо», могли бы с легкостью превзойти способность НП их оплатить без рассрочки, жалоба не стала поводом для удивления или тревоги, в чем меня и заверил мистер Маншардт отсутствующе добрым тоном, свойственным его управленческому стилю. Но раз претензию 1 уровня требовалось разбирать в конторе адвоката «Цветов что надо» на Декалб-стрит в центре — по прерогативе некоторых категорий аудируемых лиц по § 601.105 ППС, — мистеру Маншардту предстояло отсутствовать на рабочем месте несколько часов, а мне, в свою очередь, — провести продолжительное время в кабинете группового менеджера в обществе его лютого и пугающего младенца, которого можно было взять с собой на выезд 1У только при условии, если бы у Маншардта и представителя аппелянта давно установились дружеские отношения, каких, по его словам, у него с адвокатом «Цветов что надо» [168] как раз, к сожалению, и не было.

Кабинеты групповых менеджеров — единственные полностью изолированные рабочие места в отсеке Аудитов на третьем этаже, даже с дверями, дарующими роскошь уединения. Но сами кабинеты не большие, у Маншардта — пожалуй, максимум три на три метра, с широкими матовыми окнами с двух сторон — тех сторон, что не примыкали к структурным, несущим стенам здания, — двойным латунным крючком для одежды, флагом США и флагом с печатью и девизом Службы на сложном флагштоке в углу, а также портретами комиссара Налоговой службы из Трех Шестерок и нашего регионального комиссара, заседавшего на другом конце города. Стол Гэри Маншардта — деревянный, в отличие от тесных безликих металлических столов группы Аудита, — со всеми тингловскими лотками и отделениями занимал в кабинете почти все место, не уступленное младенцу, а также большому многоуровневому мольберту, где все групповые менеджеры отображают как текущую загрузку своих аудиторов, так и — в известном всем чарльстонском коде, предписанном ДО [169],— дела, исправления и недостатки каждого GS-9 в текущем квартале. Там работал кондиционер.

И все же теперь мне говорят, что все это не имеет непосредственного отношения к делу, чья суть такова: вообразите себе мое удивление и неловкость, когда, перенеся свой чемодан, куклу-перчатку добермана, табличку с именем, шляпу, личные вещи, служебный блокнот, одноразовую картонную папку с перфокартами Холлерита, распечатки М1, записки 20, формы 520 и 1120, пустые бланки и как минимум две толстые папки с документами для сверки и бланками запроса чеков в кабинет группового менеджера и — стараясь как можно меньше коситься на строгого младенца, все еще в обеденном слюнявчике, сидящего/стоящего в его круглом пластмассовом игровом месте, обсасывая заполненное жидкостью колечко с не могу выразиться иначе, кроме как созерцательным или задумчивым видом, — как раз восстановив концентрацию, чтобы организовать предварительный список запросов на чеки и вспомогательную документацию у подрядчика, выпускавшего и присоединявшего закаленные ручки гальванизированных ведер в данвиллском «Мидстейт Гальваникс Ко», я услышал узнаваемо взрослый звук прочистки горла, хотя и чрезвычайно высокий, словно взрослый вдохнул гелий из декоративного воздушного шарика. Младенец, как и супруга Гэри Маншардта, был рыжим, хотя в его случае из-за крайней бледности и светло-желтой пижамы или джемпера — или как именно называются маленькие и пушистые замшевые комбинезоны на застежках, какие в наши дни покупают для младенцев, — его тонкие кудри и спиральки волос под ярким освещением кабинета казались цвета запекшейся крови, а лютые и сосредоточенные голубые глазки теперь с виду чуть ли не лишились зрачков; а в довершение нелепого кошмара младенец отложил свое колечко-грызунок — довольно аккуратно и осознанно, как взрослый откладывает папку с делом на столе, закончив с ней и готовясь уделить профессиональное внимание следующей, — лежать слюнявой и блестящей возле стоящей бутылочки с вроде бы яблочным соком и по-взрослому сложил крошечные ручки перед собой на ярко-синей пластмассе игрового места [170], в точности как мистер Маншардт, мистер Фардель или любой другой групповой менеджер или помощник директора округа складывал перед собой на столе руки со сплетенными пальцами, обозначая, что ты и дело, которое привело тебя в их кабинет, теперь завладели их безраздельным вниманием, затем снова прочистил горло — поскольку в первый раз это и вправду он, младенец, как любой ГМ, прочистил горло с намеком на нетерпение, чтобы привлечь мое внимание и в то же время подспудно упрекнуть меня за то, что ему пришлось дополнительно привлекать внимание, будто я замечтался или погрузился в себя, отвлекшись мыслями от какой-то насущной задачи, — и, люто глядя на меня, произнес — да, высоким голосом и с дефицитом некоторых звуков, но вполне разборчиво:

— Ну?

Сейчас видится вероятным, что именно из-за первоначального шока — моей, так сказать, сконфуженности от того, что ко мне по-взрослому обращается младенец в подгузниках и обслюнявленной пижамке, — я ответил так же, как отвечал на любое нетерпеливое «Ну?» руководителей Службы, действуя, так сказать, на автоматическом пилоте:

— Прошу прощения? — сказал я, и мы уставились друг на друга над соответствующими деревянной и аляповато-синей поверхностями и через метр-полтора флуоресцентно освещенного воздуха между нами, уже одинаково сложив перед собой руки и сплетя пальцы: взгляд младенца — люто нетерпеливый, в одной ноздре от дыхания появлялся и исчезал маленький бежевый сгусток слизи, глазки — без ресниц, орбит или доньев, губки — сложены, словно в размышлении, как поступить со мной дальше, пузырик в бутылочке сока медленно, вальяжно поднимался к поверхности, ее выдающийся сосок — бурый и блестящий от недавнего использования. И это мгновение зависло, столь безграничное и растянутое, причем позыву самому прочистить горло воспрепятствовал страх показаться дерзким, — и именно в этот как будто нескончаемый интервал ожидания я осознал, что уступаю младенцу, уважаю его, передаю ему полную власть и посему жду, терпеливо, в этом маленьком отцовском кабинете без теней, зная, что отныне я подчиняюсь этому устрашающему белому существу, впредь я — его инструмент или орудие.