Шинн был долговязым, с очень светлыми, мягкими, как у младенца, волосами, спадающими кудрями, как у ранних битлов. Человек, севший рядом в фургоне Налоговой, вышел из «Рыбацкой бухты» с несколькими другими ждать фургона на обочине под пастельным рассветом. Этот приторный сырой тяжелый воздух летних рассветов. Все с бейджиками Службы знали друг друга и разговаривали между собой. Кое-кто отпивал из чашек или курил сигареты, затоптанные, когда показался фургон. У одного были бачки и ковбойская шляпа, которую теперь, в фургоне, он снял в двух рядах позади. Кто-то читал газету. Кое-кому в салоне было под пятьдесят. Окна открывались наружу, а не опускались в дверь; странный был фургон, скорее маленький угловатый грузовичок с приваренными сиденьями.
Он делал остановки у двух других жилкомплексов вдоль Селф-Сторадж-паркуэй; у одного помедлил несколько минут, видимо, опережая график. На Шинне была светло-голубая сорочка. В беседах за ним среди прочего кто-то говорил кому-то еще, что если сделать маленький надрез посередине края ногтя пальца, то он не будет врастать. Кто-то громко зевнул и мелко содрогнулся.
Человек рядом с Шинном — их ляжки соприкасались с разным давлением, когда фургон слегка покачивался на разболтанных подвесках, — читал дополнительную брошюру к IRSM, но названия Шинн не видел, потому что сосед был из тех, кто, чтобы читать, складывает брошюры до маленького квадратика. На его коленях лежал маленький рюкзак. Шинн подумал, не представиться ли; он не знал, чего в таком случае требует этикет.
До этого Шинн стоял на обочине, пил первую «колу» в первый день на Посту и чувствовал, как его одежда на влажном воздухе разглаживается и слегка оседает, чувствовал ту же жимолость и скошенную траву, что и в пригороде Чикаго, слушал пение потревоженных рассветом птиц в рожковых деревьях вдоль Селф-Сторадж и думал обо всем подряд, и вдруг ему в голову пришло, что птицы, чье чириканье и однообразные песни казались такими красивыми и обнадеживающими по отношению к природе и грядущему дню, на самом деле шифр, известный только другим птицам, и говорили они «Убирайся», или «Это моя ветка!», или «Это мое дерево! Я тебя убью! Убью, убью!» Или еще что-нибудь мрачное, жестокое или самозащитное — возможно, он слушает боевые кличи. Мысль явилась ни с того ни с сего и почему-то испортила настроение.